Читать книгу "Звёздная метка"

Она сделала это так быстро, что Панчулидзеву пришлось закончить разговор с нею через дверь.

– Мадемуазель, завтра не спешите с подъёмом. Постарайтесь выспаться… А за обедом мы подумаем, что нам делать дальше… – со смешанным чувством недоумения от её внезапной холодности и удовольствия, что удалось избежать ожидаемого спора, сказал он.

Следующим утром Панчулидзев проснулся пораньше.

Стараясь не шуметь, он оделся и вышел в коридор. Прислушался: из её номера – ни звука.

Осторожно ступая, двинулся по длинному коридору в сторону выхода. Уже у самой лестницы услышал, как сзади скрипнула дверь. Обернулся.

Из номера Радзинской вышел мужчина невысокого роста и быстро направился к нему. На незнакомце было длинное пальто с модным бобровым воротником. Меховая шапка была низко надвинута на глаза.

– Куда же вы, князь? – голосом Полины спросил незнакомец, приблизившись. Он или, точнее, она демонстративно сняла шапку и склонила голову в полупоклоне.

Панчулидзев вздрогнул и на какое-то время онемел: длинных роскошных волос Полины как не бывало. Их заменила аккуратная короткая стрижка. Она, конечно, тоже была ей к лицу, но…

– Что вы наделали, мадемуазель? – только и смог он произнести, когда дар речи вернулся к нему.

– Вы опять меня удивляете, князь. Неужели вы думали, что я совершила столь длительное путешествие только затем, чтобы отведать московских блинов или сидеть в душном номере?

Она решительно надела шапку и тоном, не терпящим возражений, сказала:

– Пойдёмте. Нам с вами, кажется, надо на Хитровку. А там в таком наряде, как у меня нынче, мне будет куда спокойнее, – и первой шагнула на ступеньки лестницы, ведущей вниз.

Панчулидзев покорно поплёлся следом, уже не удивляясь тому, что последнее слово опять осталось за ней.

4

Оставив извозчика на Солянке, скользя по наледи и оттаявшему местами грязному булыжнику, Панчулидзев и Полина спустились кривым переулком к площади Хитрова рынка.

Вся низина была окутана паром. Это дышала незамёрзшая в этом году Яуза. К её влажным испарениям примешивались клубы дыма от десятка костров, разожжённых торговками, готовящими еду для сотен оборванцев, обитающих здесь.

Клубами вырывался пар из отворяемых поминутно дверей лавок и облупленных ночлежных домов, окружавших рынок. Тяжело пахло отбросами и гнилью. Временами лёгкий ветерок доносил другие, не менее отвратительные запахи: махорки-горлодёра, прелых портянок и сивухи.

– Нет, это – не Лондон… – зажимая нос, прогнусавила Полина.

– Вам лучше не говорить, мадемуазель, – тихо заметил Панчулидзев, с опаскою поглядывая на возникающие из тумана и исчезающие в нём испитые рожи местных обитателей. Все они как-то недобро поглядывали на них.

Панчулидзев молча прошёл несколько метров, однако не удержался, спросил:

– Вы разве бывали в Лондоне?

Полина ответила, стараясь говорить мужским голосом:

– Отец служил советником в нашей миссии. Я ещё была, то есть был… совсем молод.

Они миновали огромный навес, под которым толпились приезжие рабочие. Перед ними прохаживались с важным видом подрядчики, приценивались, договаривались, здесь же сколачивали нанятых в артели. Слышались возгласы:

– Эй, кто ещё по плотницкой части?

– Каменщики, айда ко мне!

– Кузнечных дел мастера подходи сюда, да поживей!

Перекрикивая подрядчиков, верещали торговки-обжорки, предлагая свои товары: тушёную картошку с прогорклым салом, щековину, горло, лёгкое и завернутую рулетом коровью требуху.

– Л-лап-ш-ша-лапшица! Студень свежий коровий! Оголовье! Свининка-рванинка вар-рёная! Эй, кавалер, иди, на грош горла отрежу! – хрипела одна баба с похожими на очки синяками на конопатом лице.

– Печёнка-селезёнка горячая! Голова свиная, незрячая! – верещала гнусавым голосом другая товарка с провалившимся носом.

Какой-то оборванец стоял рядом, подначивая её:

– Печёнка-селезёнка, говоришь? А нос-то у тебя где?

– Нос? Был нос, да к жопе прирос! На кой он мне ляд сдался?..

От подобных речей, дурных запахов и всего увиденного Панчулидзева замутило. Он потянул Полину за руку, стараясь скорее миновать смрадную площадь.

Однажды он уже побывал в похожем злачном месте – в Петербурге на Сенной площади. Ходил туда из интереса, когда писал свою повесть. Начитавшись про бедных людей у Достоевского, решил посмотреть их настоящую жизнь. Зрелище на Сенной было не из приятных – клоака, притон, «малина». Там обитали нищие, беглые преступники из Сибири, малолетние проститутки, воры и иные паразиты общества. Не зря некогда именно здесь подвергали всех проштрафившихся телесным наказаниям. Панчулидзев на Сенной задерживаться не стал. Всё, что он увидел там, надолго отбило охоту поближе знакомиться с жизнью простолюдинов.

Хитров рынок показался ему ещё мрачнее, чем столичные трущобы. «Проклятый туман. Не хватает ещё заблудиться здесь», – досадовал Панчулидзев.

Каким-то шестым чувством он всё же отыскал нужный им Петропавловский переулок и дом Румянцева, в котором друг подле друга размещались трактиры-низки, известные как «Пересыльный» и «Сибирь».

Закоптелые окна трактиров тускло светились красноватым светом и были похожи как две капли воды. И хотя над дверями трактиров не было никаких вывесок, Панчулидзев заметил на одной из них криво нацарапанное «Сибирь».

– Может быть, уйдём отсюда? – испытующе посмотрел он на Полину.

Она отрицательно замотала головой и натянуто улыбнулась.

Панчулидзева порадовало, что Полина держится мужественно, старается не выдать чувств, возникших в столь утончённой особе при посещении этого гибельного места.

Он распахнул дверь трактира и вошёл первым.

Внутри было полутемно, зловонно и шумно: звучала отборная ругань, слышался звон посуды. Они осторожно двинулись к столикам. Навстречу с визгом пронеслась испитая баба с окровавленным лицом, за ней – здоровенный оборванец:

– Измордую, курва проклятая! Зар-режу!

Баба успела выскочить на улицу. Оборванца схватили, повалили на пол и, надавав тумаков, утихомирили. Это заняло несколько мгновений, и все разошлись по своим углам.

Панчулидзев и Полина сели за пустой грязный столик недалеко от стойки. Тут же подошёл буфетчик – рыжий, похожий на отставного солдата. Панчулидзев распорядился подать полбутылки водки и чего-нибудь на закуску.

Буфетчик протёр чистой бумагой стаканчики, налил водки в графин мутного зелёного стекла, положил на тарелку два печёных яйца и поставил всё это на стол.

Панчулидзев рассчитался с ним и спросил:

– Не знаешь ли, любезный, проживает в вашем заведении господин Завалишин?

Буфетчик подозрительно окинул его взглядом:

– А вы кто ему будете?

– Друзья…

– Так любой себя назвать могут… – хмыкнул буфетчик.

– Дело у нас к господину Завалишину, – Панчулидзев вынул серебряную монету и протянул буфетчику.

Тот оглянулся по сторонам, сунул монету в карман передника и, понизив голос, сообщил:

– Недели две как съехали от нас Дмитрий Иринархович. Но бывают, интересуются почтой на своё имя… Вы побудьте тут. Нынче как раз обещались оне зайти, – и отошёл за стойку.

Панчулидзев налил водку в стаканчики, сказал Полине:

– Пейте! – руки у Полины дрожали, а глаза помимо воли выражали испуг и страдание.

Он выпил и закусил яйцом. Полина водку даже не пригубила.

Панчулидзев приказал:

– Да пейте же! Не стоит привлекать к себе излишнее внимание…

Однако завсегдатаи заведения уже вовсю разглядывали их. Не прошло и пары минут, как к ним, покачиваясь, подошёл один из них:

– Это что за голубки к нам залетели? – мрачно поинтересовался он.

– Что вам угодно, сударь?

– Гы, сударь! Робя, айда сюда! Кажись, нам пофартило: какие-то овцы забрели в наш огород…

Рыжий буфетчик из-за стойки попытался вступиться:

– Стёпка! Угомонись! Остынь! Не к тебе люди пришли…

Стёпка смачно выругался:

– Ты, Федотка, помалкивай! Не суй нос, куда не просят! Оторвать могут!

Из-за соседних столиков поднялось ещё несколько угрюмого вида мужиков. Они обступили Панчулидзева и Полину с трёх сторон.

Панчулидзев хотел встать, но один из оборванцев, дыша тяжёлым перегаром, положил ему на плечи могучие, чёрные от грязи длани. Полину прижал к стулу другой дюжий детина. Волосы на одной половине его головы были намного короче[33]33
  В семидесятые годы XIX века в России ещё сохранялась традиция – обривать половину головы каторжным по прибытии их на каторгу.


[Закрыть].

– Каторжане, – похолодело внутри у Панчулидзева.

Полина отчаянно вырываясь, взвизгнула.

– Робя, вот те на! Так это ж баба! Чево вырядилась! – пьяно осклабился Стёпка и похвалил: – Баская! Мы тя, барынька, с собой заберём…

– Ага, будет нашим марухам замена… – заржали остальные.

Хлопнула входная дверь, впуская нового посетителя.

Ни Стёпка, ни его компания не обратили на это внимания: чужие здесь не ходят, а полицейские не суются…

– Ну, а ты, господин хороший, выворачивай карманы и дуй отсюда! – распорядился Стёпка. – Али желаешь поглядеть, как мы девку твою того?.. – он сделал неприличный жест.

Панчулидзев рванулся изо всех сил, но держали его крепко. Между тем чьи-то ловкие руки уже шарили в его карманах и за пазухой.

Бледное лицо Полины было перекошено от ужаса. Её тоже обыскивали.

– Нугешиния[34]34
  Нугешиния – не бойся (груз.).


[Закрыть]… – забывшись, крикнул он по-грузински, уже не надеясь на чью-то помощь.

– Оставьте их! – властно приказал кто-то.

Стёпка вытаращил зенки: кто осмелился вмешаться? Обернулся и как-то сразу стушевался:

– Айда, робя! Ну, чо встали, дурни! Не слышали, чо барин велел…

Стёпку и остальных оборванцев как ветром сдуло. На столе остались лежать кошелёк, паспорт и несколько серебряных монет, извлечённых ими из карманов Панчулидзева. Он собрал вещи и поднялся.

Перед ним стоял невысокий, гладко выбритый человек, одетый просто, но достойно: из-под распахнутого пальто выглядывал ворот накрахмаленной белой рубахи и чёрный шёлковый галстук. В руках незнакомец держал волчий треух, явно указывающий на то, что приехал он не из тёплых краёв. Было трудно определить, сколько ему лет. От незнакомца веяло такой скрытой энергией и силой, таким пронзительным и молодым был взгляд светло-серых глаз, что он показался Панчулидзеву сравнительно молодым. Рядом с неожиданным спасителем стоял буфетчик, повторявший, как заведённый, одно и то же:

– Я ведь говорил, барин, что к вам это, говорил ведь, говорил…

– Вы искали меня? Я – Завалишин.

Панчулидзев торопливо представился:

– Князь Панчулидзев, к вашим услугам. Мы могли бы, сударь, переговорить без посторонних?

Завалишин ещё раз окинул его и Полину внимательным взглядом и спросил буфетчика:

– Федот Иванович, есть ли свободный кабинет?

Буфетчик услужливо затараторил:

– Для вас, барин, как же, как же. Завсегда найдётся. Прошу следовать за мной…

В кабинете, когда буфетчик оставил их с Завалишиным наедине, Панчулидзев вспомнил, что не представил Полину, которая всё ещё была бледна и до сих пор не проронила ни слова:

– Со мной – графиня Радзинская, моя невеста…

При этих словах Полина гневно зыркнула на него, точно не сама предложила так себя величать.

Панчулидзев продолжал:

– Прошу прощения за этот маскарад. Но вы понимаете, сударь, в ином виде даме пребывать здесь опасно. Да и в таком виде, получается, тоже…

– Вы отважны, графиня, – по-офицерски склонил голову Завалишин.

Полина смело протянула ему руку для рукопожатия. Он по-старомодному, но очень элегантно поцеловал кончики её подрагивающих пальцев и сказал:

– Мужской костюм вам к лицу, ваше сиятельство… Впрочем, платье, наверное, идёт ещё более… – жёсткие складки у губ разошлись, придавая лицу сентиментальное выражение:

– Итак, господа, чем обязан вашему визиту?

Панчулидзев извлёк из потайного кармашка брюк звёздную метку.

Завалишин долго разглядывал её, отстранив от себя, и наконец сказал, возвращая:

– Мне сия вещица незнакома. Что это? Объяснитесь, князь.

– Как «незнакома»? – голос у Панчулидзева дрогнул.

– Простите старика. Не припомню.

Полина, к которой вернулась самообладание, подсказала:

– Может быть, вам известно имя – Мамонтов Николай Михайлович?

Завалишин задумчиво повторил несколько раз фамилию:

– Мамонтов… Мамонтов… – и хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, вспомнил. С господином Мамонтовым нам довелось как-то скоротать пару вечеров в Казани. Он останавливался у моей квартирной хозяйки по дороге на Восток… Да-с, очень интересный молодой человек и судит обо всём довольно здраво…

Это известие заметно приободрило Панчулидзева. Он облегчённо выдохнул:

– Николай Мамонтов – мой друг и кузен мадемуазель Полины. Он, уезжая, сообщил, что оставил у вас пакет.

– Хм, пакет… Да, что-то припоминаю… Но, увы, вынужден вас огорчить, господа: я оставил его в Казани… Обстоятельства моего отъезда были таковы, что большую часть вещей пришлось с собой не брать… Но ведь, господа, это дело поправимое, – улыбнулся он, заметив, что Панчулидзев огорчён. – Сейчас мы всё исправим.

Он дёрнул шнурок колокольчика:

– Присаживайтесь, господа. Может быть, выпьете чего-то?

На зов тут же явился буфетчик, как будто ожидал под дверью.

Завалишин попросил:

– Федот Иванович, принеси-ка перо и бумагу. Да графинчик настоечки твоей, что на кедровых орешках, прихвати…

– Будет исполнено-с, Дмитрий Иринархович… – поклонился буфетчик и притворил за собой дверь.

– Как вам удаётся так живо управляться с простыми людьми, сударь? – спросила Полина. – Они все: и этот Федот, и те злодеи, что пытались нас ограбить, мне кажется, просто боготворят вас…

Завалишин устроился на краю дивана рядом с Полиной и не без скрытого удовольствия прокомментировал:

– Это вовсе не трудно, графиня. Народ русский – народ благодарный, чувствительный зело и, в отличие от многих, причисляющих себя к нашему кругу, обладает хорошей памятью: добро не забывает… Каторжники беглые и местные обитатели, видите ли, считают меня в какой-то степени своим. Дескать, как и они, был на каторге, властью самодержавной обижен. И хотя зовут по привычке «барином», но полагают, что я – барин справедливый, за простой люд пострадавший… Только это и объясняет тот удивительный факт, что, находясь в подобном вертепе не один день, я ни разу не прибег к voie de fait[35]35
  Voie de fait – рукоприкладство (франц.).


[Закрыть]…

Он усмехнулся и развёл руками, мол, ничего особенного я и не совершил.

– Вы, как я погляжу, господин Завалишин, не очень-то цените тот подвиг, что совершили для народного освобождения… Я и мои единомышленники… мы почитаем вас за настоящего героя, за революционера… И вот сейчас я не верю своим ушам: неужели вы, пройдя столько испытаний, можете говорить о своих страданиях с усмешкой? Я читала, как мужественно вы вели себя в Сибири, как боролись за справедливость, даже закованный в кандалы… «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой!»[36]36
  Строка из трагедии И. Гёте «Фауст».


[Закрыть] Разве вы считаете вашу жизнь напрасной? Неужели вы разочаровались во всём?

Завалишин встал, неторопливо прошёлся по кабинету, остановился перед Полиной, глядя на неё сверху, как смотрят на малое дитя, сказал примирительно, с отцовской интонацией:

– Вы ещё так молоды, мадемуазель, и не знаете, что любой, кто в юности – революционер, тот в старости непременно сделается самым отъявленным консерватором. Если, конечно, прежде не угодит на гильотину. А она быстро избавляет от страсти к переворотам. Уж поверьте мне, старику, сия метаморфоза – непременное следствие взросления…

Панчулидзев даже зааплодировал. Завалишин всё больше нравился ему. Полина вспыхнула, раскрыла рот, чтобы горячо возразить, но тут вошёл буфетчик. Он принёс на подносе графин с настойкой, письменный прибор и бумагу. Достал из шкафчика гранёные рюмки, разлил по ним настойку и удалился.

Завалишин, по-моряцки крякнув после принятой чарки, придвинул к себе лист и прибор, взялся писать записку своей бывшей квартирной хозяйке. Полина глядела на него с тем сладковато-постным выражением, с каким глядят на юродивых, когда в любом их бормотании пытаются угадать некое скрытое значение. Ей не терпелось продолжить начатый разговор.

Не дождавшись, когда он закончит, она спросила:

– А что вы, господин Завалишин, позвольте узнать, думаете о Бакунине? Уж он-то, вне всякого сомнения, настоящий революционер, борец за народное счастье, для которого никакое, как вы изволили выразиться «взросление» не страшно… Вы, должно быть, читали его «Революционный катехизис», что вышел в прошлом году?

Завалишин, не поднимая головы и не отрываясь от своего дела, пробормотал:

– Да уж, Мишель – революционер из новых… Правая рука не знает, что творит левая…

– Как это? – простодушно улыбнулся Панчулидзев.

– А вот так! Одной рукой он пишет в своих прокламациях, что государство надо упразднить как таковое. Другой – строчит статьи в защиту генерал-губернатора Восточной Сибири…

Полина не преминула показать свои познания в данном вопросе:

– Вы говорите о Муравьёве-Амурском, с кем вы разошлись во мнениях о судьбе русских колоний на Аляске и вели полемику в вопросе дальнейшего укрепления России в Восточной Сибири?

Завалишин удивился:

– Графиня, вы читали мои статьи? Да, вы абсолютно правы, речь идёт именно о графе Николае Николаевиче Муравьёве-Амурском, которого господин Герцен, так почитаемый нынешней молодежью, прямо называет одновременно и деспотом, и либералом. Ну, да я лично думаю, что деспот в нём всё-таки преобладает… Речь даже не о наших разногласиях по колониальному вопросу. Тут другое примечательно. Когда мы с Петрашевским в пятьдесят девятом году обвинили Муравьёва в произволе по отношению к переселенцам, доказали явное казнокрадство чиновников его администрации, не кто иной, как Бакунин тут же бросился защищать царского наместника. Ещё бы! Ну как не порадеть родному человечку: ведь Муравьёв-то ему дядюшкой приходится…

– Что вы говорите: Бакунин и Муравьёв – родственники?

– Абсолютно достоверно. Хотя ни тот, ни другой публично признавать это не любят. Именно Муравьёв в своё время попросил, чтобы Государь Александр Николаевич заменил Бакунину равелин сибирской ссылкой. Думаю, что и побег за границу он ему помог устроить, когда очередная просьба о помиловании племянника успехом не увенчалась…

– Но разве человек, который для империи явился, можно сказать, дальневосточным Ермаком, который присоединил к Отечеству нашему земли по Амуру и всё Приморье, не достоин заступничества, пусть даже от собственного племянника? – спросил Панчулидзев, алкая справедливости.

Завалишин отложил ручку с металлическим пером в сторону и сказал запальчиво:

– Вот и Бакунин говорит то же самое. Мол, как это вы, благовестники новой России, защитники прав русского народа, могли не признать, оклеветать, принизить его, так сказать, лучшего и бескорыстнейшего друга? – он ещё более возвысил голос. – Заявляю вам ответственно: всё в словах Бакунина о Муравьёве-Амурском – чистейшая ложь. Не граф со свитой чинуш, а капитан Невельской со товарищи беспримерным подвигом своим подарили России и Приамурье, и Сахалин. И совсем уж не так бескорыстен был граф Муравьёв на посту генерал-губернатора. И пост сей, к слову, он покинул сразу же после побега Бакунина. И его идея о создании Сибирских соединённых штатов, которые могли бы вступить в федеративный союз с Северо-Американскими Штатами, – самая что ни на есть вредоносная и разрушительная для государства нашего. Неспроста после отставки Муравьёв удалился для проживания не куда-нибудь, а в Париж, где и его племянник Бакунин тогда обретался. Всё это масонские штучки! Вы разве не знаете, что Бакунин – известный фармазон? Мне думается, и дядя его тоже состоял в ложе…

Произнеся эту длинную и гневную тираду, Завалишин резко умолк и сидел отрешённый, думая о чём-то своём, словно вовсе забыл о собеседниках.

Полина и Панчулидзев тоже молчали. В щелях деревянной стены кабинета совсем по-домашнему зачвиркал сверчок. Вдруг Завалишин так же резко взялся за перо, бисерным, ровным почерком лихорадочно дописал записку, свернул листок, надписал сверху адрес и протянул Панчулидзеву.

Они как-то быстро и неловко простились.

Панчулидзев и Полина спустились вниз, вышли из «Сибири» и двинулись прочь. Уже знакомым проулком вышли на рыночную площадь. Туман здесь так и не рассеялся, но осел, стал менее густым. Видны были ржавые крыши и стены трёхэтажных неказистых домов, обступивших площадь.

По дороге они наткнулись на двух дерущихся нищих. Лица их были разбиты в кровь, они лупили друг друга, падали наземь, снова поднимались, схватывались, кряхтя и матерясь, вырывая друг у друга кусок варёного горла. На них никто не обращал внимания. Так же дымили котлы торговок, сновали вокруг них, прося подаяния, худосочные и грязные дети.

– Что же вы делаете! Прекратите! – не удержался от замечания Панчулидзев.

Нищие как-то враз прекратили драку и зло уставились на них. Раздался поток отборной ругани!

Панчулидзев и Полина почти бегом пересекли площадь и по Подколокольному переулку вскоре очутились на Яузском бульваре. Здесь они перевели дух, и Панчулидзев сказал, не скрывая злой иронии:

– Вот он, мадемуазель, ваш хвалёный народ… И вот для подобного отребья вы и ваши единомышленники хотите свободы?!

Полина бросила на Панчулидзева гневный взгляд и промолчала, только стиснула тонкими пальцами его руку, на которую опиралась.

5

Локомотив тяжело дышал и фыркал паром, как усталая лошадь. Прозвучал уже третий колокол, когда в купе к Панчулидзеву с Полиной вошли попутчики: молодой человек, по одежде и манерам похожий на иностранца, и мужчина постарше. В нём Панчулидзев с радостью узнал отставного моряка Иляшевича.

– Князь, вы? Приветствую вас, ваше сиятельство? – воскликнул он, вытирая взмокшую лысину клетчатым платком.

– Здравствуйте, ваше высокоблагородие…

– Следую к сестрице моей, Авдотье Николаевне, на именины, – отрапортовал Иляшевич. – Сродственница моя, лет пять как овдовела и проживает в полнейшем одиночестве и благонравии от Нижнего верстах в пятнадцати, в мужнем наследственном именьице. Она, доложу вам, ангел чести, доброты и деликатности и давно уже зазывала меня к себе погостить. К оной пристани, ваше сиятельство, и держу нынче курс моего, прямо скажем, потрёпанного житейскими бурями фрегата, кхе-кхе!

Панчулидзев представил Иляшевичу Полину. Полина улыбнулась, ослепительно блеснули её ровные зубы. Старый моряк подобрался, выпятил грудь, глаза у него заблестели. Он снова протёр лысину платком и склонился, целуя кокетливо поданную ему ручку. Панчулидзев давно приметил, какое впечатление производит Полина и на стариков, и на молодых кавалеров. Стоит ей где-то появиться, все сразу начинают виться вокруг, как мухи подле чашки с мёдом. Он видел и другое – ей нравилось дразнить мужчин, метать в них взгляды, а после делать вид, что те ей совсем не интересны, словом, взбрыкивать, как норовистая кобылка. Её кокетство бесило его. Но он никак не мог избавиться от чувства острого восхищения её красотой и милой, детской непосредственностью, за которой скрывалась какая-то непонятная ему игра.

Вот и сейчас, слушая комплименты, которыми её засыпал раздухарившийся старый флотский, она нет-нет да и бросала цепкий, охотничий взгляд на другого попутчика, который скромно присел на краешек дивана с книжкой в руке.

Вскоре состав тронулся. В купе заглянул кондуктор и бодро предложил чаю, от которого Панчулидзев отказался. Полина с важным видом достала книгу и уткнулась в неё. Иляшевич, явно раздосадованный подобным обстоятельством, повернулся к Панчулидзеву:

– А вас, ваше сиятельство, что побудило отправиться в Нижний?

– Мы с графиней путешествуем, – уклончиво ответил он.

– Ну, тогда я непременно должен вам показать город. Тамошний Кремль – просто диво как хорош. Вашей очаровательной спутнице он непременно понравится, – Иляшевич бросил масленый взгляд на Полину. Она на миг оторвалась от книги и ласково улыбнулась ему.

– Mais certainment, monsieur, avec plaisir[37]37
  Mais certainment, monsieur, avec plaisir – ну, разумеется, сударь, вы доставите нам удовольствие (франц.).


[Закрыть] – сдержанно поблагодарил Панчулидзев, которого раздражало это неприкрытое заигрывание с той и другой стороны. Он решил перевести разговор на другой предмет и спросил: – А что думаете вы, ваше высокоблагородие, о возможной продаже наших американских колоний?

Иляшевич, продолжая поглядывать на Полину, заметил:

– Сие, ваше сиятельство, полагаю абсолютно невозможным.

– Отчего же абсолютно? Я слышал, что такие идеи витают в самых высших кругах…

Иляшевич развернулся к Панчулидзеву всем телом:

– От идей до воплощения дистанция огромного размера, ваше сиятельство. Тем более идея-то сама по себе ненова.

– Как это? – искренне изумился Панчулидзев.

Иляшевич не упустил возможности блеснуть эрудицией перед понравившейся ему дамой, тем самым пытаясь вовлечь её в беседу:

– Об этом широкой российской публике вовсе неизвестно, но в 1854 году, как раз перед Крымской войной, посланник Стекль и российский вице-консул в Сан-Франциско господин Костромитинов вели переговоры о продаже наших американских земель и даже подписали некое соглашение об их передаче американцам на три года, якобы для того, чтобы уберечь колонии от нападения англичан и французов… Когда же руководство Российско-Американской компании известило наше представительство о нейтралитете, которого ей удалось добиться в переговорах с Гудзонбайской компанией на весь период военных действий, Костромитинов и Стекль сразу аннулировали свой договор. А когда о нём всё же раструбили английские газеты, стали убеждать всех, что сделка была мнимой, так сказать, для отвода глаз и с одной целью – спасти колониальное имущество и сами русские колонии от захвата противником. История сия долго обсуждалась между дипломатами. И хотя посланнику и его помощнику удалось как-то оправдаться, Государь Николай Павлович тогда дал ясно понять, что ни о какой продаже Аляски речи быть не может…

Панчулидзев слушал Иляшевича в пол-уха. От его внимания не ускользнуло небольшое происшествие, случившееся во время их разговора.

Полина, как будто случайно, вдруг уронила свою книгу на пол и наклонилась за ней. Молодой человек кинулся ей помочь, и они, столкнувшись лбами, рассмеялись.

Молодой человек, сильно заикаясь, принялся извиняться по-английски. Полина ответила ему и что-то спросила. Панчулидзев, который по-английски едва выучился читать, ничего из их начавшегося диалога не понял. Он едва удержался, чтобы не призвать Полину вести себя скромнее…

Иляшевич, увлёкшись, самозабвенно продолжал вещать:

– Теперь же, когда привилегии для Российско-Американской компании, пускай и несколько ограниченные, продлены ещё на двадцать лет, думаю, что все слухи о её продаже есть не более как досужие домыслы завистников и недоброжелателей. Вы же сами видели, ваше сиятельство, сколь почтенные люди входят в ряды акционеров… Нет, нет и ещё раз нет, говорю я вам, продажа наших земель на Аляске просто невозможна и крайне невыгодна для всех…

Панчулидзев едва не брякнул, что у него имеются совсем другие сведения и из самого достоверного источника, но благоразумие взяло верх.

Иляшевич ещё долго рассказывал, как сам ходил к берегам Аляски на компанейском парусном корабле, какие красоты и изобилие всяких рыб, зверей в тамошних местах, как дерзки бывают с русскими обитающие там аборигены – индейцы-тлинкиты, которые обезображивают свои губы деревянными лоточками – колюжками…

Его воспоминания были столь интересными, что в иной обстановке полностью захватили бы Панчулидзева. Но тут он сидел, как на иголках, время от времени тревожно поглядывая на мирно беседующих Полину и иностранца. Его злило, что он не понимает, о чём идёт речь, что Полина разрумянилась и явно пытается понравиться этому угловатому молодому человеку. Поэтому он искренне обрадовался, когда во Владимире в купе заглянул кондуктор и попросил:

– Господа хорошие, растолкуйте, Христа ради, господину иноземцу, что освободилось место в купе, где едет его попутчик. Можно его преподобию перейти туда-с.

Полина перевела слова кондуктора молодому человеку. Он откланялся и вышел, подарив ей на прощание книгу, которую держал в руках.

Иляшевич, воспользовавшись стоянкой, вышел покурить на перрон.

Едва за ним закрылась дверь, как Панчулидзев, которого душило бешенство, обрушил на Полину гневные слова:

– Сударыня, вы ведёте себя, как обыкновенная кокотка. Едва ли не в объятья бросаетесь первому встречному. Вы бы видели себя со стороны…

Полина мгновенно вскипела:

– Кто вам дал право упрекать меня, князь? Я вам – не жена и даже не невеста, хоть и согласилась, чтобы вы меня так называли. И знаете, это моё дело: с кем заговаривать и как себя при этом держать! Захочу и…

Она не договорила, что сделает, если захочет. Панчулидзев уже устыдился себя, своего гнева.

– Простите меня, мадемуазель. Я явно погорячился… – промямлил он.

Полина вскочила, заломила руки и прошлась из угла в угол купе с таким выражением лица, как будто у неё внезапно заболели зубы. Так же внезапно она опустилась на своё место и сказала уже не так сердито:

– Вы – несносный человек, князь, эгоист и женоненавистник. Вы совсем не понимаете меня, – она пристально посмотрела на понурившегося и пристыженного Панчулидзева и вдруг сменила гнев на милость: – Но я не сержусь на вас. Вы, князь Георгий, как малое и неразумное дитя. На вас невозможно сердиться по-настоящему. Ну, отчего, скажите мне на милость, вы вздумали ревновать меня? И к кому? К старику-отставнику и к англиканскому священнику?

Панчулидзев опешил:

– Так ваш собеседник – священник?

– Ну, конечно же. Диакон Чарль Лютвидж Доджсон. Он так мило заикался, когда произносил своё имя – До-до-доджсон…

– Вот видите, вы сами говорите – мило…

Полина пропустила его реплику мимо ушей.

– Он – не просто священник, а ещё математик и писатель. Вот видите, это он написал сам, – она протянула Панчулидзеву книгу, переводя название: – Льюис Кэрролл. «Приключения Алисы в стране чудес».

Панчулидзев полистал книгу, с картинок на него глянула маленькая девочка с большими бантами, которая чем-то напоминала саму Полину, если сбросить ей лет десять-двенадцать…

– Посмотрите, князь. Как чудесно он пишет, – она отняла книгу и прочла: – «Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась…» или вот ещё: «Вам никогда не хотелось походить вверх ногами?» Правда, весело, князь? Вам не кажется, что это написано про меня?

– Очень похоже, – улыбнулся он, не имея больше сил дуться на неё.

В этот момент в купе вошёл Иляшевич, и поезд тронулся.

Весь отрезок пути до Нижнего Новгорода Полина была так мила и непосредственна, что совсем очаровала Иляшевича и полностью помирилась с Панчулидзевым.

В Нижнем Новгороде Иляшевич, как обещал, повёз их на Дятловы горы. Тринадцатибашенный Нижегородский кремль из красного кирпича был и впрямь изумителен. Иляшевич с видом знатока представил им каждое строение:

– Это Коромыслова башня. Есть легенда, что в её основании замуровано тело девицы. В старину считали, что это делает башню неприступной…