151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Короли Италии"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 31 декабря 2013, 17:10


Автор книги: Джина Фазоли


Жанр: История, Наука и Образование


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Джина Фазоли

Короли Италии

(888–862 гг.)

Предисловие к русскому изданию

История Италии освещена в нашей стране очень неравномерно, особенно Италии средневековой. Как правило, в книгах и отечественных и переводных авторов (а переводов итальянских работ на русский язык вообще не очень много) предпочтение отдавалось периодам наиболее ярким и судьбоносным: либо поздней античности и раннему средневековью, либо эпохе Возрождения с ее «титанами». То, что оставалось посередине, часто сводилось к истории городов и торговых республик. Значительный пласт итальянской истории, таким образом, выпадал из поля зрения читателей. Книга маститого итальянского историка Джины Фазоли позволяет восполнить этот пробел. Она посвящена едва ли не самому смутному времени в истории средневековой Италии – IX–X вв., когда страну сотрясали междоусобицы, войны за земли и влияние. Такие периоды часто принято называть переломными: в Италии зарождалось то, что принято называть феодализмом.

По накалу страстей и важности происходивших событий период IX–X вв. в истории Италии не уступает всем прочим. Именно тогда, как отмечает автор, решался вопрос – как сложится судьба средневековой Италии, станет ли она независимым государством или подпадет под власть соседних держав. Положение страны на рубеже двух веков было особенно неустойчивым. Северная Италии, ранее бывшая Лангобардским королевством, с конца VIII в. стала частью обширной империи франкского государя Карла Великого. В центральной Италии зарождалось будущее Папское государство. Юг же делили между собой полунезависимые лангобардские князьки и византийцы, которые все еще надеялись когда-нибудь вернуть себе западную часть некогда великой Римской империи. В 843 г. империя Карла Великого была поделена между его внуками, и Итальянское королевство отошло к представителям старшей ветви династии Каролингов. После смерти в 875 г. последнего законного короля Италии (все еще носившего титул императора) Людовика II, а затем в 888 г. и его двоюродного брата императора Карла Толстого итальянцы решили выбрать себе королей не из династии Каролингов. Собственно, с этого времени и начинается повествование Джины Фазоли. В центре внимания автора – вереница итальянских королей, которые сменяли друг друга на троне с 888 по 962 г., роль, которую они сыграли в истории Италии. Блестящий знаток эпохи, исследователь по крупицам собрала сведения об итальянских монархах конца IX–X вв., их внешне– и внутриполитической деятельности. Впрочем, автор уделяет внимание не только итальянским королям. Немало страниц она посвящает и соседям Италии – королям Бургундии, Франции и Германии, стремившимся прибрать к рукам богатое Итальянское королевство. Джина Фазоли мастерски рассказывает о драматических событиях X в., в ходе которых Италия оказалась присоединена к самому большому и могущественному государству средневекового Запада, впоследствии известного под названием Священной Римской империи.

Книга Джины Фазоли представляет собой добротное историческое повествование, цель которого – реконструировать политический ход событий, показать, как вершились судьбы Италии в IX–X вв. Надо учитывать, что историк закончила свою книгу в 1946 году, когда в послевоенной Италии проходил референдум, призванный решить, будет ли Италия монархией или республикой. Вне всякого сомнения, в эпоху сложных политических перемен Джина Фазоли хотела познакомить итальянцев с забытым отрывком из их прошлого. Хочется думать, что такое знакомство не будет лишним и для российского читателя.

Карачинский А. Ю.

Предисловие

В субботу, 11 ноября 887 года, на которую пришелся день св. Мартина, император Карл III приехал в старинный город Трибур, чтобы на следующий день председательствовать на имперском собрании.

Умственная и физическая дряхлость тучного императора уже давно стала для всех очевидной, и, судя по настроениям собравшихся, можно было ожидать бурных обсуждений того, что сделал или не сделал ставший предметом насмешек придворных интриганов государь.[1]

Еще до начала заседания имперского собрания стало известно, что Арнульф Каринтийский, собрав войско из жителей Каринтии и Баварии, пошел в наступление на Трибур. Эта новость не вызвала ни беспорядков, ни сопротивления: приехавшие на собрание сеньоры – миряне и духовенство – поспешили покинуть город. Одни отправились домой, чтобы оттуда следить за дальнейшим развитием событий, а другие поехали навстречу Арнульфу.

Через три дня Карл III оказался в полном одиночестве в своем императорском дворце: без свиты, с несколькими оставшимися верными слугами; не имея ни желания, ни возможности ответить на вызов мятежника.

Бунтарь был торжественно провозглашен королем Германии, а престарелому правителю, практически нищему, пришлось обратиться к нему за помощью. Арнульф великодушно откликнулся на мольбы свергнутого императора, назвавшись его наследником и преемником: но, к его глубокому разочарованию, по прошествии нескольких недель Бургундия, Италия и Франция изъявили желание иметь каждая своего короля, и огромная империя Карла Великого окончательно распалась.[2]


Избрание национальных королей по значимости оказалось равным низложению Карла III. Это событие, подготовленное крупными сеньорами империи, каждый из которых был уверен в том, что проводит собственную политику, в действительности отражало политическую и историческую реальности, превосходившие их личные стремления.

Империя Каролингов изнурила себя попытками совместить сильное централизованное руководство и национальные, региональные, локальные автономии. Конечно, в междоусобицах, которые раздирали империю весь период правления Людовика Благочестивого[3] и закончились договором в Вердене о разделе империи на три независимых королевства, можно было различить отголосок варварских представлений о государстве как о личной вотчине суверена, делимой после его смерти между его сыновьями. Но, прежде всего, напрашивался вывод об индивидуализме, нетерпимости, о политической незрелости аристократии, неспособной понять, что общественный интерес – превыше всех частных стремлений.

На общее происхождение трех королей от Карла Великого, на право живых правителей наследовать усопшим и не оставившим наследников государям ссылались более пятидесяти лет, чтобы скрыть то, что раздел империи уже произошел. Реальное положение дел стало очевидным чуть позже, когда национальные короли один за другим последовали примеру Арнульфа, который, опираясь на свое прямое, хотя и не совсем легитимное, каролингское происхождение, намеревался объявить себя единственным наследником Карла III.

Ни одна страна больше не хотела подчиняться императору, который постоянно находится в пути из одной части своей империи в другую, который всегда, когда его присутствие особенно необходимо, слишком далеко, чтобы предпринять своевременные и решительные меры; который использует ресурсы одной области – людей и деньги – в интересах других регионов. Любой стране нужен свой король: король, который защитил бы ее от внешних врагов, который гарантировал бы порядок в ее пределах, который всегда был бы рядом, готовый помочь в нужный момент.

И все же очарование великого политического творения Карла Великого было все еще столь велико, что все новые короли охотно признали превосходство короля Германии и согласились получить у него разрешение на корону, данную им теми, кто их выбрал. Их биографы постарались оправдать факт избрания требованиями исторического момента, отвергая любое подозрение, любой намек на измену, на предательство, и придумали воистину легендарные мотивы, преобразовавшие совершенную ими подмену свергнутого императора в доказательство их верности его воле или в акт бескорыстной преданности династии.[4]


Немцы и французы тщательно, вплоть до мельчайших деталей изучили судьбы посткаролингских королевств Германии, Франции, Бургундии: итальянцы же не обратили никакого внимания на мимолетную славу независимого королевства Италии, пренебрегли исследованием периода, когда национальная независимость могла бы окончательно окрепнуть, как это произошло в остальных странах, ранее входивших в империю Каролингов.

Тот, кто желает во всех подробностях ознакомиться с историей десяти королей, сменявших друг друга, сражавшихся, заключавших союзы на протяжении семидесяти трех лет независимости Италии, вынужден обращаться к иностранным монографиям, которые по большей части уже устарели, поскольку были написаны в то время, когда еще не вышли в свет критические издания грамот королей Италии.

Вслед за историками раннего Средневековья авторы старых монографий описывают этих королей как «быструю и неясную фантасмагорию», как лишенных индивидуальности безликих марионеток, которыми руководила безымянная толпа неугомонных, мятежных вассалов.[5]

И все же в этих хрониках, пусть даже неполных, в этих грамотах, пусть даже лишенных индивидуальности, вырисовывается образ каждого из этих королей со всеми их провинностями, ошибками, неудачами: образ, который настолько ярок, что практически обретает осязаемую структуру, очертания человеческого тела, отличные от других.[6]

Гвидо Сполетский, расчетливый авантюрист, циничный, но ловкий и даровитый, совсем не похож на Беренгария I, храброго и готового простить оскорбившего его человека, но пасующего перед людьми и обстоятельствами: так же мало похож он и на Арнульфа Каринтийского, германского императора, который появился и исчез, подобно метеору, выказав необыкновенную энергию.

Людовика Прованского, молодого и неосторожного, Рудольфа Бургундского, амбициозного и глупого, нельзя спутать ни друг с другом, ни с Гуго Вьеннским, еще более амбициозным, чем его пасынок, которому он наследовал, но оказавшимся хитрее Улисса. Тем более нельзя сравнивать Гуго с честолюбивым, но упрямым и жестоким Беренгарием Иврейским, постоянно терпевшим крах из-за случайностей, которых, не обладая политическим чутьем, он не мог ни предвидеть, ни понять.

Ламберт, Лотарь, Адальберт, три сына королей, ставших соправителями своих отцов: что у них было общего? Красивый, умный, энергичный, полный искрометного обаяния Ламберт; слабый и болезненный Лотарь; воинственный, упорный интриган Адальберт, испробовавший все пути в надежде обрести потерянное королевство.

Этих королей и императоров окружали женщины, активно вмешивавшиеся в политику: Агельтруда Сполетская, Берта Тосканская, Эрменгарда Иврейская, Мароция, дочь Феофилакта, Аделаида Бургундская.

Три поколения крупных феодалов – непокорных, строптивых, всегда готовых на новые выходки, – вершили судьбы Итальянского королевства. В толпе ясно различимы яркие персоналии епископов: это – Манассия, Адалард, Лиутпранд, Аттон Верчеллийский, Ратхерий Веронский. Выдающиеся личности Пап завершают эту картину: Формоз, Стефан VI, Сергий III, вереница Иоаннов с IX по XII.

А в глубине картины серые неясные массы горожан и крестьян начинали двигаться и защищать собственные интересы, создавать обстоятельства, с которыми будет согласовываться история.

Все эти волнения, интриги и преступления привели к единственному результату: к вмешательству Оттона Саксонского, к возрождению Священной Римской империи и к концу той независимости, на возвращение которой Италия впоследствии потратит девять долгих и трудных веков.


Итак, в книге описана история десяти королей Италии; теперь читателю предстоит решить, удалось ли автору выразить все то, что он, на его взгляд, представил и понял, и, что самое главное, правильно ли он все это понял и представил.

Июнь 1943 г. июнь 1946 г.

Введение

Итальянское королевство: территория, экономика, деревни, города, феодалы. – Маркграфства и знатные семьи.

Среди королевств, входивших в империю Каролингов, Итальянское королевство было государственной единицей, у которой наиболее точно определились границы и характерные особенности. С тех пор как Карл Великий доверил управление этим государством Пипину,[7] его границы не изменялись, и даже во время правления его преемников, добавивших к титулу короля Италии императорский титул, не произошло сколько-нибудь значительных изменений.

Итальянское королевство как таковое, по всей видимости, располагалось в границах древнего королевства лангобардов, а власть короля Италии не простиралась на папское государство. С другой стороны, правители Италии, начиная с Пипина, были не только королями Италии, но и представителями императора, либо же императорами в полном смысле этого слова, в связи с чем они могли и должны были вмешиваться во внутреннюю политику папского государства. Учитывая то, что удаленность папских земель от Рима была достаточно велика, а архиепископ Равеннский стремился к автокефалии, императоры стали особенно часто наведываться в экзархат, который в действительности уже стал частью королевства.

Герцогство Сполето, переименованное в маркграфство Сполето, связывали с королевством гораздо более прочные узы, чем те, что некогда объединяли его с лангобардским государством, а Беневенто, Салерно и Капуя, детища старинного беневентского герцогства, отныне находились в сфере византийского влияния.[8]

В отличие от заальпийских государств, где никогда не было столицы, в которой бы постоянно находились король и органы управления, столица королевства Италии даже во время владычества франков оставалась в Павии, закрепленной в этом качестве при лангобардах. После распада империи Каролингов, в мимолетный период независимости Итальянского королевства, столицу не перенесли; более того, именно в Павии вопрос о законности права на власть часто решался в пользу государя, а не ее завоевателя.

Несмотря на то что события последних лет, начиная со смерти Людовика II,[9] весьма пагубно повлияли на стабильность государственного строя, первым королям Италии достались в наследство еще действующие указы и учреждения, своими корнями уходившие во времена гораздо более древние, чем период правления Каролингов, в лангобардскую или даже в готскую эпоху.[10]

Благодаря долголетнему миру в Итальянском королевстве царило некое подобие благополучия.

Сразу же после лангобардского нашествия государство, безусловно, вступило в нелегкий период своего существования; понесла глубокий урон социально-экономическая структура страны, еще не оправившаяся от ущерба, нанесенного готской войной.[11] Но с течением времени жизнь вошла в свою колею: когда стабилизировались границы и наладились отношения с византийцами и франками, прекратились набеги аваров, которые к тому же ограничивались попытками проникнуть лишь на крайнюю восточную оконечность страны. Начиная с середины VII века многие секторы итальянской экономики возобновили свою деятельность, чему, несмотря на давность лет, можно найти подтверждение в сохранившихся документах.

Деревни вновь заселялись, леса и невозделанные участки земли стали уступать свое место пашням. Торговля вновь ожила, а вместе с ней стали возрождаться ремесла в городах и деревнях.

Вторжение франков в небольшую стратегически важную зону не несло с собой разруху и запустение, следовательно, не могло подвергнуть риску благополучие королевства, а войны, в которых Каролинги боролись за наследство Карла Великого, проходили за пределами Италии. Франкская администрация пришла на смену лангобардской, оставив без изменений и усложнений налоговую систему: франкских, бургундских, баварских сеньоров, попавших в Италию в свите многочисленных правителей из династии Каролингов, одарили землями, владениями, феодами, что, возможно, нанесло ущерб интересам лангобардских аристократов, но отнюдь не повредило большинству населения, которое спокойно продолжило заниматься своими делами.

Из-за незнания даже самых элементарных законов экономики правители не заботились о принятии мер, необходимых для развития сельского хозяйства, ремесленного производства, торговли в стране, а также не предупреждали спонтанные действия отдельных личностей.

Безусловно, серьезным препятствием на пути экономического развития была недостаточная безопасность в государстве: издавшим массу постановлений Каролингам все же так и не удалось установить общественный порядок. Злоупотребления, превышение полномочий, несправедливые поступки со стороны феодалов и королевских чиновников были отнюдь не редки; случаи грабежа и насилия, совершенных малолетними преступниками, – еще более частыми. Но, к счастью, проходимцев всегда меньше, нежели благородных людей, которые, несмотря на страх и нужду, продолжают самоотверженно трудиться, чтобы обеспечить себе и своим семьям средства к существованию; чем, даже не предполагая того, служат интересам общества.

Трудности, с которыми – в конце IX века – приходилось бороться, все же были столь многочисленными, что многие добровольно отказывались от личной свободы для того, чтобы оказаться под защитой какой-нибудь могущественной персоны. Количество вариантов подчинения среди представителей низших социальных слоев в то время постоянно увеличивалось, и все это делалось с единой целью: иметь возможность работать в относительной безопасности.

В сельской местности возникло множество новых деревень, их жители стали осваивать новые земли. Города вышли из периода глубокой депрессии, вновь возвели крепостные стены и понемногу возвращались к жизни, хотя сохраняли практически сельский облик, поскольку участки возделанной или даже нетронутой земли чередовались в них с построенными из простых, порой из простейших, материалов домами вокруг того или иного памятника древнеримской эпохи.

Некоторые города украсились новыми постройками. Жители Павии помимо королевского дворца могли гордиться также крепостными стенами и церквами в количестве сорока четырех. В Милане к старинным памятникам римской эпохи прибавились восхитительные церкви, такие, как церковь св. Лаврентия, построенная из дорогих пород камня и увенчанная золотым куполом. Верона могла похвастаться крепостной стеной с сорока восемью башнями, мраморными мостами, двумя замками.

Вне городских стен уже выросли маленькие поселки, и по обе стороны крепостных укреплений кипела работа ремесленников и торговцев, старавшихся удовлетворить все основные потребности городского и сельского населения, а также стремление знати к роскоши и блеску, которыми она так любила себя окружать.

Сложно сказать, чем ограничивались в своих требованиях низшие сословия; что же до знатных людей, известно, что их дома были украшены коврами, их инкрустированные драгоценными камнями кровати устилали вышитые покрывала, их обеденные столы украшала дорогая посуда. Их шелковые одежды были расшиты золотом, парчовые мантии подбиты мехом, чеканные ожерелья, перстни, пояса, браслеты, мечи, шпоры усыпаны драгоценными камнями. Столь же ценными были и предметы домашнего обихода, которые верующие приносили в дар церквам.[12]

Искусство в том смысле, который придал бы этому понятию грек времени Перикла или римлянин эпохи Августа, – возможно, имело мало общего с этой выставкой сокровищ. Однако нельзя назвать варварским и непросвещенным общество, которое могло рождать литературные тексты, подобные песням моденской школы, веронезским ритмам, поэме в честь Беренгария. С другой стороны, не стоит извращать, как это делают моралисты и проповедники, значение и цель всего этого драгоценного великолепия: в отличие от сеньоров и купцов Возрождения, средневековая знать украшала себя и свой дом драгоценными украшениями и утварью лишь потому, что это был наиболее простой и практичный метод создания запаса ценного материала, который можно было бы впоследствии использовать в случае необходимости.

Уместность подобных мер предосторожности должна была показаться очевидной прежде всего знатным людям, которые, в отличие от итальянских сеньоров, не были рождены в этой стране, а были переселены в нее как господа и управители. Итальянские феодалы имели баварское, бургундское, рипуарское, салическое происхождение. Они постоянно контактировали со своими родными племенами, которые обитали в старинных селениях в долинах Мааса, Мозеля, Рейна, Дуная. Кроме того, высшее духовенство также по большей части состояло из чужестранцев, а мелкая знать была родом из заальпийских земель.

Никто пока не укоренился в Италии, никто еще не начал связывать свою счастливую или злую судьбу со страной, в которой жил; поэтому, как только представлялась такая возможность, каждый охотно отправлялся по ту сторону Альп. Этим объясняется, почему итальянские – лишь по названию – феодалы возвращались к своим королям в заальпийские земли, откуда они были родом – и о чем они никогда не забывали. Кроме того, становится понятно, почему эти феодалы оказывались способны только на кровопролитие во время междоусобных войн и не были в состоянии защитить государство, пребывание в котором они не переставали считать временным.[13] Города и укрепленные деревни смогли бы обороняться самостоятельно. Горожане никогда, даже в самые тяжелые годы лангобардского владычества, не теряли права на участие в управлении городскими делами. Они любили то место, где родились они сами, их дети, где должны были родиться их внуки, и эта слепая собственническая любовь сделала их способными на самопожертвование и на героические поступки, недоступные пониманию знати.


В среде феодалов конца IX века некоторые семьи выделялись особой знатностью, как, например, Бернардины, потомки Бернарда, короля Италии и племянника Карла Великого.[14] Некоторые другие семьи примечательны в силу той роли, которую они сыграли в произошедших чуть позже немаловажных событиях, например, Манфреды, переехавшие в Италию во время правления Карла Лысого вместе с герцогом Бозоном, жена которого была их родственницей.[15] Род Ардуинов появился в Италии недавно и еще не был особенно влиятельным.[16] Знатные семьи, члены которых чуть позже станут творить историю Северной Италии – Аттоны, Алерамы, Отберты, – еще не совершили своего выхода на сцену, где уже не одно поколение блистали многочисленные Суппониды.

Суппон I, родоначальник этого семейства, франк по происхождению, в 814 году был назначен на высокую должность графа дворца. В 817–822 годах он – граф Брешианский, в 822–824 годах – герцог Сполето. Его потомки осели в Сполето, Парме, Бергамо, Брешии, Пьяченце, Реджо. Семья его была настолько влиятельной и авторитетной, что Людовик II предпочел жениться на женщине из этого рода – Ангельберге, – нежели на византийской принцессе.

Семейный союз Ангельберги с императором серьезно повлиял на рост благосостояния Суппонидов, и некоторые авторы полагают, что им было пожаловано ломбардо-эмилианское маркграфство.[17]


Система деления на графства, которую Каролинги ввели в завоеванном Лангобардском королевстве, в свою очередь, преобразилась в систему более крупных территориальных единиц, которые включали в себя несколько графств: в систему маркграфств.

Само понятие «маркграфств», их количество, происхождение, функционирование – одна из наиболее спорных тем в итальянской истории. Не все ученые соглашаются с фактом существования северного, или ломбардо-эмилианского маркграфства, которое включало в себя графства Бергамо, Брешия, Парма, Пьяченца, Аучия, Кремона, Мантуя, Реджо и являлось оборонительным рубежом на пути через Альпы в Ломбардию. Однако все сходятся на том, что три старинных маркграфства: Сполето, Тоскана и Фриули – и чуть позже Иврея – выполняли, как и германские маркграфства, оборонительную функцию. Фриули защищал восточную границу Италии от славян, Тоскана должна была стать препятствием на пути сарацинской атаки с Тирренского моря, Сполето должен был оборонять государство от сарацин и византийцев. Впрочем, эти маркграфства имели ярко выраженный региональный характер, тесно связанный с укоренившейся римской провинциальной традицией. Таким образом, они становились больше похожи не на франкские маркграфства, состоявшие из одного, хотя и протяженного, графства, а на немецкие герцогства: и первые, и последние были не только единицами политического деления, но и, прежде всего, географическими округами.[18]

Являясь по сути своей регионами, маркграфства были весьма органичными и компактными образованиями. Маркграфы крепко держали бразды правления в своих руках, что давало им возможность безнаказанно бросать вызов королям и императорам, выбирать наследников короны и самим претендовать на нее. В свете постоянного роста влияния маркфафств значимость графов уменьшалась день ото дня. Во время смуты последних лет многие графства остались без хозяина, и столь же многие епископы автоматически превратились в представителей и защитников городов, в которых они жили, а деревенская округа оставалась предоставленной заботам мелких сеньоров, не имевших практически никакого веса в обществе именно в силу своего не слишком знатного происхождения.

С момента кончины Людовика II и вплоть до потери Итальянским королевством независимости вершителями политической судьбы Италии попеременно были маркграфы Фриули, Сполето, Тосканы, Ивреи вкупе с оставшимися в живых графами, епископами, архиепископами – прежде всего, миланскими. Только они на королевской ассамблее могли громко заявить о своих требованиях. Что же касается городов, то именитые граждане, которые регулярно и осознанно использовали свое право выносить постановления по сугубо муниципальным вопросам, порой оказывали влияние на политический курс государства, проводя различные локальные акции, но они были не в состоянии наладить и стабилизировать ход итальянской политической жизни.[19]


Самое старинное из трех маркграфство – Фриули – по площади было несколько больше прежнего одноименного герцогства, поскольку простиралось вплоть до Истрии, на востоке включало в себя часть Карниолы, на западе доходило до Адды, а на севере – до Тренто.[20] В 828 году или немного позже Людовик Благочестивый передал его во владение Эверарду, влиятельному франкскому сеньору.

Эверард был отважным воином, сражался со славянами и сарацинами, но до нашего времени дошло больше сведений о его личной жизни, нежели о его ратных подвигах. Эверард, знатный и необыкновенно богатый сеньор, переехав в Италию, не порвал отношения с родной страной, сохранил и передал сыновьям принадлежавшие ему в областях Мааса и Швабии земли. Он взял в жены младшую дочь Людовика Благочестивого Гизелу. У них было девять детей, и, если судить по тем словам, с которыми овдовевшая Гизела обращалась к памяти супруга, их союз был проникнут искренней нежностью.[21]

Будучи глубоко религиозным человеком, Эверард основал несколько церквей и монастырей в родных землях. Особенное внимание он уделял аббатству Сизоен, где впоследствии был погребен и почитаем как святой.[22] Кроме того, Эверард был очень образованным человеком или, по крайней мере, интересовался культурой: он поддерживал отношения с учеными людьми своего времени – Рабаном Майнцским, Артгарием Льежским, Гинкмаром Реймским, – а Седулий Скот посвятил ему некоторые из своих наиболее удачных поэтических сочинений. Но, прежде всего, Эверард известен благодаря своей богатейшей библиотеке, которую в своем завещании разделил между сыновьями.

Безусловно, он был не единственным мирянином, который владел собственной библиотекой в ту эпоху. К сожалению, до наших дней дошел лишь каталог этой библиотеки. Она насчитывала довольно большое количество церковных книг, но рядом с этими книгами, а также грамматическими сочинениями и глоссариями можно было обнаружить собрание франкских, рипуарских, лангобардских, аламаннских, баварских правд, трактатов по военному искусству, собрание constitutiones principum (государственных постановлений), а также сборник императорских указов; компиляцию из Gesta Pontificum (Деяния понтификов) и из Gesta Francorum (Деяния франков). К этим книгам маркграф Эверард постоянно обращался; он высоко ценил их практическое значение и передал их своему первенцу и наследнику Унроху. Ему же он оставил парадные одежды, расшитые золотом, меч, пояс и инкрустированные драгоценными камнями золотые шпоры.

Эверард умер между 864 и 866 годом. Ему наследовал его первенец Унрох, а его второй сын, Беренгарий, отправился во Францию, чтобы вступить в права владения частью оставленного ему отцовского достояния. Помимо маркграфства Фриули Унрох унаследовал земли в Италии. Как и отец, он пользовался благосклонностью Людовика II, доблестно сражался с сарацинами на юге Италии, но очень скоро скончался (874 или 875 г.), и, поскольку от его брака с Авой, дочерью Лиутфрида из Тренто, родилась только одна дочь, маркграфство перешло к Беренгарию, к тому времени вернувшемуся в Италию.

Беренгарий, по всей видимости, родился между 850 и 855 годом, если в 878 году Иоанн VIII повествовал о его цветущей молодости.[23] Выросший в доме Эверарда и Гизелы, образованных и культурных аристократов, которые дружили с людьми еще более высококультурными, Беренгарий не должен был вырасти неотесанным невеждой. По всей видимости, ему по наследству достались дружеские связи его отца в литературной среде, и через некоторое время нашелся поэт, воспевший его деяния в отнюдь не грубых стихах. На политической арене Беренгарий дебютировал, заключив блистательный брачный союз: после возвращения из Франции или, самое позднее, в момент вступления в права обладания маркграфством Фриули он женился на Бертилле, дочери графа Суппона.

Унрохи и Суппониды уже были родственниками; новый союз укрепил связи между двумя знатными семьями и увеличил их влияние.[24]

Вскоре после того, как новый маркграф принял в свои руки бразды правления, император Людовик II умер, не оставив наследника (875 г.). Поиски преемника высшей знатью королевства привели к расколу, который губительно повлиял на политическую ситуацию в Италии.

Часть знати ориентировалась на Иоанна VIII, который от имени папства предложил признать право Каролингов из Франции наследовать Людовику II. Другие последовали за императрицей Ангельбергой, продолжательницей политики мужа, который приветствовал идею наследования престола Каролингами из Германии. Обе стороны не видели возможности прийти к единому решению.

В дальнейшем, во время военных и политических событий, которые повлекла за собой раздвоенность позиции итальянской знати, Беренгарий встал на сторону прогерманской партии и превратился в ее наиболее яркого представителя.

У Беренгария было несколько поводов для благосклонности к Каролингам из Германии: прежде всего, традиционная преданность его рода Людовику II, который предоставил Ангельберге позаботиться о том, чтобы на трон взошел кто-нибудь из германских Каролингов. Местоположение маркграфства Фриули, граничащего с Германским королевством на севере и северо-востоке, заставило его установить с германской правящей династией более тесные личные отношения, нежели с королями Франции. Ведь было весьма целесообразным поддерживать дружбу с ближайшим соседом, который смог бы с легкостью отреагировать на враждебность маркграфа Фриули.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации