Читать книгу "Хроники разведки: Мир между двумя войнами. 1920-1941 годы"

Глава 3. «Наш человек в гестапо» и некоторые другие

1929 году на контакт с берлинской резидентурой инициативно вышел криминаль-ассистент столичной полиции Вилли Леман, вскоре получивший оперативные псевдоним А/201, а несколько позже – «Брайтенбах». Из Москвы в резидентуру пришла тогда воистину провидческая шифровка, подписанная руководителем Иностранного отдела ОГПУ Меером Абрамовичем Трилиссером:

«Ваш новый А/201 нас очень заинтересовал. Судя по материалам, которые мы уже получили, источник может развиться в очень ценного агента.

Единственное наше опасение – это то, что Вы забрались в одно из наиболее опасных для нас мест, где при малейшей неосторожности со стороны А/201… может прийти много бед».

Вилли Леман действительно стал ценнейшим агентом советской разведки, тем более что вскоре, весной 1930 года, он стал работать по полпредству (то есть посольству) СССР – отныне к нему поступали все полицейские материалы на эту тему, а он готовил по ним сводные доклады. Затем, в конце 1932 года, в тот отдел, где работал Леман, были переданы дела по польскому шпионажу (эта тема представляла для советской разведки особенный интерес); в начале 1933 года в состав отдела вошло контрразведывательное отделение по борьбе с «коммунистическим шпионажем». Когда же 26 апреля того же самого года была учреждена государственная тайная полиция, известная под зловещим наименованием «гестапо», отдел Лемана был переодет в чёрную форму, а через год А/201 вступил в ряды СС. Теперь он выполнял ответственную задачу по контрразведывательному обеспечению военных предприятий рейха. Уж если криминальная полиция считалась «одним из наиболее опасных мест», то что говорить про гестапо?

«Фитин»

Ценность Лемана в Москве поняли сразу. Уже в сентябре 1929 года из Центра в берлинскую резидентуру пришла шифровка: «Ваш новый агент А-201 нас очень заинтересовал… Считаем необходимым проработать вопрос о специальном способе связи с А-201».

В ответ резидентура сообщала: «…опасность, которая может угрожать в случае провала, нами вполне учитывается, и получение материалов от источника обставляется максимумом предосторожностей…»

После отмены номерных псевдонимов (случайная опечатка хотя бы в одной цифре могла привести к тяжёлым последствиям), Лемана стали именовать «Брайтенбахом».

Когда Гитлер пришел к власти в Германии, а Геринг стал главой правительства и министром внутренних дел Пруссии, Леман занял в политическом отделе полиции, преобразованном несколько позднее в гестапо, достаточно прочное положение. Его приметил и даже приблизил к себе «Наци номер два» Геринг. Леман находился при нём в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года, о чём он подробно информировал Василия Зарубина, который тогда поддерживал с ним связь. По просьбе Зарубина (Леман знал его как чешского специалиста рекламного дела Ярослава Кочека, но понимал, что на самом деле он советский разведчик-нелегал) «Брайтенбах» умудрился найти повод, чтобы проникнуть в знаменитую берлинскую тюрьму Моабит (это не входило в его прямые обязанности), дабы убедиться, что вождь немецких коммунистов Эрнст Тельман жив, и выяснить состояние его здоровья. Этот вопрос весьма волновал руководство и СССР, и Коминтерна.

По заданию Центра Леман добыл тексты телеграмм гестапо для дешифровальной службы советской разведки.

«Коротков»

Весной 1931 года на работавшую в «Амторге» Китти Харрис обратила внимание советская внешняя разведка. Сотрудник нью-йоркской резидентуры Абрам Эйнгорн (оперативный псевдоним «Тарас») решил привлечь её к разведывательной работе в качестве связника и спецкурьера внешней разведки в Европе…

На предложение работать на советскую разведку Китти ответила согласием. Ей был присвоен оперативный псевдоним «Джипси» (за время работы в советской разведке Китти пришлось менять псевдонимы более двадцати раз).

Первым местом назначения разведчика-нелегала «Джипси» стала Германия. Здесь ей довелось работать связником вместе с опытными разведчиками Борисом Берманом, Фёдором Парпаровым, Василием Зарубиным, Эрихом Такке и другими сотрудниками нелегальной разведки ИНО ОГПУ. Обстановка в те годы в Германии была напряжённой, в стране набирал силу фашизм. В этих сложных условиях, порой с риском для жизни, Китти десятки раз пересекала границы сопредельных государств, перевозя ценную информацию и документы, секретную почту берлинской резидентуры.

Всего же за всю свою разведывательную биографию Китти пришлось работать более чем с сорока оперативными сотрудниками и двадцатью четырьмя наиболее ценными источниками нелегальной разведки в различных странах. Это был своего рода рекорд.

15 апреля 1932 года Китти уволилась из «Амторга», а 25 апреля на трансатлантическом лайнере «Куин-Мери» отбыла в Европу под видом американской туристки. Из германского порта Бременсхафен она добралась до Берлина, где устроилась в недорогой гостинице. В немецкую столицу Китти приехала за год до прихода Гитлера к власти, ей предстояло работать в нелегальной резидентуре НКВД. Берлин в 1932 году напоминал растревоженный людской муравейник. Повсюду были видны молодчики в коричневых рубашках, множество людей в военной форме. Периодически между коммунистами и нацистами вспыхивали стычки, но полиция явно сочувствовала «наци». В назначенный день, волнуясь, Китти вышла на обусловленное место встречи в табачной лавке. Войдя в неё, она произнесла пароль и, услышав отзыв, успокоилась.

Продавец проводил её в заднюю комнату и попросил подождать. Вскоре появился худощавый человек, назвавшийся Карлом. Он подробно расспросил Китти о том, как она добралась и где устроилась, рассказал об обстановке в стране. В качестве прикрытия нелегальной деятельности разведчик рекомендовал Китти поступить на учёбу в Берлинский университет и подыскать недорогую квартиру в хорошем районе. Она должна понравиться хозяйке дома, завести знакомства с соседями, почтальоном, лавочником, короче, со всеми лицами, которые потенциально могут быть осведомителями полиции, и произвести на них впечатление скромной девушки, всецело занятой учёбой и не интересующейся политикой.

По работе «Джипси» предстояло нелегально перевозить документы в непроявленной плёнке в различные страны. В случае опасности от плёнки необходимо было избавиться, предварительно засветив её. Карл познакомил её с хозяйкой магазина Герди, с которой ей предстояло работать. С Герди они обсудили способ поддержания связи, в том числе вызова на экстренную встречу. Договорились встретиться через две недели. За это время Китти должна была снять квартиру и устроиться в университет.

Она без труда решила обе задачи. В университете Китти изучала немецкий язык, стараясь не демонстрировать его знание. Впрочем, это оказалось не очень сложным делом, поскольку занятия выявили, что она была не в ладах с немецкой грамматикой.

В назначенный день Китти вновь встретилась с Карлом. Он вручил ей небольшой пакет, который можно было легко спрятать в дамской сумочке, и дал задание доставить его в Прагу.

В столицу Чехословакии Китти выехала по своему американскому паспорту и без труда прошла пограничный контроль. В Праге, не заезжая в гостиницу, где на неё могли обратить внимание, она направилась по указанному адресу и без труда нашла нужный магазин. Произнеся пароль и получив отзыв, прошла в комнату за стойкой магазина, где вскоре появился высокий голубоглазый блондин, представившийся Яношем. Ему она передала пакет с документами в непроявленной плёнке. Китти ещё несколько раз ездила в Прагу для встреч с Яношем. Всё проходило благополучно, их встречи и прогулки по городу выглядели естественными и не привлекали внимания посторонних. Однако однажды, передав Яношу почту, она по привычке проверилась и вдруг увидела, что её преследует какой-то подозрительный тип. Китти не растерялась. Зайдя в мясную лавку, она обратилась к мяснику с просьбой проводить её через чёрный ход, объяснив, что к ней, замужней женщине, пристаёт незнакомый мужчина. Хозяин проводил её через проходной двор и объяснил, как найти дорогу.

Всё обошлось благополучно, однако Карл, которому Китти рассказала эту историю, встревожился. Яношу было дано указание прекратить всякую работу и затаиться. Через некоторое время он получил назначение на нелегальную работу в Париж. Китти тоже на всякий случай предстояло сменить маршрут поездок. Эти меры предосторожности диктовались условиями конспирации: Китти перевозила в плёнке документы, имеющие отношение к новейшим образцам вооружений, производимых на знаменитых военных заводах «Шкода». Поскольку торговля оружием всегда связана с большим риском, малейшая оплошность со стороны разведчиков могла привести к серьёзным последствиям для разведки в целом.

В июле 1932 года в Берлин приехал новый сотрудник резидентуры Василий Рощин. В Германии он находился с паспортом на имя Туманова и отвечал за связь с нелегальными резидентурами. С Рощиным Китти встречалась в Харбине. В Берлине Рощин создал паспортно-техническое бюро, которое обеспечивало документами разведчиков-нелегалов. Такой же «липовый» паспорт на имя Элеоноры Дэвис, уроженки Чикаго, был выдан Китти для выполнения очередного задания, связанного с поездкой в Париж.

Её первая поездка в Париж состоялась в декабре 1932 года. Поскольку в сумочке Китти был поддельный паспорт, на этот раз она сильно волновалась. Однако всё обошлось вполне благополучно. Поезд прибыл в Страсбург в два часа ночи, и полусонный жандарм, войдя в купе, молча проштамповал паспорт Китти. В столице Франции, встретившей её дождем и мокрым снегом, Китти разыскала нужный ей адрес. В кафе она отдала коллеге почту, получила обратное письмо и без приключений добралась до Берлина.

В Берлине хозяйка дома рассказала Китти по секрету, что на днях полицейский интересовался, на какие средства живут квартирующие у неё иностранные студенты. Это сообщение встревожило резидента «легальной» резидентуры Бориса Бермана. Было решено, что Китти вернётся в Нью-Йорк, чтобы сделать ряд денежных переводов от имени своей семьи на её имя в Берлин. В Нью-Йорке она побывала в начале 1933 года, посетила могилу отца, встретилась с родственниками и вновь возвратилась в Германию, где её ожидали неотложные дела.

В Германии в тот период действовали две нелегальные и одна «легальная» резидентура, которая руководила их работой. Связь с Центром нелегалы поддерживали через связников, и поэтому Китти приходилось выезжать в различные страны. Берлинская резидентура ИНО ОГПУ сумела наладить работу по добыче документальной информации о внешней и внутренней политике германского правительства, деятельности спецслужб и разведки МИДа. Эта информация, перевозимая Китти в непроявленной плёнке, высоко оценивалась в Центре.

Однажды в канун Рождества 1932 года Китти по приглашению своего сокурсника, англичанина Джона Смита, члена фашистской партии Англии, возглавляемой Мосли, попала на вечеринку нацистов. Один из них доверительно сообщил собравшимся, что крупнейшие германские промышленники и финансисты решили поддержать Гитлера на предстоящих выборах и что 19 ноября они вручили престарелому президенту Гинденбургу петицию, в которой потребовали передать всю полноту власти в стране фюреру нацистской партии. Нацист хвастливо заявил, что в начале 1933 года власть будет в руках Гитлера. Эта информация, полученная от Китти, была доложена в Центр и получила его высокую оценку. ‹…›

Предсказание нациста, сделанное в канун 1933 года, сбылось. Ошибся он всего на один месяц. 30 января 1933 года рейхсканцлером Германии стал бесноватый фюрер нацистов Гитлер. В марте начались преследования коммунистов, евреев и других противников нацистов. Социал-демократы, дружно голосовавшие в рейхстаге за запрет компартии Германии и лишение коммунистов депутатских мандатов, вскоре сами стали объектом преследования со стороны нацистов. В результате берлинская резидентура внешней разведки лишилась многих своих надёжных агентов. Ряду сотрудников «легальной» и нелегальных резидентур, в основном еврейской национальности, пришлось срочно покинуть Германию.

В декабре 1933 года резидентом нелегальной разведки в Берлине был назначен опытный разведчик-нелегал Василий Зарубин. В Германии он работал вместе с женой, опытной разведчицей-нелегалом Елизаветой Зарубиной (оперативный псевдоним «Эрна»). Зарубин принял энергичные меры по перестройке нелегальной работы и обеспечению её безопасности. Он восстановил связь с сотрудником гестапо Вилли Леманом («Брайтенбах»). От него начала поступать информация о провокациях гестапо в отношении сотрудников советских представительств в стране. Благодаря этой информации разведка не знала провалов в своей работе. Ценная информация поступала и от других источников резидентуры в МИДе Германии, промышленных корпораций, ряда иностранных посольств. Китти предстояло обеспечивать бесперебойную доставку этой информации в Москву.

Приехав в Берлин и устроившись, Китти пришла на старую явку – знакомую ей табачную лавку. Здесь она встретилась с «Эрной», с которой подружилась на всю жизнь. «Эрна» поставила перед Китти задачу установить контакт с агентом «Наследство», работавшим в германской фирме «Бамаг» и снабжавшим советскую разведку ценнейшей технической информацией. На встречи он обычно выходил вместе со своей женой.

В назначенный день Китти вышла на встречу в берлинском зоопарке Тиргартен и уже издалека увидела семейную пару. Присела к ним на скамейку и, обменявшись паролями, получила пакет с документальной информацией, который затем благополучно передала «Эрне». Работа «Джипси» с «Наследством» вошла в регулярный режим. Всё шло хорошо, но вдруг агент перестал выходить на встречи. Встревоженный Центр поручил резидентуре выяснить его судьбу. Китти посетила агента и выяснила, что он жив и здоров, в поле зрения гестапо не попадал. Свой разрыв с советской разведкой он объяснил тем, что на полученное от неё денежное вознаграждение построил загородный дом и теперь ни в чём не нуждается.

После переписки с Центром было решено восстановить связь с этим ценным источником технической информации, имевшей оборонное значение. «Эрна», зная, что жена «Наследства» Гертруда неравнодушна к деньгам, поручила «Джипси» перехватить её где-нибудь в городе по дороге в магазин. Несколько дней Китти поджидала Гертруду в самых различных местах и наконец встретилась с ней. В результате беседы выяснилось, что в связи с покупкой дома супруги весьма стеснены в средствах и хотели бы продолжить сотрудничество с советской разведкой. Контакт с агентом был восстановлен, и за период сотрудничества он получил за переданную информацию 35 тысяч марок, что по сегодняшнему курсу соответствует примерно 350 тысячам долларов США.

«Кембриджская пятёрка»

Самой влиятельной фигурой в довольно многочисленной тогда уже советской колонии в Берлине был торгпред СССР – некто Давид Канделаки, он пользовался даже большим весом, нежели полпред Яков Суриц. О причине этого влияния Коротков узнал лишь спустя много лет. Дело в том, что через посредство президента Рейхсбанка и одновременно рейхсминистра экономики Ялмара Шахта Канделаки поддерживал сверхсекретные контакты Сталина (они были лично знакомы ещё по Кавказу) с высшим руководством Германии, включая самого Гитлера. «Доверие» вождя дорого обошлось торгпреду: после одного из конфиденциальных докладов в Москве Сталину он был расстрелян. ‹…›

Новых вербовок в этот период сотрудники резидентуры не производили, даже если перспективные источники информации, как говорится, сами плыли в руки. На то было строгое указание сверху. Объяснение странному решению было найдено спустя много лет: Сталин тогда полагал, что через Канделаки удастся договориться с Гитлером, а потому не хотел раздражать фюрера интенсивностью разведки. Следующий период подобного затишья ещё раз наступит после заключения «Пакта Молотова – Риббентропа» в августе 1939 года.

«Коротков»

В конце 1933 года «легальным» резидентом, под прикрытием должности атташе, а затем – 2-го секретаря полпредства СССР, прибыл опытный чекист Борис Моисеевич Гордон, который в 1936 году станет старшим майором госбезопасности. «Генеральский» чин этот будет присвоен ему за дело: уже в 1935 году, и только по линии политической разведки, резидентурой будет привлечено к сотрудничеству 13 источников. Одним из самых ценных агентов оказался доктор Арвид Харнак, крупный чиновник Министерства экономики, получивший оперативный псевдоним «Корсиканец». Харнак помог приобрести ещё целый ряд источников, составивших самую, пожалуй, знаменитую агентурную группу времён Второй мировой войны, окрещённую гитлеровскими контрразведчиками «Rote Kapelle» – «Красная капелла».

«Фитин»

Доктор Арвид Харнак действительно во всех отношениях был личностью выдающейся… К тридцати годам Арвид успел стать обладателем дипломов трёх университетов и двух докторских степеней: по юриспруденции и философии. Как проявивший исключительные способности, он получил стипендию Фонда Рокфеллера, что позволило продолжить учёбу в аспирантуре в Англии и США. В университете штата Висконсин он познакомился с Милдред Фиш – из старинной американской семьи немецкого происхождения – и вскоре женился на ней. Милдред и сама была способным молодым учёным – доктором филологии и профессионально занималась переводом на английский язык классиков немецкой литературы.

К этому времени Харнак уже проявил глубокий интерес к рабочему движению и разделял социалистические взгляды.

Вернувшись в Германию, Харнак примкнул к Союзу работников умственного труда, объединявшему широкие круги либеральной и прогрессивно настроенной интеллигенции, и вошёл в состав его правления. Вскоре он стал также секретарем «Общества изучения советской плановой экономики» («Арплан»). Обе эти организации находились под прямым влиянием Германской компартии. Председателем Арплана был профессор Йенского университета Фридрих Ленц. После прихода нацистов к власти Ленц, известный своими левыми взглядами, эмигрировал в США.

Летом 1932 года в составе делегации Арплана Харнак приезжал в СССР по приглашению ВОКС[8]8
  Всесоюзное общество культурных связей с зарубежными странами.


[Закрыть]. За три недели делегация побывала в Москве, Ленинграде, Киеве, Одессе, Днепропетровске (на строительстве Днепрогэса). К этому времени Харнак уже нелегально состоял в компартии Германии. Взгляды молодого учёного полностью разделяла его жена Милдред.

В ВОКС (как впоследствии и в его преемнике ССОД – Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами) всегда работали несколько кадровых сотрудников разведки и контрразведки госбезопасности. Арвид Харнак сразу привлёк внимание как возможный объект для привлечения к сотрудничеству – своими взглядами, твёрдым характером и потенциальными разведывательными возможностями.

По возвращении Харнака в Германию его изучение продолжили сотрудники берлинской резидентуры.

После изучения материалов их наблюдений руководитель ИНО (теперь оно называлось 7-м отделом ГУГБ НКВД СССР) Артур Артузов 15 июля 1935 года дал указание: «Подготовку к вербовке Харнака считать целесообразной».

Провести с Харнаком решающую встречу поручили Гиршфельду. После трехчасовой беседы Харнак дал принципиальное согласие на сотрудничество с советской разведкой. Правда, он пытался увязать его со своей деятельностью в уже запрещённой нацистами компартии. Гиршфельд с трудом (Харнак отличался изрядным упрямством) убедил учёного, что это невозможно по конспиративным соображениям, что для успеха своей, теперь куда более действенной борьбы с гитлеровским режимом, ему надо прекратить все контакты с коммунистами и иными известными антифашистами. Более того, Харнаку рекомендовали вступить в нацистскую партию, а также в Национал-социалистический союз юристов. Со временем Харнак даже стал руководителем секции этого союза в своём имперском министерстве экономики.

Опытнейший Артузов одно время совмещал должность начальника ИНО с постом заместителя начальника военной разведки. Он пришёл к выводу, что Харнака, человека глубоко штатского, целесообразнее использовать по линии разведки НКВД, а не военной.

В том же 1935 году в Берлин в качестве резидента внешней разведки прибыл Борис Гордон и установил с Харнаком личную связь. В министерстве Харнак сделал успешную карьеру: в 1937 году он вступил в НСДАП, ему последовательно были присвоены ранги регирунгсрата и оберрегирунгсрата (то есть правительственного советника и старшего правительственного советника). В министерстве Харнак ведал отделом, занимавшимся торговыми и экономическими связями Германии с США. Благодаря этому он был вхож в посольство США и вообще в американские круги Берлина.

«Коротков»

Можно точно сказать, что наибольший интерес в этой «капелле» представлял для разведки обер-лейтенант Харро Шульце-Бойзен, работавший в 5-м отделении оперативного отдела штаба ВВС; он получил псевдоним «Старшина». Кроме тех оперативных возможностей, которыми Шульце-Бойзен обладал по долгу своей службы (он заведовал секретным отделением разведывательного отдела штаба ВВС, куда поступали донесения военно-воздушных атташе Германии из различных стран, а также имел доступ к секретным картам люфтваффе, на которых были указаны цели для бомбардировочной авиации), он обладал ещё и обширным кругом родственников, друзей и знакомых. Достаточно сказать, что «Старшина» являлся внуком гроссадмирала фон Тирпица, а рейхсмаршал Герман Геринг, шеф люфтваффе, главный его начальник, был на свадьбе Шульце-Бойзена посажёным отцом…

«Фитин»

В 1935 году Леман (к этому времени он отвечал за контрразведывательное обеспечение оборонных промышленных предприятий) присутствовал на испытаниях прообразов будущих ракет на жидком топливе Фау-1 и Фау-2. Информация об этом была доложена лично Сталину, что подтолкнуло советских специалистов более основательно заняться разработкой ракетного оружия.

Благодаря «Брайтенбаху» советское высшее военное командование и лично маршал Михаил Тухачевский как замнаркома обороны, отвечавший, кроме прочего, и за развитие военной техники, получили информацию о создании в Германии фирмой «Хорьх» таких новинок, как бронетранспортёры, а также новых типов дальнобойных орудий и минометов, истребителей и бомбардировщиков (фирмы «Хейнкель») с цельнометаллическими фюзеляжами; о закладке в обстановке строжайшей секретности на восемнадцати верфях семидесяти подводных лодок; о местонахождении пяти секретных испытательных полигонов (в войну их разбомбила советская авиация); о новом огнемётном оружии; о работах закрытой лаборатории фирмы «Бравас» под личным контролем Геринга по изготовлению синтетического бензина из бурого угля; о секретном заводе по производству отравляющих веществ нового поколения.

Примечательно, что на службе Вилли Леман пользовался не только полным доверием, но и большим авторитетом. Так, в канун Нового, 1936 года четыре – всего четыре! – сотрудника гестапо получили особые награды – портреты фюрера с его автографом и грамоты. В числе этих четырёх оказался и Вилли Леман.

К вопросам международной политики Леман прямого отношения не имел. Но, благодаря давним связям со старыми сослуживцами в центральном аппарате гестапо, он кое-что важное узнавал. В частности, Леман информировал резидентуру о двух важных событиях: подготовке к аншлюссу Австрии и проекте договора о военном сотрудничестве (в том числе и разведок) между Японией и Германией, который доставил в Берлин японский военный атташе.

«Коротков»

В 1935 году Китти Харрис вновь побывала в Советском Союзе, где прошла обучение на разведывательных курсах – главными предметами для неё были фотодело и радиосвязь. Изучала она и русский, в дополнение к тем языкам, которыми владела раньше. Так что «за кордон» она вернулась квалифицированным сотрудником внешней разведки.

«Ким Филби»

В начале 1930-х годов советская внешняя разведка приступила к осуществлению плана приобретения перспективной агентуры среди студентов высших учебных заведений западноевропейских стран в расчёте на их внедрение в дальнейшем в интересовавшие Москву правительственные объекты и местные спецслужбы.

Начальник советской внешней разведки того периода Артур Артузов подчеркивал по этому поводу, что даже вербовка агентуры среди шифровальщиков внешнеполитических ведомств иностранных государств хотя и открывает путь к проникновению в их тайны, однако не позволяет оказывать непосредственное влияние на политику этих стран. Этого можно добиться лишь путем внедрения своей перспективной агентуры в руководящие государственные и политические круги.

Одной из первых решить эту задачу удалось нелегальной резидентуре НКВД в Англии, где выдающимся советским разведчиком-нелегалом Арнольдом Дейчем была сформирована агентурная группа, получившая впоследствии широкую известность как «Кембриджская пятёрка». В нее вошли выпускники привилегированного Кембриджского университета Ким Филби, Дональд Маклин, Гай Бёрджесс, Энтони Блант и Джон Кернкросс.

Известный английский журналист и историк зарубежных спецслужб Филлип Найтли в одной из своих работ, посвящённой жизни и деятельности Кима Филби, писал:

«Сотрудникам основателя органов безопасности СССР Ф. Э. Дзержинского, скончавшегося в 1926 году, не удалось проникнуть в британскую разведывательную службу, хотя эта задача была поставлена в качестве первоочередной сразу после революции, когда британские агенты едва не свергли большевиков.

Представлялось трудным, почти невозможным найти для этого подходящих молодых англичан, которые были бы готовы в течение всей своей жизни служить интересам Советского Союза, выполнять функции “агентов на местах”, куда бы ни забросила их судьба. Такие люди должны были обладать редкими качествами: политическими взглядами, которые отвергались их средой, готовностью нанести ущерб своей стране и своему классу.

Бесполезно вербовать представителей рабочего класса, потому что вряд ли они когда-либо получили бы доступ к заслуживающим внимания секретам. Кроме того, агенты должны обладать природными талантами вести двойной образ жизни, вводить в заблуждение не только своих коллег, но и свою семью и друзей.

В начале 1930-х годов в Москве понимали, что в Великобритании создалась более чем благоприятная обстановка. Первый шаг к решению этой задачи, очевидно, должен был заключаться в том, чтобы выявлять в британских университетах симпатизирующих СССР людей, которые, в свою очередь, выполняли бы роль наводчиков, то есть искали кандидатов на вербовку».

В агентурную группу, получившую значительно позже устойчивое наименование «Кембриджская пятёрка», были объединены, если можно так сказать, люди по общим интересам. Но каждый из её членов, как правило, не был постоянно связан с остальными, а поддерживал контакт или со своим куратором, или с Блантом, или с Бёрджессом. И это делало конспирацию группы более устойчивой, а её деятельность благодаря этому трудно было разоблачить.

Кроме того, никто из членов агентурной группы не знал подлинных имён советских разведчиков, поддерживавших с ними связь: для них они были Джордж, Отто, Билл, Генри, Пьер, Макс. Они даже не знали, постоянно ли живут их советские контакты в Англии или приезжают для встреч из-за границы. Иногда и сами кембриджцы для встреч выезжали за пределы Англии. Таковы были строжайшие правила конспирации.

В одном из писем в Центр Дейч писал о своих помощниках: «Все они пришли к нам по окончании университетов в Оксфорде и Кембридже. Они разделяли коммунистические убеждения. Это произошло под влиянием широкого революционного движения, которое за последние годы захватило некоторые слои английской интеллигенции и в особенности две крепости английской интеллектуальной жизни – Кембридж и Оксфорд.

Восемьдесят процентов высших государственных постов заполняется в Англии выходцами из Кембриджского и Оксфордского университетов, поскольку обучение в этих высших школах связано с расходами, доступными только богатым людям. Отдельные бедные студенты – исключение. Диплом такого университета открывает двери в высшие сферы государственной и политической жизни страны».

В истории спецслужб не существовало аналога, подобного «Кембриджской пятёрке». Все привлечённые Дейчем к сотрудничеству с советской разведкой члены «пятёрки» успешно работали на Москву в течение длительного времени. Её деятельность считают высшим достижением не только советской, но и мировой разведывательной практики.

«Кембриджская пятёрка»

Признаем с самого начала: «Кембриджская пятёрка» – название довольно условное. По признанию жены Кима Филби, Руфины Ивановны Пуховой-Филби, сам разведчик относился к этому термину довольно сдержанно. Да и «патриарх» советской «атомной разведки», Герой России Владимир Борисович Барковский оценивал название несколько критически и рекомендовал мне (Н. Долгополову. – А. Б.) «не попадать в плен различных терминов».

Не претендуя на роль первооткрывателя, выскажу своё сугубо личное мнение. Никто и никогда не узнает, сколько действительно человек было в группе преданных Советскому Союзу англичан, поддержавших чужую страну в борьбе с фашизмом, а потом и в холодной войне.

В этом не заинтересована ни одна из двух наиболее затронутых деятельностью «пятёрки» держав – Англия и Россия. Англичанам, имею в виду не журналистов и фанатиков, а спецслужбы и британский истеблишмент, не нужны новые скандалы и разоблачения. Ничего хорошего тщательно оберегаемому имиджу они не принесут. Верная собственным неизменным принципам российская Служба внешней разведки, тщательно оберегающая покой родных и близких своих агентов в любом поколении, ни разу за всю свою историю не пошла на излишние откровения.

Достоверно известна и ещё одна роковая подробность. Высокие чины и прославленные наши разведчики не раз говорили мне, что практически все дела, особенно касающиеся иностранных источников, уничтожены. Если я правильно понимаю, часть их сгинула ещё во время сталинских «чисток» в 1936–1938 годах. Затем наступил черёд Великой Отечественной, и многое было предано огню осенью 1941-го, когда фашисты стояли под Москвой. Затем пришёл период смены сталинского строя и прихода к власти людей, заклеймивших его культ личности. Значительнейшая часть досье, касающаяся источников из Кембриджа, была уничтожена в 1953-м. Оставшееся и, возможно, не самое главное вывезли, как я слышал, в далёкий город. И, наконец, ещё часть документов влилась в поток сознательно «канувших в Лету» в период смены формаций в 1991-м. Тогда некоторые близорукие оптимисты верили во всемирное примирение и вечную дружбу со всеми прежними оппонентами и подстёгивали разведку поделиться со всем светом своими секретами. Они рвались в архивы только созданной СВР России, но, к счастью, глупостей удалось избежать. А вот архивы в очередной раз понесли потери.