Читать книгу "Дассария"

Однажды, когда он уже перестал верить в такую возможность, ему всё-таки довелось вступить в схватку с восставшими ариями. Случилось это в одну из ночей, когда они прошли две трети территории империи царя Александра. Бой длился до рассвета. Почти тысячный греческий отряд, в котором всего одна сотня состояла из бывалых опытных воинов, а все остальные девять сотен были составлены из таких же, как он, новобранцев, был неожиданно атакован превосходящей по численности конницей повстанцев. Спасительным для греков и оттого удивительным было то, что именно в эту ночь, в отличие от всех предыдущих, они не разбивали лагерей, а лишь встали на недолгий отдых, чтобы принять пищу и накормить лошадей. Они бодрствовали, готовясь тут же двинуться дальше. Противник, как позже выяснили греческие полководцы, увидев костры, разожжённые в лагерях, воспринял происходящее по-своему, полагая, что они остановились на продолжительное время. Решив незамедлительно воспользоваться столь благоприятным для себя положением, он в расчёте на внезапность напал, даже не проведя предварительной разведки. Самоуверенное, необдуманное и в итоге ошибочное поведение завершилось для него полным поражением. Столкнувшись с готовыми к бою войсками, отряды ариев сразу утеряли преимущество, на которое рассчитывали без сомнений, отчего сами поначалу настолько сильно растерялись, что даже не заметили, как предоставили противнику возможность быстро передислоцироваться и нанести ответный удар. Ввязавшись в битву, они уже не смогли отступить и довели её до конца, потеряв почти всех своих воинов.

Тимей, часто представлявший себя в сражении, был внутренне готов к нему и воспринимал всё творящееся как нечто уже знакомое, отчего вёл себя уверенно, словно бывалый вояка, хладнокровно сражая врага.

Лишь несколько позже, после того как завершилась битва и наступило затишье, увидев при дневном свете изрубленные и окровавленные тела, став очевидцем пыток и казни захваченных в плен вражеских воинов, в том числе и раненых, он долго не мог успокоиться и что-то невпопад отвечал на вопросы своих военачальников, дрожащими руками держа меч и ножны, так и не сумев вложить полотно в кожух. Всё утро и до самого полудня его рвало, до изнеможения выворачивало наизнанку. А во время совершения обряда сожжения тел погибших собратьев он очень отчётливо ощутил, как что-то в глубине груди вдруг сильно заныло, отдаваясь тупым отголоском по всему телу, сжало в один миг затрепетавшую душу, холодком сковало сердце, не давая ни вздохнуть, ни шевельнуться.

Обычно весёлый и жизнерадостный, с этого самого дня, с этого первого своего сражения, почувствовав в себе какой-то надлом, он вдруг изменился, став молчаливым и замкнутым.

Теперь он уже не имел желания убивать, и даже когда оказался в отряде полководца Феспида при столкновении с саками, случившемся так же в ночное время, как это было в битве с восставшими ариями, он никого из них не сразил и вынужден был только отбиваться, стараясь остаться в живых. Полученному ранению он радовался в душе, так как считал, что забрал его на себя, отведя от кого-то из своих товарищей по оружию.

Иногда он мысленно укорял себя из-за слабости характера, почти граничащей с явной трусостью, но всё же не допускал таким размышлениям развиваться глубже и овладевать всей душой, понимая, что поступи он иначе, опрометчиво, и они смогут уже полностью вытеснить из неё веру в твёрдость духа и достаточную смелость.

В последнее время он стал довольно часто предаваться воспоминаниям о своих родителях, о сестре с братом, причём делал это с искренней любовью к ним, отчего ему становилось гораздо легче, и он сразу ощущал прилив сил.

От воспоминаний о них он переходил к думам о себе и знал, что никогда не подведёт их. Он был уверен в том, что никто и ничто не сможет заставить его уронить честь и опозорить имя.

Несмотря на то что обретённая по своей же доброй воле новая жизнь, как показало время, была трудна, желания бросить всё и вернуться обратно у него пока не возникало. Только одно терзало его сердце: не с кем было посоветоваться о том, как быть дальше, не было рядом человека, с кем можно было бы поделиться своими думами и открыть душу, в чём он нуждался теперь, как никогда, тяготясь одиночеством.

В свободное от несения службы время, дабы как-то разнообразить существование, сменить окружающую обстановку и немного развеяться, он всё же изредка наведывался в город, где с первого взгляда подмечал все произошедшие перемены. Работы по строительству продвигались очень быстро. Всё преображалось и менялось прямо на глазах. Сегодня он решил осмотреть казармы в западном районе, где в одной из них очень скоро должно было разместиться подразделение городской стражи, к которому относился и он. Длинные приземистые кирпичные постройки, которые и являли собой те самые войсковые казармы, находились невдалеке от западных ворот. Часть рабов под присмотром охраны занималась их кровлей. Внутри самих сооружений такими же невольниками велись отделочные работы, близкие к завершению.

Подойдя к одному из охранников, Тимей попросил его показать казарму для размещения стражи. Войдя в широкий дверной проём с распахнутыми створками, он тут же оказался в прохладе и погрузился в полумрак, царящий внутри просторного помещения. Недолго постояв в двух шагах от двери, чтобы пообвыкнуть после яркого света, он вдохнул слегка пыльный воздух и пошёл в глубь строения, оглядывая стены и потолки, обходя перегородки, разделявшие большие квадратные комнаты. Тугие потоки солнечных лучей, проникавшие под наклоном через узкие окна, словно прислонённые к стенам прозрачные столбы, выхватывали на каменном полу ещё не убранные древесные щепы, куски камня и колотого кирпича, ослепляя, рассеиваясь по сторонам, тускло освещая самые дальние стыки и углы. Дойдя почти до середины коридора, Тимей был вынужден остановиться, поскольку идти дальше не мог: весь проход был перекрыт стоящей там открытой повозкой, запряжённой двумя волами, с которой рабы выгружали кирпичные бруски и уносили куда-то дальше. Он не стал ждать окончания этой работы и повернул обратно.

У самого выхода из казармы он заметил сидящего в тени охранника. Расположившись на бревне, тот вытянул ноги, прислонился спиной к стене и, как показалось Тимею, дремал, прикрыв веки. Сквозной ветерок шевелил его длинные светлые волосы. Тимей замер, всмотрелся и узнал того странного глухонемого воина, с которым находился на излечении в одном шатре. Шагнул к нему и присел рядом, осторожно поправив лежавший возле шлем. Охранник, уловив чье-то близкое присутствие, приоткрыл глаза, повернул голову, спокойно скользнул взглядом и вновь отвернулся. Тимею стало неловко за то, что потревожил воина, но он почему-то был рад встрече с этим своеобразным человеком. Отстегнув от пояса фляжку с вином, он откупорил её и протянул мужчине, стараясь поднести ближе к его глазам. Охранник приподнялся от стены, посмотрел на фляжку, перевёл взгляд прямо на Тимея и принял сосуд. Сделав большой глоток, тут же сильно поперхнулся и, возвращая фляжку, выплюнул напиток и утёр губы рукой. Тимей улыбнулся и сам приложился к ней, вливая в себя потеплевшее терпкое виноградное вино. Охранник смотрел с интересом, при этом выпятив нижнюю губу и покачивая головой, словно считал глотки. Юноша провёл ладонью по губам, стряхнув с них винные капли, и вновь предложил напиток воину, но тот мотнул головой, отказываясь от угощения, и продолжал внимательно рассматривать Тимея.

– Я тоже не очень-то часто делаю это. Иногда вино просто необходимо. А вот воды у меня нет. Прости, не взял с собой, – закупоривая посудину и зная, что воин его не слышит, всё же объяснился юноша.

Охранник не сводил с него глаз и, когда он замолчал, недоумённо пожал плечами и пару раз пальцами коснулся мочки уха, давая понять, что глух.

– Я помню об этом, – понимающе кивнул Тимей. – Ты, наверное, меня не узнаешь? Мы с тобой были ранены и находились в одном шатре. Даже лежанки наши были рядом. Правда, я раньше тебя выздоровел.

Желая быть понятым, он повернулся всем телом, вытянул вперёд левую руку и показал на ней большой рубец, затем указал пальцем на правую часть груди воина. Охранник сразу оживился и кивнул в знак того, что тоже вспомнил его.

– Ну вот и хорошо. Видишь, мы с тобой можем общаться. Теперь мы узнали друг друга. Да, это очень хорошо. Как же тебе, наверное, трудно жить приходится! – уже думая о нём и искренне сочувствуя, с грустью прошептал юноша. – Мне, здоровому, и то порой тяжко, но всё же полегче, чем тебе. Я в отличие от тебя и говорю, и слышу. Только меня бы кто услышал и поговорил бы по душам. Ладно, всё равно я рад тебя видеть. Пора мне. Пойду, пожалуй. Не буду больше мешать тебе.

Тимей по-дружески коснулся плеча воина, улыбнулся и поднялся на ноги. Охранник тоже встал, проникновенно глядя ему в глаза. Они немного постояли. Когда Тимей отступил и стал уже разворачиваться к двери, воин приложил ладонь к сердцу и склонил голову. Тимей, совершенно не ожидавший такого отношения к себе и от этого вдвойне тронутый почтительным поведением, на мгновение замер в растерянности, но быстро опомнился и серьёзно произнёс:

– Кто бы ты ни был, ты так же одинок, как и я. Для меня важно, что ты хороший человек и достойный воин.

В ответ также склонив голову, он быстро вышёл из казармы, тут же окунулся в жаркий день и заслонился рукой от ослепительного света. Тимей был уверен, что эта их встреча первая, но не последняя.

* * *

Дассария в эту ночь не мог уснуть, вспоминая каждую деталь общения с молодым греком, который так неожиданно наполнил душевным теплом ушедший день.

* * *

Прошло три дня. Прибывший к Тимею ранним утром вестовой передал ему приказ командующего городской стражей о немедленном прибытии. Тимей быстро собрался и спешно отправился к военачальнику, не зная цели вызова и не имея даже малейшего предположения на этот счёт. Вернулся он уже начальником отряда, в котором и нёс службу, внешне отличаясь от себя прежнего небольшим бронзовым знаком, прикреплённым к плащу на правое плечо. Теперь в его подчинении находились все пятьдесят человек, с кем лишь вчера на равных он заступал в караулы. Поменялся и объект несения дозора. Отныне им стали западные городские ворота.

В полдень, сам не заметив как, он уже стоял перед дверьми казармы, не решаясь войти в них, – боялся, что вчерашнего охранника там не окажется. Ему почему-то очень сильно захотелось ещё раз увидеть этого человека, поделиться новостью о назначении на более высокую должность, угостить вином, теперь уже холодным и почти свежим. Вопреки переживаниям, охранник оказался на месте и, увидев его, приветливо улыбнулся, будто давний знакомый, шагнул навстречу, оглядывая с головы до ног. Они присели на бревно. Охранник взглянул на знак и вопросительно посмотрел в глаза Тимея.

– Вот, я уже командую целым отрядом, – не зная, как это показать, Тимей махнул рукой. – А ведь ты приносишь удачу! Не успел я повстречать тебя, как меня тут же повысили. Да ещё как повысили!

Юноша ткнул рукой в свой знак, сжал кулак и выставил вверх большой палец, что означало «очень хорошо». Поняв, охранник довольно кивнул головой, по привычке выпятив нижнюю губу. Тимей улыбнулся, радуясь простой человеческой реакции. Ему понравилось, что воин сразу заметил маленькое новое отличие. Он ещё не успел и рта открыть, как охранник уже поднялся, надел шлем, показательно поправил свои доспехи и оружие и, испуганно вытаращив глаза, вытянулся, нарочито выражая готовность исполнить любое его приказание. Тимей, видя, с какой подчёркнуто угодливой поспешностью воин сделал всё это, понял весёлое настроение и шутливое поведение и, больше не сдерживаясь, рассмеялся от всей души, задирая по-детски колени, припадая к ним грудью, да так, что на глазах выступили обильные слёзы. Охранник неподвижно стоял и смотрел искрящимися глазами, в широкой улыбке обнажив ровные белоснежные зубы. Когда Тимей, вдоволь насмеявшись, утёр лицо и поднялся на ноги, новый товарищ неожиданно крепко обнял его, затем, быстро отодвинувшись, сжал сильными пальцами его плечи, серьёзно заглянул в глаза, после чего вновь, но уже по-особенному кивнул, почтительно отступил на шаг и склонил голову. Тимей какой-то миг растерянно взирал на него, ещё не зная, как теперь поступить, но уже понимая, что совершённое охранником сейчас и было тем самым настоящим признанием полученного им нового повышения по службе и искренним поздравлением. Всем сердцем Тимей почувствовал благодарность к этому человеку, но по-прежнему не мог сообразить, как выразить её. Выйти из возникшей неловкой ситуации помог охранник, показавший рукой на фляжку.

Они ещё долго сидели, передавая сосуд друг другу, пока не закончилось всё содержимое фляжки. Юноша молчал, ни о чём не думая. Впервые за долгие месяцы ему было хорошо. Душа пребывала в спокойствии, а сердце налилось радостью, словно он побывал среди верных друзей. Уже вечерело, и каждому из них пора было идти по своим делам. Выйдя наружу, они с наслаждением вдохнули чистый воздух. Тимей, прежде чем проститься, указал рукой на себя и городские ворота, что виднелись вдали, тем самым показывая, что отныне он всегда будет находиться там. Охранник кивнул, сжал кулак и выставил вверх большой палец. Они поняли друг друга.

* * *

По прошествии трёх дней начальник отряда охраны, в котором служил Дассария, отвёл его к западным городским воротам и передал начальнику отряда стражи Тимею, пояснив, что, согласно военному списку, имя воина Федон и он призван из небольшого города Берроя, что расположен на юго-западе Македонии. Не подозревавший о просьбе Тимея к командованию, Дассария теперь догадался, почему вдруг его перевели в другую службу, и был доволен, что ещё на шаг оказался ближе к своей цели.

* * *

Шло время, и Дассария, он же Федон, уже знал много греческих слов, каждую ночь повторял их, проверяя свою память, вспоминая всё услышанное за день, сопоставлял с увиденным, складывая по крупицам все полученные сведения, чтобы представить общую направленность действий врага. Теперь он знал имя своего друга и начальника. Из всей добытой и познанной информации он, к своему удивлению, ничего угрожающего сакам не уловил. То, что новый город должен служить греческому царю оплотом мощи и надёжности в этих краях, ни для кого не являлось тайной, было понятно и объяснимо. Накапливаемые здесь войска больше смотрели на восток, нежели в степи кочевников, что подтверждалось постоянными разговорами, ведомыми как простыми воинами, так и военачальниками. Сколько он ни прислушивался, а нигде и ни разу не услышал даже слова о возможном походе в его земли. Более того, всюду всё чаще говорили о предстоящем выступлении будущей весной в страну Индия, что раскинулась за горами, в юго-восточной стороне. Такие сведения радовали его слух, но то огромное количество воинов, которое он видел здесь, невольно настораживало и даже порой пугало, заставляя собирать ещё больше данных, позволяющих быть абсолютно уверенным в отсутствии опасности от такого соседства, исключающих своей исчерпывающей точностью любую возможную ошибку. Он понимал, что для нападения на его земли грекам не нужно так тщательно готовить войска, причём в таком несметном числе, и это убеждало в том, что их царь действительно задумал дальний поход. Теперь, когда он познал столь много о планах и намерениях греков, ему, как никогда прежде, нельзя было допустить даже малейшей оплошности в поведении, дабы не навлечь на себя подозрений и, благополучно покинув эти стены, добраться до родной ставки. Как это сделать, он пока не мог даже представить. Найти хорошего коня не составляло труда. Уйти отсюда незамеченным, пройти многочисленные дозоры – вот что являлось главным и невероятно сложным.

* * *

Тимей, и без того щепетильный в делах службы, отныне относился к ней с удвоенной ответственностью. Помимо того что к этому его обязывало положение начальника, он сам никогда не был сторонником разгильдяйства и вседозволенности. Перемены в судьбе внесли в существование новый смысл, охватив сознание интересным разнообразием, разбудив былую жажду к жизни, наполнив молодую душу бесценным содержанием, дающим шанс начать всё сызнова, но уже более серьёзно, основательно, обдуманно и независимо от пустых излишних эмоций, мешающих истинному познанию как себя, так и окружающего мира. Стражники отряда побаивались молчаливого строгого командира и исполняли все его приказания с молниеносной быстротой и скрупулёзной точностью, значительно повысив качество несения караула, что было доведено до сведения начальства.

Появление в отряде ещё одного новичка, глухонемого воина по имени Федон, весьма странного в своём поведении, которому по неизвестной причине всегда благоволил Тимей, выказывая неподдельную привязанность, в свою очередь, заметно и очень действенно повлияло на настроения всех его подчинённых, которые с этой поры, даже уединившись, не смели подвергать обсуждению его поступки, как это делали довольно вольготно в своём кругу поначалу. Суровый на вид, могучий, всегда решительный в действиях, невероятно выносливый, неприхотливый в быту, дисциплинированный и бдительный, Федон порой вселял в их души трепет, граничащий со страхом. Иногда, когда кто-то из стражников по причине болезни или сильного недомогания не мог надлежаще исполнять свои обязанности, Федон по своей воле, совершенно безвозмездно заменял его, после чего заступал в караул со своей сменой, словно был поистине двужильным. Такое благородное, отзывчивое и истинно мужское поведение стало внушать уважение к нему со стороны некоторых его сослуживцев, и они уже понимали, что только неизлечимый недуг мешает ему быть назначенным на более высокий пост. Своеобразные черты характера и особые данные, которыми он обладал, вызывали у большинства воинов отряда зависть, отчего одни из них, наиболее изворотливые и предусмотрительные, уже неприкрыто заискивали перед ним, стараясь всячески угодить, другие же, не столь хитроумные, боязливо сторонились его, шепча вслед всевозможные бедовые пожелания, но, вспомнив вдруг о его физических недостатках, тут же пугались своих крамольных мыслей, считая, что он уже и так наказан за какие-то свои былые прегрешения, и потому насылаемые проклятия больше не коснутся его и вернутся обратно к ним. Так или иначе, но им приходилось мириться с присутствием в своих рядах этого человека, хотя и не сделавшего никому из них ничего плохого, но разительно отличавшегося своим независимым нравом и гордым существованием, довлевшими над ними и невольно заставлявшими считаться с ним, как ни с кем другим. В созданных для них условиях поведенческим разнообразием они явно не обладали, отчего и помыслы у них были скудными и ограниченными.

Всё свободное время, которого было не так уж и много, Тимей проводил в обществе Федона. Их часто видели прогуливающимися с внешней стороны городских стен, где всегда было безлюдно, тихо и пустынно и куда категорически запрещалось выходить рядовым воинам без сопровождения военачальников. Стражники, взирая на них с высоты укреплений, удивлялись, как эти двое ещё не надоели друг другу, не представляя, как можно общаться с глухонемым. Им были чужды такие отношения, они не понимали, что может связывать нормального полноценного человека с человеком ущербным, с которым просто невозможно изъясняться: ни сказать ему ничего из-за его глухоты, ни услышать от него даже слова из-за его немоты. Кое-кто из числа наиболее любопытных и прозорливых, глядя на эту неразлучную двоицу, подумывал, что их привязанность рано или поздно, но обязательно прекратится. Вот только когда это произойдёт и, самое главное, чем всё завершится, для них оставалось загадкой.

Во время одной из прогулок ближе к закату, взойдя на небольшой песчаный холм, откуда взору предстали необъятные пространства, покрытые дрожащим заревом от красновато-розового отсвета заходящего за горизонт светила, Тимей присел, завороженно вглядываясь в бесконечные дали. Восхищённый увиденным, он обомлел, искренне удивляясь, что столь дивной красоты и невероятных просторов, находясь здесь столько времени, он прежде почему-то не замечал и только лишь сегодня будто прозрел, увидев всё это великолепие. Тимей был тронут до глубины души изумительным зрелищем и по-настоящему поражён своим открытием. Немного успокоившись от охватившего волнения, он обернулся и взглянул на стоящего за спиной друга, но восторга, подобного своему, в его глазах не заметил. Более того, Федон смотрел вдаль, в сторону реки, искрящейся серебром излучины, задумчиво и с какой-то глубокой тоской, словно нечто грустное, бередящее душу проносилось перед его взором. Уловив неладное, Тимей растерянно отвернулся, не желая показывать лёгкого разочарования. Вскоре его спутник присел рядом. Несмотря на наступившую осеннюю прохладу, нагретый за день песок приятно и мягко обволакивал ступни, податливо расплываясь под ними, принимая их в себя, просачиваясь сквозь пальцы и плавно перекатываясь через них, подобно воде.

– На острове, где я живу, всё по-другому, а вот песок почти такой же, как здесь, – взяв пригоршню песка, пощупав его и ссыпая струйкой с ладони, тихо начал Тимей. – Только там кругом вода, не то что здесь. Там совсем всё иначе и рыба другая на вкус. Может, ты тоже это заметил. Я ведь не знаю, далеко ли море от твоего города.

Тимей потянулся, надломил тоненький стебелёк, нарисовал перед собой нечто похожее на небольшое облако, вокруг которого начертил множество волнистых линий и взглянул на Федона. Тот смотрел на рисунок.

– Это мой остров Самос, – пояснил Тимей. – А это море.

Он вывел слово на облаке и посмотрел в глаза друга, пытаясь понять, разобрал ли тот надпись.

Не уловив никакой реакции, он аккуратно стёр рукой написанное и вновь старательно вывел его.

Его друг продолжал тупо смотреть, выпятив по привычке нижнюю губу.

– Федон, ты что, неграмотный? – удивился Тимей. – Я написал название своего острова. Вот видишь – «Самос».

Тот недоумевающе пожал плечами.

– Вот так дела! – уже не на шутку расстроился Тимей. – Может быть, ты просто не знаешь такого названия и никогда не слышал о нём? Тогда смотри, что я напишу теперь…

Он вывел слово «Берроя».

– Ну уж это слово ты точно должен знать!

Федон не изменил реакции.

– Но ведь это название твоего родного города! Ты же там жил. Там живёт твоя семья. Оттуда ты ушёл на войну!

От неожиданности Тимей ещё сильнее разволновался и стал нелепо жестикулировать.

– Так, не понял ты меня. Хорошо. Теперь-то уж наверняка сообразишь…

Он стёр слово и написал «Федон». Никакой реакции не последовало.

– Ну как же так?! Вот я написал твоё имя, а ты даже не кивнёшь. Ты что, Федон, плохо видишь?

Тимей насторожился, внимательнее всматриваясь в глаза товарища.

– На, напиши что-нибудь сам.

Протянув веточку, он опять стёр написанное. Федон взял её, неуверенно повертел в руке, затем сломал, бросил в сторону и как-то с досадой опустил голову.

– Ладно, если не хочешь, не нужно. Ничего страшного не случилось. Только теперь я вообще не понимаю, как рассказать о себе и узнать о тебе. Похоже, твоё ранение сильно навредило тебе, если, помимо потери голоса и слуха, ты ещё и видишь плохо. Как же ты дальше будешь жить и служить? Ведь это невозможно, и с годами тебя поселят с немощными и неизлечимо больными.

Тимею стало жаль друга, такого доброго, сильного и надёжного, но уже не живущего полноценной жизнью.

– А ведь ты, Федон, не намного старше меня. Всего-то, наверное, лет на пять, не больше. У меня сестра и брат примерно на столько же лет старше меня. Как там они все? Ни родители, ни они не знают, где я. Я ведь сбежал на войну. Хотел увидеть мир, может, даже прославиться, а оказался здесь, куда в детстве мечтал попасть гостем. Мой дед, отец моей матери, купец Форкис, когда-то бывал в этих краях, долго жил среди саков. Но это было давно. Его названный брат Дантал тогда правил этими землями. По воле богов теперь и я оказался тут, но мне такое вовсе не по сердцу. Не так я хотел увидеть эти земли. Не так. Не думал я, что выбранная мной дорога приведёт меня сюда с мечом.

Тимей впервые говорил вслух о самом сокровенном. Он сожалел о тех превратностях судьбы, что забросили его в этот край отнюдь не с мирными намерениями. Он очень много слышал об этой земле от матери и сейчас с болью в душе вспомнил о том, что она всегда желала побывать здесь вместе с семьёй.

Не боясь быть услышанным Федоном, уйдя с головой в свои раздумья, он не заметил, как при его последних словах вздрогнул Федон и, резко повернув голову, впился в него удивлённым взглядом.

– Форкис?! Дантал?! – вдруг услышал Тимей чей-то грубый голос, совершенно незнакомый ему.

Быстро сообразив, что рядом нет никого, кроме его друга Федона, Тимей вскочил на ноги и обернулся. От неожиданности он непонимающе уставился на Федона. Не доверять своему слуху он не мог, но и в то, что случилось, пока не очень верилось. Он так и стоял, не смея произнести ни слова. Федон, не отводя от него глаз, также поднялся.

Тимей судорожно схватился пальцами за горло, трогая и разминая его, словно освобождался от застрявшего кома, повёл головой и, пару раз кашлянув, осипшим голосом тихо произнёс:

– Так ты умеешь говорить?

– Да, – на греческом языке ответил тот.

– Ты ещё и слышишь?

– Да.

– Зачем… Почему?

– Я сак.

– Ты сак?

– Да.

– Как… Откуда?

– Мой дед Дантал.

– Ты внук Дантала?

– Да.

– Не может быть!

– Тимей, ты внук Форкиса?

– Да…

– Я плохо знаю твой язык.

– Как имя твоей бабушки?

– Арития… Ортия.

– Верно… Но ведь так не бывает…

– Я не Федон. Я Дассария.

– Дассария?!

– Да.

– Ты царь саков?!

– Да.

– Почему ты здесь?

– Так надо.

– Да. Конечно же. Я, кажется, догадываюсь. У тебя своя цель, – Тимей задумчиво отвёл глаза, устремив взор на реку. – Там твоя земля, и ты решил узнать, куда дальше пойдёт мой царь.

– Да.

– Он пойдёт в Индию.

– Да.

– А как же теперь ты?

– Я пойду туда, – Дассария показал рукой в сторону реки.

– Но ведь… Как ты уйдешь? Это невозможно.

– Я смогу.

– Это опасно. Здесь кругом войска и дозоры.

– Я пройду.

– Ты один здесь?

– Да.

– Невероятно… Но почему именно ты решился на такое?

– Я похож на тебя.

Словно впервые увидев, Тимей внимательно окинул его взглядом с ног до головы и прошептал:

– Верно. Ты не похож на сака.

– Арития, злотые власы, – произнёс Дассария и потрогал свои волосы.

Тимей, глядя на его светлые, отливающие позолотой волосы, понятливо кивнул, затем ненадолго задумался и спросил:

– Когда ты уйдёшь?

– Ты знаешь.

– Я?!

– Да.

– Что ж, хорошо. Дай мне время подумать.

– Я спешу.

– Завтра я дам тебе ответ.

– Да.

* * *

На следующий день до самого полудня Тимея не было ни в казарме, ни у охраняемых ворот. Появился он в сопровождении незнакомого воина с таким же, как у него, отличительным знаком на плече. Тот принял командование отрядом. Дассария, всё это время не видевший Тимея, не находил себе места. Он был очень встревожен столь долгим отсутствием друга и уже корил себя за допущенное вчера откровение, но всё же в глубине души не верил в предательство. Теперь, наблюдая за происходящим, он ничего не понимал. Одно было ясно для него: Тимея отстранили от руководства стражей. По какой-то неизвестной пока причине тот был смещён. Раздосадованный случившимся, Дассария удалился в казарму и прилёг на свою лежанку, обдумывая сложившуюся ситуацию, пытаясь найти выход из неё, но уже готовый ко всему и даже к самому худшему для себя.

Тимей вошёл в казарму далеко за полдень. Дассария, увидев его, присел, напряжённо вглядываясь ему в лицо. Тот неспешно подошёл, недолго постоял, затем устало опустился на соседний лежак, снял шлем, оглянулся по сторонам и, убедившись, что они одни, склонился к нему, улыбнулся и тихо сообщил:

– Царь саков, ты хоть знаешь о том, что ты действительно очень удачлив? Если да, то у тебя есть возможность убедиться в этом в очередной раз. Меня сегодня назначили командовать сотней новичков, следующих на соединение с полководцем Феспидом. Выступаем через день. Тебя я тоже забираю с собой. Мне разрешили.

Для царя массагетов такое изменение в судьбе было ещё одной доброй услугой небес. Тимей быстро восходил по служебной лестнице. Дассария же, в лице глухонемого Федона являясь неизлечимым калекой, в отличие от всех других стражников не представлял особой ценности в военном ремесле и для военачальников никаких перспектив не имел, оттого и был без заминок отдан ими в распоряжение Тимея.

* * *

По воле небес в зарождающемся городе однажды нашли друг друга и с искренним желанием сошлись две родственные души, каждый получая своё от возникшего между ними общения, при этом ни тот, ни другой поначалу совершенно не зная прошлой жизни обретённого друга и не ведая, кем на самом деле он является. Если один был могущественным царём и вершил судьбу целого народа, то второй был всего лишь простым человеком и жил для себя как умел. Дассария, само воплощение мощи, воли и свободолюбивого духа, вдруг с радостью воспринял знакомство с Тимеем, обычным людским творением, заблудшим в своих мечтах.

«Куда устремлены помыслы человека и к чему тяготеет его душа, туда они обязательно приведут его», – думал правитель саков Дассария, глядя на Тимея и воспринимая его совершенно иначе, гораздо уважительнее, нежели прежде.

«Любой человек, будь он даже увечный, но озарённый великой целью, никогда не будет сломлен духом и притягивать к себе жалость», – вспомнив своё отношение к Дассарии в первые дни знакомства с ним и зная теперь, кто он, думал греческий воин Тимей.

* * *

В назначенный день, так и не дождавшись к полудню прихода отряда с ранеными, который всегда направлялся Феспидом, по вечерней прохладе из западных ворот города выступила конница новобранцев во главе с Тимеем. Пройдя дальние дозоры, он повернул на север, где всего в однодневном переходе должен был повстречаться с полководцем Феспидом. Тот, в очередной раз отправив в лагерь изувеченных воинов, дожидался пополнения, вновь направляясь в сакские земли. В полночь Тимей встал на отдых. Проверив все посты и удивляясь тому, что до сих пор не подошёл отряд с ранеными, он вернулся к костру, у которого сидел Дассария.

– Скоро я выведу тебя за пределы охраны, и ты уйдёшь в свои земли, – тихо произнёс он, подкидывая хворост в огонь.

Дассария молча кивнул.

– Я хотел бы навестить тебя потом, до тех пор, пока мы не выступили в поход в Индию. Хотя такое, наверное, теперь уже невозможно. А жаль, было бы очень хорошо увидеться нам снова. Мы ведь с тобой так и не успели поговорить обо всём как следует, лучше понять друг друга и узнать как можно больше о нашем прошлом, – вздохнул Тимей и протянул Дассарии фляжку.