» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 21 декабря 2013, 03:55


Автор книги: Александр Дюма


Жанр: Литература 19 века, Классика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Александр Дюма
Записки полицейского


Предисловие к оригинальному французскому изданию

Мы надеемся доставить удовольствие нашим читателям, предлагая самые интересные главы книги, снискавшей в Англии ошеломляющий успех. Этот труд – плод вдохновения Александра Дюма, который доставил его нам со следующим письмом:

«10 января 1857 года.

Любезный Денуайе!

Прочтите эти страницы, которые я вам отправляю. Мне кажется, у меня получилась довольно любопытная книга о полиции наших соседей.

Искренне ваш,

Александр Дюма».

Очерки английских нравов

Юношеские шалости, в которых главное место занимала картежная игра (искренне уверен, не представляющая никакого интереса для наших читателей), вынудили меня поступить на службу в лондонскую городскую полицию, которая, не имея никакого отношения к политике, должна была заниматься охраной личности и собственности каждого, держать под надзором злоумышленников, защищать невинных и следить за тем, чтобы виновные были неотвратимо наказаны.

Начальник отделения обратил на меня внимание и, неоднократно испытав мое усердие во многих второразрядных делах, постепенно стал поручать мне довольно сложные и важные задания.

На этих страницах я расскажу о любопытнейших из них – не из суетного авторского тщеславия, но для того, чтобы сообщить публике полезные сведения о делах, вполне заслуживающих внимания, и поведать о нравах современных англичан.

Жестокосердый Джексон

Однажды меня отправили в Феругам, где я должен был произвести следствие по делу о краже, учиненной в доме одного джентльмена, в то время как он со своим семейством отправился на некоторое время в Лондон.

Это весьма ловко совершенное преступление сбило с толку полицейских селения. Однако задача оказалась не очень сложной. Я вскоре понял, что кражу совершило лицо, которому были известны привычки и образ жизни этого семейства; преступник прекрасно знал цену вещам, им похищенным, а также само место преступления.

Я немедленно устроил пункт наблюдения, разместив неподалеку от домовладения двух надежных людей, которые должны были неусыпно следить за Сарой, удивительно ловкой особой, обнаружившей кражу и сообщившей о ней. Эта плутовка была служанкой и доверенным лицом ограбленного семейства. Благодаря чрезвычайной бдительности мне удалось получить неопровержимые доказательства ее виновности.

Бо`льшая часть исчезнувших вещей была найдена в квартире этой женщины, довольно значительная сумма денег обнаружена в квартире человека по фамилии Доукинс, тестя и соучастника преступницы. К несчастью, не было возможности узнать, куда похитители запрятали столовое серебро и несколько шкатулок с драгоценностями. Я был уверен, что часть вещей была уже продана, ибо найденных в доме Доукинса денег оказалось вдвое больше той суммы, о которой заявил пострадавший.

Я немедленно велел заключить под стражу служанку Сару и ее тестя и продолжал свое расследование. Вскоре стало совершенно очевидно, что со дня кражи оба сообщника не покидали Феругама, из чего я сделал вывод, что скупщик или хранитель краденого должен находиться в самом селении или ближайших его окрестностях.

Доукинс обратил драгоценности в деньги, но кому он мог их сбыть? Установление этого факта было главной целью моих розысков. Ни допросы, ни угрозы, ни обещания – ничто не могло вырвать тайны из уст преступников: на все раcспросы они неизменно отвечали молчанием.

Я мог рассчитывать только на собственную проницательность, и она, слава богу, мне не изменила. Я еще не успел обнаружить никакой явной улики, которая дала бы мне право подозревать какое то конкретное лицо, как вдруг Сара сама навела меня на след.

Накануне дня, назначенного уголовным судьей для второго допроса арестованных, Сара потребовала перо, чернил и бумаги, чтобы написать некоему господину Джексону, у которого она когда то была в услужении. Я узнал о необычной просьбе арестантки – желании, тотчас исполненном, и, само собой разумеется, как только письмо было написано и вручено тюремщику, я его тут же прочел.

Это письмо, написанное с чрезвычайной осторожностью, ничего не объясняло, но по тону было сродни приказу: в нем содержалось требование, причем весьма необычное, если вообще можно представить себе подобные отношения между обоими участниками переписки – хозяином и служанкой. Просьба, заключавшаяся в этом письме, была сама по себе довольно обыкновенной, но изложение ее казалось несколько странным.

Сара писала прежнему хозяину, чтобы в память о некогда оказанных ею услугах он соблаговолил на следующее же утро прислать к ней адвоката для ее защиты. Первые одиннадцать слов второго предложения: «какова бы ни была причина, вы не должны отвергать моей просьбы» – были жирно подчеркнуты, к тому же я с большим трудом разглядел, что слово «важность» было заменено на слово «причина».

– У арестантки не было никакой необходимости изводить бумагу на подобные просьбы, – заметил тюремщик, – ведь старый Джексон и шести пенсов не даст, чтобы кого нибудь спасти от виселицы.

– Я с вами совершенно согласен, любезнейший, – кивнул я. – Скажите, вы лично знакомы с бывшим хозяином Сары?

– В глаза его никогда не видел, господин Уотерс, но от надежного человека знаю, что этот мошенник давно занимается ростовщичеством. Нет у него ни страха божьего, ни совести, ни чести: сдирать такие страшные проценты за ссуду ничтожной суммы денег! А уж до того скуп и гадок с бедными людьми, что его здесь называют не иначе как Жестокосердый Джексон.

– Прекрасно, сейчас же пошлите ему письмо, а завтра мы увидим… доброй ночи!..

– Доброй ночи! Дай вам бог удачи, господин Уотерс, до завтра!

Мои предчувствия сбылись. Спустя некоторое время после прибытия арестантов в уголовный суд гилфордский адвокат, пользовавшийся большой известностью в графстве, явился в суд в качестве защитника обвиняемых.

По его просьбе судебное заседание отменили, Сара и Доукинс были отведены обратно в тюрьму, и адвокат получил возможность свободно разговаривать с ними столько, сколько сочтет нужным.

Соучастие Джексона в преступлении у меня уже сомнений не вызывало, но я не имел права настаивать на тщательном обыске в его доме единственно потому, что, вопреки своей крайней скупости, он обеспечил своей бывшей служанке законную защиту, и в том случае, если бы устроенный мною обыск ничего не дал, я мог прослыть клеветником. Я написал в главное управление, попросив суперинтенданта[1]1
   Суперинтендант – старший полицейский офицер.


[Закрыть]
дать мне распоряжение, как вести дело в этом случае. Тот ответил, что на мне лежит обязанность по организации и контролю расследования, но оно должно быть устроено с особой осторожностью и мне не следует ограничивать себя во времени и деньгах, чтобы обнаружить доказательства соучастия Джексона.

Должен заметить, что после продолжительной беседы с арестантами гилфордский адвокат предложил внести в суд довольно значительную сумму в качестве залога, добавив, что господин Джексон готов ее удвоить, если потребуется. Но это предложение было отвергнуто.

Суд и вынесение приговора подозреваемым были отложены до слушаний в сюррейском графском суде, которые должны были открыться только весной. Торопиться с расследованием было бесполезно.

Я устроился в селении насколько смог удобно, нисколько не досадуя, впрочем, на свое уединение, тем более что жатва была в самом разгаре, а нет ничего милее, веселее и оживленнее небольшого селения Феругам, когда хороша погода и изобилен урожай хмеля.

Упиваясь прелестями сельской жизни, я втайне продолжал свое расследование. Все мое внимание было обращено на ростовщика, и всякая мелочь, которую я узнавал о его вкусах, характере и привычках, еще больше убеждала меня в его виновности. Один лишь страх доноса мог принудить это каменное сердце расстаться с деньгами для защиты арестованных. Но мне требовалось доказательство его соучастия в преступлении, а его то я и не имел и никак не мог найти.

Однажды в полдень, лежа на траве и рассеянно наблюдая за сбором хмеля, я думал о предмете постоянных своих размышлений – старом ростовщике, когда Гаррис, аптекарь, у которого я снимал квартиру, вдруг подошел ко мне и сказал с самодовольным видом:

– Сходите взгляните, любезнейший господин Уотерс, на прелюбопытную картину, а именно – на Жестокосердого Джексона, его старую глухую жену и молодую чету, его постояльцев. Они, все четверо, собрались в трактире и пьют напропалую.

– Как! Скупой Джексон проматывает деньги в кабаке?! – воскликнул я. – В самом деле стоит посмотреть!

Я тотчас последовал за аптекарем. Спустя несколько минут мы вместе вошли в трактир, где расположилось это странное общество. Они устроились у окна. Указав на четверых пирующих, господин Гаррис меня оставил.

Выражение физиономии Джексона вполне соответствовало тому прозвищу, которым его наградили. Это был мужчина невысокого роста, костлявый, с холодным скуластым лицом и густыми бровями. Ростовщику было на вид лет шестьдесят. Его серые, глубоко посаженные глаза сверкали каким-то зловещим блеском.

Выглядевшая намного старше, жена скупца казалась из за своей глухоты такой же неприступной, как дверь тюрьмы, ибо ее бесцветное, холодное, совершенно равнодушное лицо только тогда оживлялось, когда она замечала стоявшие перед ней крепкие напитки.

Молодые люди, проживавшие в доме ростовщика, представляли собой очаровательную пару – оба обычно вели себя благообразно и были достойны уважения. Но в ту минуту, когда я увидел их впервые, они выглядели совершенно не такими, какими их создала природа. Прекрасное лицо Анри Роже, молодого мужа, было багровым от выпитого спиртного, а юная супруга смотрела на него со слезами на глазах. Развязное поведение мужа, казалось, чрезвычайно ее огорчало.

В нескольких словах я познакомлю вас с историей этой молодой четы. Оба они были в услужении у одного богатого баронета[2]2
   Баронет – в Англии титулованный дворянин, занимающий в иерархии своего класса степень ниже барона.


[Закрыть]
в замке, находившемся в нескольких милях от Феругама. Однажды Жестокосердый Джексон, когда то занимавший должность в адвокатской конторе, узнал о том, что умер проживавший в Лондоне дальний родственник одного из слуг упомянутого баронета. Этим слугой был Анри Роже, которому и доставалась сумма в тысячу пятьсот ливров. Джексон сообщил об этом неожиданном событии ничего не подозревавшему наследнику. Так как немедленному вступлению во владение этим богатством препятствовали некоторые обстоятельства, Джексон предложил молодому человеку свою помощь и выказал желание заняться этим делом.

К чрезвычайному удовольствию недальновидного Анри, ростовщик отвел ему помещение в своем доме. Так как Роже знал, что его ждет блестящее будущее, он перестал трудиться и оставил своего прежнего хозяина. Но, прежде чем перебраться в дом мнимого друга, волей случая оказавшегося у него на пути, юноша женился на горничной своей прежней хозяйки. Это была прелестная брюнетка с очаровательным именем Клэр.

Со дня своего бракосочетания, уже месяца три, супруги, поверив обещаниям Джексона, ждали получения наследства. На эти средства они планировали открыть небольшое заведение.

Беспечный взгляд Джексона, брошенный на меня при появлении в зале, говорил о том, что лицо мое, а также и мое звание, были ему неизвестны. Благодаря этому я преспокойно устроился неподалеку от их стола. Еще ни разу в жизни мне не выпадала возможность наблюдать за столь разными людьми, собравшимися за одним столом. Это было весьма странное зрелище.

Анри был сильно навеселе. Он с буйной радостью приглашал присоединиться к веселью всех, кому угодно было принять в этом участие. Молодой человек раздавал выпивку направо и налево, обращаясь к Джексону, будучи мертвецки пьяным, с такими словами, которые невозможно было назвать любезными:

– Пей, пей, Жестокосердый! Плати, чудовище! Покажи нам, какого цвета твои деньги! Так, ладно! Давай еще!.. Мы с тобой скоро сведем счеты: дай проветриться твоим монетам, старая карга! Пей, плати, ничего не жалей, мы счастливы!

Джексон платил, и делал это с такой показной, какой то приторной радостью, что на него было смешно смотреть: очевидно было, что всякий раз, когда ростовщик развязывал свой кошелек, он в глубине души испытывал ощущения человека, у которого выдергивают зуб. Его губы кривились в горькой усмешке, и он исторгал следующие слова:

– Нечего сказать, добрый малый, да какой щедрый – как принц!.. Настоящий принц! Даже щедрее принца! Тьфу ты пропасть! Анри, неужели ты станешь еще пить? Воистину, деньги он ни во что не ставит. Он смотрит на них как на что то не имеющее никакой ценности и наличествующее в изобилии, словно песок! Не очень то хорошо быть таким расточительным. Но мне то что за дело! Анри славный, щедрый малый!

Джексон прерывал свою тираду частыми возлияниями, но он пил как человек, старающийся залить испепеляющий душу огонь и заглушить давно сдерживаемую злобу. Молодая женщина ничего не пила. Крупные слезы неудержимо катились по ее щекам. Горечью было пропитано каждое слово, когда она умоляла мужа покинуть питейное заведение и уйти вместе с ней домой.

Но все уговоры, слезы и мольбы были тщетны. Когда голос Клэр достигал слуха Анри, он отвечал насмешкой. Мало того, он пытался заставить улыбнуться свою глубоко опечаленную молодую супругу и даже приставал к ней с настойчивыми уговорами, чтобы она пропела хотя бы первый куплет одной песни, известной под названием «Заноза», которая была тогда в большой моде. Молодая женщина с возмущением отказывалась.

– Вечно ссорятся друг с другом! Вечно ссорятся! – страшным голосом произнес Джексон. – Как ни посмотришь на них, то и дело бранятся!

– Где вы тут видите ссору? – живо спросила молодая женщина. – Это не на Анри ли и меня вы клевещете?

– Я только сказал, моя милая, что вам неприятно видеть вашего мужа таким щедрым, таким раскованным, вот и все! – ответил Джексон, показывая несколько растерянной улыбкой слушателям, что он не желал настраивать госпожу Роже против ее мужа.

– Щедр и раскован! – повторила молодая женщина возмущенно. – Расточителен и сумасброден, вы хотите сказать! Именно так, господин Джексон, точно, Анри безумствует, но и вы поступаете нисколько не благоразумнее, позволяя ему так вольно распоряжаться вашими деньгами.

– Вечно ссорятся, вечно ссорятся, ни дня не могут прожить в согласии! – повторил Джексон так, чтобы Клэр его не услышала. – Все время в распрях.

Я все никак не мог понять, что же происходит. Если правда то, что молодой человек должен был получить полторы тысячи ливров, то для чего Джексон демонстрировал, особенно в моем присутствии, такое явное негодование, выдавая несущественные суммы, которые ему впоследствии будут возвращены со значительными процентами? А также что означали эти бесконечные похвалы «добрый, щедрый малый!» и, самое главное, что значил этот взгляд, пылающий дьявольской ненавистью, которым он время от времени окидывал молодую чету, полагая, что никто этого не замечает?

Крайняя наблюдательность и многолетний опыт приучили меня читать на людских физиономиях различные тайные мысли, и я отчетливо видел, что Джексон еще не принял решения, как ему поступить со своим постояльцем. Он колебался и не осмеливался пока применить к Анри Роже средство, которое наверняка повлечет за собой окончательное его разорение или гибель. Джексон действовал под влиянием каких то противоречивых мыслей, что явственно выражалось в его поступках.

Утомленный пьянством, Анри заснул, склонив голову на плечо своей жены. Джексон впал в глубокое молчание. Пировавшие один за другим удалились, и я тоже вышел из трактира.

Я проникся участием к молодой чете, я был уверен, что Джексон втайне замышляет какое то зло против своих постояльцев, и это навело меня на мысль предупредить их, сообщив о моих подозрениях, чтобы они смогли принять необходимые меры предосторожности.

С этой целью я обратился к господину Гаррису. Спустя некоторое время, вечером, часов около шести, ко мне вдруг прискакал аптекарь на наемной лошади. Спрыгнув с нее, как полоумный, бледный и расстроенный, он бросился в мою комнату и, еще не отдышавшись, прокричал:

– Анри Роже отравлен!

– Отравлен?!

– Да… и кем! Своей женой!..

– Скверное дело, любезный господин Гаррис, – воскликнул я, готовый броситься на подмогу несчастному Анри.

– Я уже видел пострадавшего и оказал ему первую помощь, – сообщил аптекарь, – ему стало лучше, а теперь я спешу, чтобы пригласить доктора Эдвардса. На обратном пути я расскажу вам, как все это случилось.

Вот в нескольких словах пересказ этого происшествия.

Убежденный моими настоятельными просьбами, господин Гаррис отправился в квартиру ростовщика, чтобы напомнить молодым супругам об их обещании прийти к нему на чаепитие. Он уже собрался постучать в дверь к Джексону, как вдруг эта дверь внезапно отворилась, и из дома вышла служанка старого ростовщика.

– Скорей! Скорей! – закричала девушка, увидев аптекаря. – Поднимитесь наверх, прошу вас! Анри Роже умирает!

Тело несчастного было холодным, как мрамор, и фармацевт очень скоро заметил, что Роже был отравлен большой дозой серной кислоты – той самой, которую аптекарь сам же и продал недавно госпоже Роже.

Зная действенное противоядие от этой отравы, господин Гаррис немедленно попросил Джексона, который метался по комнате, подать ему кусок мыла или позвать госпожу Роже. Но молодая женщина, напоив своего мужа отравленным чаем, куда-то ушла. Джексон, согласившись исполнить требование аптекаря, отправился вниз за мылом.

Ростовщик так долго отсутствовал в поисках того, за чем его послали, что, потеряв всякое терпение и не имея больше возможности ждать, господин Гаррис, отколупнув от стены небольшой кусочек извести, засунул его в рот несчастного. Это неожиданное средство подействовало, и кровообращение восстановилось.

Джексон опять появился в комнате, причитая, что во всем доме не нашлось ни малейшего кусочка мыла. Спустя несколько минут возвратилась домой госпожа Роже. Она, видимо, была напугана рассказом служанки об ужасном положении, в котором находился ее муж. Увидев бледное лицо и мутный взгляд несчастного, она залилась слезами.

– Но эти слезы, на мой взгляд, были похожи на крокодиловы! – прибавил господин Гаррис.

Он был уверен в виновности молодой супруги.

– Когда я спросил Джексона, – продолжал он, – на что он употребил серную кислоту, купленную для него госпожой Роже, ростовщик в ответ решительно заявил, что никогда не просил госпожу Клэр ни о чем подобном. Услышав это явное обличение во лжи, госпожа Роже, почти обезумевшая от ужаса, пронзительно вскрикнула и, словно пораженная громом, без чувств упала у изголовья своего мужа.

Она пришла в себя, только когда уже оказалась в тюрьме. Это ужасное известие с невообразимой быстротой разнеслось по всему Феругаму, и тонкие намеки насчет постоянных ссор супругов, которые делал ростовщик, возымели свое действие. Общественность осудила Клэр.

Мрачные размышления, занимавшие ум Джексона, тотчас стали мне вполне понятны. Отравление Анри Роже было результатом его мрачных мыслей. Он хотел устранить мужа, отравив его таким образом, чтобы тень преступления легла на жену, ведь тогда ее неминуемо преследовал бы закон. Не оставалось никакого сомнения, что полторы тысячи ливров были вручены ростовщику как представителю наследника, коими он и воспользовался, при этом презренного даже не устрашил ужас совершенного им преступления.

Утром следующего дня я в сопровождении господина Гарриса отправился к больному. Благодаря своевременной помощи аптекаря и неустанным заботам доктора Эдвардса Анри оказался уже вне опасности.

Я был вполне удовлетворен, заметив, что молодой супруг нисколько не сомневается в невиновности жены, но он даже не догадывался о том, кого подозревают в преступлении. Вдруг у меня возникла одна мысль. Я поспешил спросить девушку-служанку:

– Скажите, милая, как могло случиться, что в доме, в котором проживают люди достойные и опрятные, не нашлось, по требованию господина Гарриса, ни единого кусочка мыла?

– Как! – воскликнула озадаченная девушка. – Как здесь нет мыла! Кто это сказал?

– Да, его таки не было, вчера вечером по крайней мере, – поспешно произнес господин Джексон, бросив выразительный взгляд на служанку. – Его не было, а если сегодня оно и появилось, то лишь благодаря моим заботам. Я был вынужден сходить за ним утром в деревню.

Бедная девушка тотчас поняла по странному взгляду своего хозяина, что не должна ему противоречить, и потому молча, с поникшей головой вышла из комнаты. Смущение и страх прислуги и чрезвычайная бледность Джексона красноречиво говорили о том, кто является истинным виновником ужасного преступления. Для меня это было настолько очевидно, будто в моих руках находились бумаги с описанием злодеяния и упоминавшимся в них именем презренного человека, его совершившего.

Теперь дело было за малым – оставалось только найти доказательства, а для этого я, прежде всего, должен был молчать. Печальная необходимость вынуждала меня таиться даже перед невинно обвиненной несчастной Клэр.

Нет сомнения, что Джексон вполне заслуживал прозвища Жестокосердый, данного ему народом, ведь какое надо было иметь сердце, чтобы со спокойной душой жестоко оболгать такое чистое, невинное создание, какой была Клэр Роже.

И в самом деле, происходило то, чего я опасался, но чему невозможно было поверить: мерзавец опровергал уверения Клэр, клялся, что не посылал ее в аптеку за серной кислотой и что никогда не видел в своем доме этого вещества, потом стал распространяться о постоянно возникавших между молодыми супругами ссорах. И в подкрепление этого показания призвал в свидетели одну весьма почтенную особу. Эта особа уверяла, что накануне отравления своего супруга молодая женщина громко и весьма внятно произнесла крайне неосторожные слова: «Боже милостивый! Благословен будет для меня тот день, когда милосердием твоим я избавлюсь от этого несносного пьянчужки!»

Это свидетельство и объявленное врачом заключение об отравлении показались судье настолько вескими, что, невзирая на мольбы несчастной, она была вновь помещена в тюрьму, чтобы там дожидаться начала слушаний в суде графства Сюррей.

Я вышел из залы судебных заседаний в раздраженном состоянии, которое всякий может понять, и провел целых три часа в размышлениях, призвав на помощь все свои мыслительные способности, чтобы прийти к единственно правильному выводу. Перебрав около ста невыполнимых планов, я остановился на том, который, по моему мнению, давал больше надежд на успех, и поспешно направился к феругамской тюрьме, где еще находилась обвиняемая Сара, бывшая служанка Джексона, в пользу которой тот, по видимому, на время пожертвовал своими ростовщическими привычками.

Заключенная, как мы уже говорили, была чрезвычайно буйного нрава.

– Ну, – произнес я, обращаясь к надзирателю, – что ваша подопечная Сара? Покорилась ли своей судьбе?

– Нисколько, господин Уотерс: слова ее по прежнему горьки, как желчь, и так же ядовиты, как жало змеи.

– Войди ка под каким нибудь предлогом в ее камеру, – сказал я тюремному сторожу, – и мимоходом, не придавая этому особенного значения, намекни, будто бы от себя, что если она смогла бы уговорить Джексона походатайствовать о ее освобождении, выдаче habeas corpus[3]3
   Habeas corpus (лат.) – постановление о личной свободе в Англии.


[Закрыть]
и возможности предстать перед судьей лондонского суда, то ей, без всякого сомнения, разрешили бы предъявить за себя поручителя.

Не спрашивая о причине отданных мной приказаний, надзиратель поспешил исполнить их. Через десять минут он возвратился.

– Ну что?! – спросил я. – Как подействовали твои слова на арестантку?

– Настолько же живо, насколько неожиданно. Ее в ту же минуту охватила сильная нервная дрожь, и она вскрикнула: «Перьев! Бумаги! Всего, что нужно для письма!»

Тюремный сторож помолчал некоторое время и продолжил:

– До чего же неистовая женщина, господин Уотерс! Какая тяжесть упадет с наших плеч, когда она покинет тюрьму! Так как быть с ее требованиями? Исполнить ли?

– Разумеется! – ответил я.

Сторож взял бумагу, чернила и перья и отнес все это Саре. Она написала письмо, которое вскоре, естественно, передали мне. Это письмо было написано с теми же предосторожностями, как и первое, однако в еще более резком, почти угрожающем тоне. Само собой разумеется, я был единственным, кто прочел это письмо и сохранил его у себя. Я отдал распоряжение: в том случае, если заключенная вновь потребует чернил, бумаги и перьев, ни в чем ей не отказывать.

На другой день Сара все утро томилась в лихорадочном беспокойстве: очевидно было, что она ожидала ответа, которого Джексон ей дать не мог, потому что не имел никакого понятия о письме, ему адресованном. В два часа пополудни ее нетерпение достигло предела и стало походить на безумие. Она опять попросила принести ей чернила, перо и бумагу и написала третье письмо, в котором угрозы уже стали явными, а в приписке потребовала немедленного ответа.

Я на двое суток оставил арестантку в одиночестве и довел ее, как и предвидел, до исступления и бешенства. Наконец, когда на третий день я велел отворить дверь ее камеры, Сара, сжавшаяся в комок в углу, мигом подскочила к двери, устремив на меня взгляд тигрицы, загнанной в западню.

– Вы, кажется, очень взволнованы, миссис, – заметил я самым кротким и тихим голосом. – Что с вами, моя милая? Не оттого ли вы так встревожены, что Джексон отказывается поручиться за вас? Если именно это причина вашего гнева, то я очень хорошо вас понимаю. Мне кажется, что в память о некоторых ваших общих тайнах он не должен был колебаться в оказании вам этой столь незначительной услуги.

– Не могли бы вы уточнить, о каких это тайнах вы говорите? – спросила Сара, бросив на меня подозрительный и свирепый взгляд.

– Вы лучше меня знаете то, о чем я могу лишь догадываться.

– И о чем же вы догадываетесь? Ну ка скажите, чего вы добиваетесь? Зачем задаете мне подобные вопросы?

– Поговорим начистоту, Сара.

– Я только этого и желаю, ну, начинайте вы.

Я кивнул в знак согласия и заговорил:

– Позвольте мне сказать, Сара, – хотя это и не будет для вас новостью, потому как я почти уверен, что вы обладаете весьма проницательным умом, – позвольте сказать, что ваш приятель, Джексон, совершенно отступился от вас. Теперь вы вынуждены в одиночку бороться с бедой, которая повлечет за собой крайне тяжелые для вас последствия. Как вам известно, все должно закончиться ссылкой в Ботани-Бей.

– Что же в этом такого! – воскликнула Сара. – Допустим, что такое несчастье действительно меня ожидает и что ему во многом поспособствовал Джексон. Что дальше?!

– Что дальше? А то, что вы сами можете себе помочь, содействуя моим намерениям.

– Каким еще намерениям?

– Дайте мне средство доказать Джексону, что он из ваших рук и из рук Доукинса получил добрую долю краденого.

– Как! Кто вам открыл эту тайну?

– Этого я вам сказать не могу, но это еще не все. Выслушайте ка рассказ о том ужасном преступлении, которое совершил этот закоренелый злодей.

Сара, казалось, слушала меня очень внимательно. Я во всех подробностях рассказал, как совершилось отравление, и не скрыл от нее, что подозреваю виновным в преступлении Джексона, а молодую женщину считаю напрасно обвиненной.

– Теперь скажите, каково ваше мнение, Сара?

– Оно совпадает с вашим, сударь, – ответила она. – Я не сомневаюсь в том, что именно Джексон влил серную кислоту в чай. Это так же верно, как и то, что есть Бог на небе.

– В таком случае выслушайте мое предложение. Вы ведь были в услужении у Джексона?

– К несчастью, была.

– Поэтому вам доподлинно известен его образ жизни, его привычки, наклонности, раз вы жили в его доме. Кстати, как долго вы прожили там?

– Полтора года.

– Как мне кажется, памятуя о ваших некогда близких отношениях, вы не затруднитесь сообщить мне некоторые необходимые подробности и оказать содействие в осуществлении неких хитрых планов, в соответствии с которыми я смог бы наконец добраться до истины.

Арестантка молча смотрела на меня некоторое время, словно желая угадать по моему лицу, какие именно намерения я имею относительно ее, но я уверенно выдержал этот недоверчивый взгляд и решил поступать с ней по совести.

– Допустим, – проговорила Сара после довольно продолжительного молчания, – допустим, что я могу быть вам полезной… Но чем? И как эта услуга может повлиять на мою судьбу?

– Все очень просто, слушайте. К несчастью, вы были уличены в преступлении, к которому оказались причастны, поэтому вас неизбежно осудят, и в этом случае всякие попытки спасти вас будут напрасны. Но, если до своего осуждения вы спасете жизнь и честь ложно обвиненной особы, если, спасая эту жизнь, вы предадите в руки правосудия действительного виновника преступления, королева будет милосердна к вам и нам удастся, быть может, сколько нибудь смягчить ваше наказание.

Сара устремила на меня еще более пристальный взгляд.

– Да, если бы я могла быть уверена в вашей искренности, – проговорила арестантка, испытующе всматриваясь в мое лицо, словно стараясь проникнуть в мои тайные помыслы, – если бы я могла быть совершенно уверена, то… Но я знаю, что вы меня обманываете…

– Нет, я вас не обманываю, у меня даже мыслей таких нет. Сара, я говорю вам со всей откровенностью, на которую способен, что счел бы бесчестьем и низостью воспользоваться вашей злобой на Джексона, чтобы получить от вас желаемое. Даю вам на раздумья столько времени, сколько вы сами сочтете нужным, – сегодня, завтра, послезавтра, но только обдумайте все как следует, Сара, и поймите, что вера в правосудие и милосердие нашей королевы может возвратить вам если не честь, то по крайней мере свободу. Когда вы решитесь, пошлите за мной: тюремному сторожу будет приказано уведомить меня в любое время дня и ночи.

Закончив эту тираду, я удалился, оставив арестованную в одиночестве и дав ей время на размышление. Есть старая добрая поговорка: утро вечера мудренее. Так было и с Сарой, ибо на следующий же день, на рассвете, надзиратель явился ко мне с донесением, что заключенная зовет меня к себе. Я тотчас последовал на ее зов.

– Ну что? – спросил я у Сары, войдя к ней в камеру. – Судя по всему, вы решились?

– Милостивый государь, – проговорила она, – подтвердите мне, поклянитесь словом честного человека и честью джентльмена, что моя откровенность, которая, по вашему мнению, должна спасти несчастную Клэр, может также и мне снискать милосердие нашей королевы.

Я поднял руку и произнес:

– Клянусь вам в этом, Сара! Прошение ляжет к ногам ее королевского величества, и я надеюсь, что в этом случае государыня будет настолько же милостива, насколько она могущественна.

– Если это так, господин Уотерс, то я помогу вам и направлю вас на верный путь. Прежде всего, что касается нашего дела. Джексон так же виновен, как и мы: он знал, что мы намерены совершить кражу, и он лично, из моих собственных рук – слышите? – из моих собственных рук, принимал серебряную посуду и драгоценности.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации