Читать книгу "Убийство. Рассказы о животных"

Убийство
Рассказы о животных
Александръ Дунаенко

Дизайнер обложки Дунаенко Александръ

© Александръ Дунаенко, 2019

© Дунаенко Александръ, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4485-2574-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Собачьи истории

Пегас

Пегас отвязался. Вертушка ошейника у него соединяется с цепью простой верёвочкой. Периодически она протирается, и тогда Пегас автоматически получает увольнительную. На этот раз увольнительная совпала с самым благодатным временем – с весной и с апрелем! Солнце, лужи, а, главное – красавицы-сучки на каждом углу. Ну, Пегас первым делом каждый угол пометил, чтобы все в округе знали, что появился он, Пегас, симпатичный кобель-четырёхлетка, практически овчарка, если не заглядывать в паспорт, которого у Пегаса всё равно нет.

Полторы недели наш милый пёсик предавался откровенному блуду на глазах у всего населения посёлка, включая стариков, женщин и детей. Год воздержания – это вам не недельку перед Пасхой попоститься. Жена всё говорила – привяжи его, да привяжи! А у меня что? – нет сердца, что ли? – Пусть кобелёк гуляет, когда ещё ему такая радость выпадет… Как мужчина я его понимал. А у Пегаса в эти дни ещё и со слухом что-то случилось: зовёшь его, зовёшь, а он ни ухом, ни даже кончиком хвоста не шевельнёт. И смотрит совершенно в другую сторону, а если и в мою, то как-то сквозь, будто через пустое место. И так – около двух недель.

Потом пришёл. Голова виновато опущена, глаза прячет, хвостом повиливает, но как-то неуверенно. Чего, Пегасик, – спрашиваю? А он и говорит: – Дядя Саша, а вы от меня не отказались?.. – Что? – я, естественно, переспросил. Вопрос был несколько неожиданным. – Дядя Саша, повторил мой славный пёсик, – а я у вас ещё работаю?..

А!.. Вот оно в чём дело. Если бы я гонялся за Пегасом, если бы я его уговаривал вернуться домой, то всё бы для него выглядело нормальным. Хозяин должен беспокоиться, бегать за собакой, если она отвязалась. А я вдруг предоставил своему псине ничем не ограниченную свободу и, если уж он оторвался, то пусть отрывается по полной. Это-то его и встревожило. Пегас решил, что его услуги больше не нужны, а с работой у нас в посёлке паршиво. Вон – мужики всю зиму в отпусках без содержания на печках провалялись. Кого не устраивает – тех могли и вовсе уволить. Пегаса от таких мыслей даже в дрожь бросило. Он даже с Пальмы соскочил, хотя обещал ей показать небо в алмазах, и опрометью побежал домой.

Проверить страшные подозрения можно было только, если напрямую поговорить с хозяином, дядей Сашей. Увидел его, несмело, бочком, подковылял. Хвост подключил, чтобы уважение к дяде Саше издалека было видно. Хотел начать со вступления – мол, нынче на бескунак, на казахский праздник, что-то дождя не было, лето будет сухое, – да сбился. И так, напрямую и брякнул: – дядя Саша, а вы от меня не отказались? Я ещё у вас работаю?

Ну, что я ему, шельмецу этакому, мог ответить? Ну, засмеялся. Погладил: – Да ладно… коллега… Никто от тебя не отказался… Ты нам очень нужен!..

И я пошёл к собачьей будке. Пегас, естественно, следом. Потом даже меня обогнал, подбежал к ошейнику и лёг рядом, голову покорно положил на передние лапы: привязывайте, мол, меня, дядя Саша. Даже добавил: – Каюсь, виноват, больше не буду…

А потом, когда я надел на него ошейник, Пегас вскочил, приосанился, как будто на него милицейскую форму надели и ещё дали кобуру от пистолета. И, зорко, бдительно оглядев по сторонам горизонты, грозно несколько раз гавкнул. И посмотрел на меня. И я ему сказал: – молодец, Пегас. Потому что он ожидал похвалы за свой наглядный профессионализм.

И ещё он ожидал положенной ему за службу каши. Которую никто не мог так мастерски запаривать и заправлять старым вонючим свиным салом, как его любимый хозяин, дядя Саша.

Марсик

Марсик был у нас дворнягой лайковой породы. Небольших размеров, рыжий, лохматый, с жизнерадостной улыбкой на морде. Марсик был другом моего детства. На нашем краю жили вокруг меня одни девчонки, а – какие из них друзья?..

Основное время Марсик проводил на цепи, это была его работа. Но иногда я снимал с него ошейник, и мы уходили гулять далеко в степь.

А в степи, на каждом шагу, суслики. В школе меня настойчиво учили, что суслик вредитель полей, и его нужно уничтожать.

Поэтому, когда один из сусликов, прямо у нас с Марсиком, на глазах, побежал по бурьянчику и скрылся в норку, мы тут же бросились за ним.

Казалось, что норка совсем неглубокая, и что её совсем нетрудно раскопать. А потом достать суслика и убить.

Я ещё нашёл палку, чтобы удобнее было расковыривать землю, и мы принялись за работу.

Говорю «мы», потому что работа у нас с Марсиком шла на-равных. Вначале копал я. Расковыривал, разгребал землю, отбрасывал её назад. Потом, когда уставал, я отходил в сторону, и за дело принимался Марсик. Его передние лапы мелькали в норе, как ротор, земля отшвыривалась дальше резким движением лап задних. Временами Марсик останавливался, вглядывался вглубь норы, потом засовывал туда нос, что-то вынюхивал, фыркал и снова приступал к работе.

Потом уставал Марсик и, пятясь, отходил в сторону, уступая мне место.

Я продолжал делать всё то же самое, что и мой друг, за исключением засовывания носа в нору и фырканья.

Так, по очереди, сменяя друг друга, копали мы долго.

Но суслик спрятался глубоко.

И мы с Марсиком его так и не откопали, и не взяли на душу грех его убийства.

Но возвращались мы домой, как настоящие пионеры – усталые и довольные. Марсик – с перепачканным в земле носом. У меня в неприглядном виде были штаны, которые ещё с утра чистые, из шкафчика, доставала мама.

И, всё равно, мы с Марсиком были совершенно счастливы.

Что может быть в жизни лучше, чем ощущение, что рядом есть настоящий друг? Который с тобой и в трудную минуту и в минуту радости.

Который всегда поддержит.

И не сомневается, что, в любой момент, он может опереться на твоё плечо. И не важно – человек он, или собака.

Когда мы пришли домой, я погладил Марсика, потрепал его лохматую холку.

В тот день мы так ничего и не сказали друг другу.

Мужчины вообще немногословны…

Май, 2017г.

Свобода и несвобода

Наш небольшой пёсик-лайка Марсик всегда сидел на цепи, почти с детства, и не видел в этом ничего предосудительного. Он собака, значит так положено. Когда нужно – гавкал. Особенно старался себя показать, когда на него смотрел кто-то из хозяев. В такие минуты не было зверя, страшнее Марсика. Он рвался с цепи, лаял взахлёб и был готов разорвать в клочья воображаемого врага.

Но в основном служба у пёсика протекала спокойно. Кушал, спал. Вилял хвостом. Потому что по натуре был добрым.

Но вот однажды произошло событие, которое Марсика глубоко взволновало. Здоровенный кобелина с чужой улицы сорвался с цепи и бегал по всем соседским дворам. Чем, конечно, возмущал всю собачью общественность. Все, значит, сидят привязанные у своих будок, а этот – на свободе, гуляет!

И кто только за это на него не лаял!

А кобелина и внимания не обращал. Или – делал вид.

Пробегал он и мимо нашего Марсика. Трусит рысцой, сзади длинная цепь волочится. Кобель остановится, землю вокруг обнюхает, задерёт лапу на подходящий кустик – и дальше.

И – ладно бы молча. Но Марсика почему-то решил ещё и поунижать. Не просто мимо пробежал, а стал свободой своей на глазах у привязанного Марсика бахвалиться. То в одну сторону пробежит. То – уже спокойным, прогулочным шагом – обратно.

И все его наглые тексты были прямо на морде написаны. Мол, свобода лучше, чем несвобода. Им, мол, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни. Что так вот можно и всю жизнь просидеть на цепи, ожидая миски с кашей и не узнать, что есть жизнь совсем другая. Вокруг жирные годы, сейчас на помойки столько всякой еды выбрасывают!

А сучки – на выбор, бери – не хочу!

А – всего и делов-то – взять один раз, и оторваться. Презреть, так сказать, все эти законы и запреты, придуманные людьми!

Ни одна бы собака в космос не полетела, если бы всю жизнь сидела на цепи!

В общем, много обидного и несправедливого пришлось Марсику прочувствовать от этого разгильдяя.

Но, вот именно он, Марсик, что? Он его трогал?

Пока этот собачище назидательно прохаживался перед нашим Марсиком, тот, конечно, не молчал. Он был вне себя от негодования. Рвался с цепи, лаял и кашлял, выражая своё крайнее возмущение.

Но – что он мог поделать?

Увы, кобелина был прав: свобода-таки лучше, чем несвобода. И до этой ненавистной глотки никак не дотянешься, потому что дальше, чем тебя пускает цепь, не побежишь.

Так бы и осталась в сердце Марсика обида.

Когда в ответ на оскорбление обидчика не удаётся укусить, обида остаётся. Даже на всю жизнь.

Но судьба распорядилась иначе.

Бегал кобелина, бегал, щеголял своей свободой направо и налево и – запутался. Как раз, невдалеке от Марсиковой будки, находился железный забор. Простой – несколько железных трубок, вбитых в землю, с поперечными перекладинами. Чтобы не проходила большая скотина.

И вот шлялся по двору этот пришлый кобелина, шатался, да возьми – и запутайся за одну из трубок забора.

Он вначале не понял. И продолжал про себя прокручивать свои бахвалистые лозунги. И – попытался освободиться. Но – чем он больше старался – тем больше запутывался. Дошло до того, что запутал, прикрутил себя кобелина головой до самой земли.

Но самое страшное ожидало его впереди.

Дело в том, что теперь здоровенный этот кобелище оказался в прямой досягаемости для Марсика! Цепи вполне хватало, чтобы к нему подойти и даже с разных сторон. И – без всяких опасений! Голова прикручена к земле, в полный рост только задние ноги и сверху – хвост кренделем.

Поза, откровенно говоря, непристойная.

В России это называется «раком».

И настал для нашего Марсика звёздный час!

Если вы думаете, что он набросился на кобелину и стал его грызть с негодованием и лаем, то вы заблуждаетесь. Всё-таки Марсик вырастал в интеллигентной семье. К примеру, тётя Галя была фельдшером.

И вот наш Марсик, добродушно улыбаясь, подошёл к верзиле, встал на задние лапы и…

Марсик надругался вначале над одной задней ногой своего обидчика. Потом – над другой. Почему нога? Потому, что выше Марсик по причине малого своего роста дотянуться не мог.

Ну, а чем плоха нога?

Когда просидишь на цепи без прогулки месяца четыре…

Видеть морду кобелищи, который ещё полчаса назад похвалялся своей оторванностью – это было, конечно, непередаваемо. Марсик видеть этого не мог. Далеко до морды было. Но ему потом все куры рассказывали, кот Вася, воробьи, которые всегда возле сарая околачивались. То-то вокруг было кудахтанья, чириканья и откровенного хохота!

Рабочий день у Марсика был ненормированный, как и досуг.

Он не торопился уходить.

Пёсик теперь повторял всё то, что совсем недавно проделывал его громадный партнёр. В порядке отдыха бегал по двору, тоже что-то обнюхивал, как будто был на его, ограниченном цепью пятачке, какой-то, ненюханный ещё, сантиметр. Конечно, задирал на что-нибудь ногу, не забывая все углы будки.

И – снова подходил к своему визави, обдолбанному уже со всех сторон в полном смысле этого слова.

К вечеру пришёл, наконец, хозяин оторвавшегося пса. Раскрутил цепь, освободил своего кобелину. Они уходили через двор, мимо всех кур, кота, мимо Марсика, который по-доброму им вслед улыбался, вилял хвостом.

Кобелина, хоть и был животным, но ему было до того стыдно, что он шёл, опустив и голову и хвост. Боялся поднять глаза…

Из этой истории, конечно напрашивается не только мораль, что, мол, «чужой беде не смейся, голубок», но и…

Свобода, конечно, лучше, чем несвобода.

Но несвобода во всех живых существах как бы скручивает пружину, которая может в какой-то неожиданный, самый неподходящий, момент, распрямиться и ударить со страшной силой.

Нельзя с несвободой шутить.

Май, 2017г.

Романтическое

В совхозе наши бараки были как-то на отшибе и, для того, чтобы поиграть с друзьями-мальчишками, мне нужно было идти, аж «на тот край», на улицу Тракторную. Летом обычно собирались у дома Филиппа Гейцмана и там играли в «клёк». Были среди нас и девчонки, но в качестве зрителей. Не девичье это дело – битой-дубиной размахивать.

Ну и, вот… Дело к вечеру. Мы швыряем биты, бегаем. А, возле землянки напротив, бабка Стойчиха затеяла удавить свою сучку. Подробности такого решения не известны, но сучки со своими бесконечными кутятами, действительно, доставляли владельцам лишние хлопоты. Искать, кому раздать, топить излишки, воспитывать лишний рот…

Лучше одним махом – удавить источник – и покончить с этим уже раз и навсегда.

Скорее всего, руководил Стойчихой именно этот мотив.

Для решения проблемы бабка придумала оригинальную конструкцию виселицы. Она у неё была какая-то горизонтальная. К двум жердям Стойчиха привязала верёвки, собранные из кусочков, связанных простыми узлами, на «бантик». В середине – петля. Старушка просунула сучкину голову в эту петлю, а потом растянула жерди так, чтобы животное сдохло. Однако, сидеть и ждать, когда собака умрёт окончательно, Стойчихе было недосуг. И она зафиксировала виселицу в растянутом положении, да и ушла в огород по своим делам.

Собака тихо издыхала, продолжая стоять на четырёх своих лапах, потому что её с двух сторон удерживали петля и верёвки.

А мы, как будто ничего этого не видели и не замечали.

Душит Стойчиха свою собаку – это её личное, внутреннее, дело.

И – продолжали играть в «клёк».

А, тем временем, по Тракторной пробегал кобель. Безродный и бесхозный.

Ему в «клёк» играть было не нужно, а вот на подвешенную сучку он внимание обратил. Кобель деловито к ней подбежал, обнюхал и решил, что они созданы друг для друга. И тут же не преминул воспользоваться своим открытием.

Тут, конечно, нужно подчеркнуть особый характер этих отношений.

Люди, например, для остроты ощущений, тоже иногда друг друга придушивают. Знатоки утверждают, что наслаждение от этого немыслимое.

Но собакам такие изыски совершенно не доступны. Поэтому всё время приходится довольствоваться сексом традиционным, без изысков.

А тут приблудному нашему кобельку такой шанс привалил!

Девчонка лыка не вяжет, уже язык вывалила – делай с ней, что хочешь!

Когда Стойчиха вернулась, отношения были в самом разгаре.

Старуха долго не разбиралась.

Мало того, что своя сучка ещё не сдохла, так тут ещё и кобель!

Стойчиха схватила длинный прут и стала им со всех сторон охаживать новобрачных.

И кобель уже и рад был бы оставить своё занятие, в конце концов – кто она ему, эта сучка? Но… Не получилось.

Мужским своим естеством кобель прочно застрял с теле великомученицы.

Он и раз дёрнулся, и в другой – ни в какую!

А старуха всё лупит и лупит, гибкий прут в воздухе аж свищет!

Дёрнулся парнишка, совсем уже в отчаянии и – оторвался! Только – вместе со страстотерпицей своей и с куском верёвки!

И тут же парочка кувырком, на всех своих восьми ногах, поднимая пыль столбом, помчалась прочь из проклятого места!..

Мы в свой «клёк» уже играли спустя рукава. Смотреть откровенно на безобразие, которое творилось у нас на глазах, мы стеснялись. Потому что среди нас были девчонки. Но всё равно мы всё замечали.

И вот тогда, в только расцветающей нашей юности, в маленьком, затерянном в степях Казахстана посёлке ссыльных, мы увидели впервые, наглядно, что настоящей любви не страшны никакие преграды.

Что она – и мы сами это видели – может спасти жизнь.

И – победить смерть.

Май, 2017г.

Убийство

А мама меня и спрашивает: – Когда кошка у вас приносит котят, вы что с ними делаете?

Маме за 80. Досуг неограниченный. Хочется иногда с нами, детьми, пообщаться. Тему находит, как ребёнок, интуитивно – ту, которая может задеть, встряхнуть. Вопрос в отношении котят мама уже задавала. Мне удавалось заметить в этот момент, что закипел чайник, уронить на пол кастрюлю, перевести разговор на другую тему. Но рано или поздно должен был наступить момент, когда все уловки оказываются исчерпанными, и возникает та самая пауза, которую – хочешь, не хочешь – а надо заполнять ответом по существу. Иначе через день-другой мама снова, как будто в первый раз, утречком, размешивая в чае ложечкой кипячёное молочко с пенкой, спросит: – Саша, а что вы делаете с котятами, когда…

И я ответил: – Убиваю, мама, убиваю!..

Мама приходит в ужас: – Да ты что?! Молчит минуту-другую, размачивая в чае печенку и кушая потом вначале печенку, а потом чай. – А вот у нас, когда была кошечка, – говорит мама, с укоризной глядя на своего сына-убийцу, – когда наша кошечка приносила котят, то я брала ведёрко с водой, клала туда соломки и их, ещё слепеньких, туда кидала. Они же ещё ничего не понимают…

У меня две коровы – Фёкла и Яночка. А также куры и сарайная кошка – Чернушка. Мне кажется, что население сарая знает меня лучше, чем самые близкие люди. Когда я сажусь доить Фёклу, я её глажу, похлопываю по бокам и говорю ей: – Ах ты, моя маленькая, моя красивая! И она верит. Я воспитал её с младенчества. Фёкла верит, что она красивая и до сих пор думает, что она маленькая. Хотя уже три раза телилась. Но кто может сказать ей о возрасте? Зеркало? Боли в суставах? Нет у Фёклы на морде пока ни одной морщинки и, стоит её выпустить за ворота, как начинает она резвиться и скакать, как глупый двухнедельный телёночек.

Когда я говорю Фёкле, что она у меня маленькая и красивая, то она мне верит. А летом я должен её продать. Или зарезать. Эта мысль свербит у меня в голове всегда, я чувствую своё лицемерие. Когда я сдаиваю молоко, сжимаю Фёклины соски, я вспоминаю, как позапрошлым летом резаки купили у нас норовистую Зорьку. Зарезали тут же, за забором. Мясо увезли, а вымя и ноги оставили. Вкусное было вымя у Зорьки.

Слышит ли Фёкла мои мысли?

Её сын, Педрито, уже лежит у нас в морозильнике. Погиб мужчиной. Его не кастрировали, и Педрито сделался первым парнем на деревне, как только чуть подрос и встал на задние ноги. А когда он ещё подрос, и наступили первые заморозки, за ним пришли два молодых парня из нашего посёлка – резаки. Педрито всегда отличался кротостью нрава, миролюбием, но тут он заподозрил неладное. Перемахнул через ограду и отбежал от убийц на приличное расстояние.

И вот они, убийцы, мне и говорят: «Дядя Саша, возьмите верёвку, пойдите, накиньте ему на рога… Ведь он вас знает…».

Нет, я всё понимаю. Педрито должен стать мясом. Для этого его и держали. И я сам этих резаков позвал. Убьют, порежут на куски – скажу большое спасибо.

Но вот это… Да, Педрито меня знает. Я его всегда чесал за ушком, делал ему уколы, когда он стал покашливать. Когда Педрито был маленьким, я приучал его пить из ведра молоко, и он доверчиво сосал мой палец.

Теперь я должен взять верёвку и, сладенько улыбаясь, подойти к животному, которое мне доверяет, и заарканить его для убийства. Вот такое вот чистоплюйство. Сам позвал убийц, и сам же отворачиваюсь, как будто не имею к этому делу никакого отношения.

В общем, замялся я. И ребята поймали бычка сами. Но они бы никогда его не поймали. Потому что Педро очень их боялся и убежать мог очень далеко. И он уже собрался далеко убежать, как на пути ему попалась группа симпатичных тёлок. Педрито замедлил ход, жадно потянул, зашевелил ноздрями. Остановился у самой стройной, с белым пушистым хвостиком. Потянулся к хвостику носом и зажмурил глаза от предвкушения счастья.

Тут его и повязали.

С кошкой Чернушкой у меня отношения. Причём, инициатива с её стороны. Стоит мне в сарае замешкаться, бросить вилы, задуматься о чём-то, опершись о стенку деревянной клетки, как Чернушка тут как тут – трётся обо всё, до чего у меня дотянется, чёрной блескучей своей шубкой, мурлычет, пытается что-то прошептать мне на ухо. Ей всегда хочется со мной целоваться. Холодным мокрым носиком она касается моей щеки, бороды. И – в общем-то, ладно, я не против. Но чувства переполняют мою чёрную красавицу, и она неожиданно кусает меня. Иногда до крови. Ведёт себя, как настоящая женщина. Но я не люблю, когда мне делают больно. Не люблю этих ремней, плёток, цепей, кожаных фуражек. И тогда я беру Чернушку за шкирку и скидываю на пол – мол, милая, тут нам не по пути – мы из разных клубов.

Но потом всё как-то забывается, Чернушка снова где-нибудь подкарауливает меня и снова осторожно пристаёт ко мне со своими ласками, мурлычет на ухо всякие глупости и потом старается заглянуть мне в глаза: услышал ли я? Понял ли?

И вот она мне даже как-то приснилась. Естественно, не в кошачьем своём обличье. На то он и сон. Моя Чернушка оказалась красавицей-брюнеткой в прозрачном чёрном пеньюаре. Длинные, рассыпающиеся по плечам, смоляные волосы. Глаза подведены чёрным, так, что подчёркивалось кошачье происхождение искусительницы. Было на ней ещё и чёрное тонкое бельё, отделанное серебряными кружевами. Сон опускает подробности – каким это образом моя Чернушка оказалась рядом со мной уже в таком наряде, который подразумевает, даже требует от меня вполне определённых, конкретных, действий. Ну, что ж, – чего тут тянуть – время во сне ограничено. Раз уж для меня так оделись, то нужно и ответ держать. А женщина уже опередила меня: она трётся щекой о моё лицо, ищет губами губы, осторожно, прислушиваясь ко мне, расстёгивает на мне одежду. На пеньюаре нет пуговиц – только маленькая брошка вверху, он свободно распахивается.

Ну, что тут дальше рассказывать? Мужчины, особенно, когда ещё подростки, знают, чем кончаются такие сны.

Почти неделю молодая женщина-кошка не давала мне покоя. Свидания оканчивались привычным конфузом: то приходилось просыпаться в момент, когда я освобождал изнемогающую от страсти красавицу от её, рвущихся под моими руками, кружевных нарядов, то, уже освободив, я делал неверное движение… В общем – неделя ночных свиданий только измучила меня. Но однажды…

Я целовал её полноватую, мягонькую грудь, стараясь вобрать в себя не только сосок, но и как можно больше околососкового пространства, даже всю грудь целиком. На мне ничего не было. И вокруг нас валялись успешно разорванные части черных нарядов уже совершенно голой моей женщины. И всё располагало к тому, чтобы, как обычно, завершиться моим мальчишеским позором, но тут… Тут она сама пришла ко мне на помощь. Моя ночная красавица быстрым, коротким движением обхватила ладонью моего, напряженного до предела, страдальца и точно приставила туда, к себе, а потом даже слегка придвинулась к нему навстречу. Я сделал только одно движение вперёд, но – до конца, до упора – и задергался в мучительных и сладких судорогах.

Пробуждение наступило, как обычно. Тут, как говорится, комментарии излишни. Ночь ещё не закончилась. Мне ещё очень хотелось её, мою женщину-кошку. Но в жизни её не было, а сны, даже самые хорошие, особенно – хорошие – нельзя досмотреть, как любимую киноленту, опять положив голову на подушку и повернувшись на правый бочок.

Остаток ночи прошёл без волнующих сновидений, я будто куда провалился и открыл глаза уже, когда в комнате рассвело. Меня разбудило нежное мурлыканье. На коврике, возле постели, сидела моя очаровательная Чернушка и внимательно на меня смотрела. Проснулся я скорее не от мурлыканья, а от этого немигающего взгляда широко открытых зелёных глаз. Поза у Чернушки была такая, какую кошки обычно принимают на дипломатических приёмах, когда присутствуют на чьих-либо помолвках или днях рождения: она сидела, грациозно выгнув спинку, приподняв головку так, чтобы видно было белую манишку на красивой шее и прикрыв полукругом пушистым своим хвостом задние и передние лапки.

Причина для такой торжественности была весьма значительной: Чернушка принесла мне мышь. Жирненькую, ещё в конвульсиях. Чтобы я, значит, на завтрак полакомился свежатинкой.

Кофе в постель, кофе в постель… Вам утром на завтрак в постель когда-нибудь мышей подавали?..

А потом наступила весна. Для кошек самое напряжённое время года. Один день в марте – целый год воспоминаний. Оно не сказать, что в остальные месяцы года кошки себя блюдут в каком-то особенном целомудрии, но март – это для них святое.

В марте у нас во дворе завыли коты. А, нужно отметить, что воют коты не от хорошей жизни. И не от того, что их, разномастных развратников, вдруг ни с того ни с сего потянуло на клубничку. Милая моя Чернушка, взглянув на календарь, высунула на улицу мордочку и как-то по-особенному мявкнула. И тут началось! Коты серые, белые с чёрными пятнами, дымчатые, полосатые, юные и уже в летах – сбежались к моей Чернушке женихи со всего света. Даже от директора школы, от Маркина, почти приполз его старый сиамский кот Маркиз с предложением лапы и сердца – авось чего обломится.

Должен со смущением признаться, что Чернушка в своих мартовских связях однолюбкой себя не показала. Хотя коту Маркина так ничего и не попухло. Мало того, что Чернушка при всех сказала этому ветерану труда чего-то обидное, ему вслед ещё смеялись все окружающие коты – беспородная мелочь. Он таких в молодости по дюжине валил одной лапой. А тут… Ничего, и к ним придет старость. Время, когда, если перед тобой возникает выбор – кошка или блюдечко молока, то кошку уже можно оставить и на потом.

Наши отношения с Чернушкой сохранились на прежнем уровне. Она по-прежнему ко мне ласкалась, старалась носиком прикоснуться к открытым участкам тела. Мы даже молча с ней разговаривали. Сидя на заборе и глядя мне прямо в глаза, Чернушка говорила: – Знаете, дядя Саша, эти коты… у меня с ними несерьёзно…

– Да, – так же молча отвечал ей я. – Я знаю.

Нужно верить в то, во что говорят женщины. А они должны верить нам. В основе у нас очень похожие тексты.

А кошек можно вообще не принимать во внимание. Мало ли чего они там наговорят!..

Чернушка окотилась в конце мая. Четверо котят – три мальчика и одна девочка. У меня уже стояло наготове ведро с водой, куда я насыпал ещё соломы. Одного котёнка, мальчика, оставил, остальных унёс в коридор и там побросал в ведро. Стараясь не смотреть, большим пучком соломы придавил сверху обречённый приплод и скорее ушёл обратно в дом.

Через дверь услышал крик, от которого заледенела кровь в жилах. Вернулся к ведру. Один котёнок выплыл и в ужасе барахтался среди соломы.

Нет, мама, вы не правы. Они всё понимают…

Я придавил котёнка сверху ещё одним пучком соломы и для верности выдержал паузу. Вот и ладненько. Тихо всё стало и спокойно.

Позже, уже ближе к вечеру, вышел с ведром в огород. Там с краю растёт молодой клён. Я выкопал ямку, опрокинул туда ведро. Хотел уже присыпать, как – случайный взгляд – я не хотел смотреть – чисто случайно глаза дёрнулись туда, в ямку. И… Там среди соломы лежали три человеческих младенца. Три трупика. Два мальчика и одна девочка. Да, два мальчика и одна девочка. Маленькие, но не зародыши – нет. Вполне сформировавшиеся человечки. Такие, как в родильном доме в самый первый день. Сморщенные, чуть похожие на старичков. Темноволосые. На личиках гримаски, как будто каждый из них вот-вот собирается заплакать. Маленькие, согнутые в коленках, ножки…

У меня на секунду всё поплыло перед глазами. Я сел прямо на землю, потом вскочил и бросился в дом, туда, к Чернушке.

Она спокойно лежала в картонном ящичке и кормила оставшегося своего детеныша. Обыкновенного полосатого котёнка. Чернушка лежала свободно, раскинув в стороны чёрные, в белых носочках, лапки, красиво приподняв голову. Когда я вошёл в комнату, она, как мне показалось, чуть напряглась. Она кошка – не человек, но она посмотрела на меня, как человек. Как женщина, которая узнала, что по отношению к ней совершено какое-то предательство. Может быть – даже преступление. Чернушка лежала, смотрела на меня, не мигая, через свои узкие вертикальные зрачки, и – то выпускала из передних лапок когти, вонзая их глубоко в мягкую подстилку, то – прятала их обратно.

Да нет же – котёнок у неё, котёнок! И те остальные… Что-то совсем у меня крыша стала ехать. Я повернулся и вышел из дома, обратно в огород, говоря себе, что всё это у меня от нервов. И даже не торопился – ведь я был абсолютно уверен, что мне померещилось, глупости – видимо, чего-то съел.

Но мне не удалось до конца себя в этом уверить. Как и убедиться в обратном: в огороде, возле опрокинутого ведра, крутились, облизываясь, две соседские собаки.

Я их прогнал.

Но ни в ямке, ни около неё уже ничего не было…