Читать книгу "Ораторское искусство"

4
Вдохновитель риторических идей
Гермоген

Гермоген Тарсийский (ок. 160–230) – на первый взгляд незаметное имя: он не такой прославленный политический оратор, как Исократ или Демосфен, и не судебный оратор и философ, как Цицерон. Но учебник этого греческого ритора определил основные проблемы всей средневековой риторики. Мы будем прослеживать его влияние в том числе у М. В. Ломоносова в посвященной ему главе.

Учебник состоит из трех частей. Первая часть называется «О статусах» – греческое слово «стасис», соответствующее латинскому «статус», многозначно. Оно означает и восстание, и положение дел, и рассматриваемый в суде спорный вопрос, вокруг которого идет прение. Но Гермоген выделил элементарные «статусы», которые мы бы назвали обстоятельствами дела: кто, что, где, с помощью чего, почему, как и когда. Почти как передача «Что? Где? Когда?», но только статусов не три, а семь. Проводя судебную речь по этим статусам, можно не просто защитить клиента, а создать совершенно другую картину событий. Статусы позволяют и поставить под сомнение обвинение, и потом, на следующем статусе, снять обвинение как неуместное, как не вписывающееся в картину реконструируемых событий.

Вторая часть учебника называется «Об идеях». Идеи Гермоген опять же понимает своеобразно, не как Платон. Для Платона идея – модель, матрица для отливки, совершенный образ земной привычной вещи. Для Гермогена идея – это воспроизводимая модель, кочующая из сочинения в сочинение, из речи в речь: мы бы назвали это афоризмом или даже мемом, вспоминая современную теорию Р. Докинза об «эгоистичном гене», который сохраняет информацию о себе с целью беспрепятственно воспроизводить себя и захватывать среду обитания, пока на смену ему не придет более эволюционно ловкий ген. Для Гермогена идеи – наиболее яркие высказывания, которых больше всего у Демосфена. Несмотря на то что Демосфен был прежде всего политическим оратором, для Гермогена он был таким же универсальным гением, как современник Демосфена Аристотель. То, что Демосфен сказал на площади, вполне может быть применено в суде или на совещании. Этот непревзойденный оратор заявил, что он неповторимый универсал, и что его гениальность стоит выше всех трех видов красноречия – эпидейктического, совещательного и судебного – просто потому, что его «идеи» могут быть использованы в любом из трех видов без ущерба для них. Например, «любой честный человек возмутится» или «нет никого, кто бы не понял важность этого дела, и само положение вещей говорит о важности дела» – можете ли вы определить, это сказано на площади или в суде? В этой же части Гермоген говорит о стилистике как о том, что объединяет речи, принадлежащие к разным видам, – поэтому иногда название его трактата переводят «О видах речи», понимая вид как идею и вид как приметный стиль. Ведь употреблять «идеи» Демосфена и значит последовательно говорить «в стиле» Демосфена.

Наконец, третья часть называется «О нахождении». Несмотря на то, что некоторые ученые оспаривают авторство Гермогена, оно было закреплено за его именем пока этот учебник находился в практическом употреблении в Европе, до XVIII века включительно. В этой части описывался первый этап риторической работы, поиск «общих мест», разделяемых всеми слушателями остроумно представленных положений, на которых будут строиться все последующие доводы. Для Гермогена эти общие места требуют особого внимания: нужно, чтобы они не противоречили стилю риторического целого и были украшены привлекательными фигурами речи. У Гермогена не речь складывается из элементов, как из деталей конструктора, а напротив, речь как некоторое прекрасное целое, как идея идей, придает смысл всем своим элементам. К лицу подбираются украшения, а не украшения создают образ лица. Поэтому Гермоген – невероятно честный ритор, и его ценили как опытного в красноречии философа чести многие века.

Гермоген был мастером импровизации и учил не только долго обрабатывать речь, как это делали Демосфен и Цицерон, но и импровизировать. Часто политическая обстановка меняется внезапно, или даже судебный процесс начинается неожиданно, и времени на подготовку нет. Поэтому он отвергает и прямое подражание древним: ведь просто читать Демосфена, заучивать его, думая, что постепенно и твоя речь станет похожа на речь Демосфена, – путь чаще всего тупиковый. Ты станешь не вторым Демосфеном, а обезьяной Демосфена. А вот если ты прочел хороший учебник, усвоил принципы, как бы научные формулы риторики, тебя ждет немалый успех. Может быть, ты не станешь Демосфеном, но зато будешь лучшим ритором в своем поколении:

Дело в том, что ревностное подражание древним, когда оно опирается на голый опыт и упражнение без смысла, не может, я думаю, быть успешно даже там, где в счастливых природных данных нет недостатка. Пожалуй, напротив, природные преимущества загубит тот, кто без всякого искусства ринется на что попало. Когда же некто пожелает следовать древним, вооружась наукой и знанием предмета, то будь он от природы одарен весьма умеренно, все равно его не ждет поражение. Лучше всего, когда и природные задатки присоединяются сюда же; ведь тогда он сможет сделать хорошего гораздо больше. Если же их нет, тогда нужно попытаться приобрести то, чему можно выучиться и что зависит только от нас самих, ибо здесь и обделенные природой могут превзойти тех счастливчиков, прилежно и правильно работая над собой[11]11
  Гермоген. Введение к трактату «О видах речи» / пер. Т.В. Васильевой // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 170.


[Закрыть].

Демосфен для Гермогена – создатель ораторского искусства. Демосфен не писал учебников, но он на практике показал, как перейти от букваря уже ко взрослому пособию по искусству красноречия. Демосфен отобрал самые яркие и ясные идеи, общие места, как бы буквы риторического букваря, как бы прописи, те самые идеи-модели. Научившись их пускать в дело так же быстро и ловко, как научился это делать Демосфен, мы уже складываем из букв слова, начинаем читать предложения, то есть переходим из начального класса риторики во все более старшие. Поэтому Демосфен может считаться заочным учителем всех риторов, более того, заочным директором любой ораторской школы:

Итак, Демосфен, что было самое главное, политическую речь доведший до совершенства, достиг этого во всех случаях и повсюду смешениями, и, выступая в роде совещательном, не старался всячески отгородить свою речь от рода судебного или панегирического; одним словом, что бы он ни делал, прочего не избегал, в чем не так трудно убедиться любому, кто не раз обращался к его сочинениям. И в самом деле, по мнению моему, невозможно установить, какими образцами слога пользовался он словно буквицами, вырабатывая знаменитый свой слог, какие виды красноречия взаимным расположением образуют самый панегирик и прочие его речи. Да и установив это, не менее трудно об этом нечто высказать и показать с достаточной ясностью. Ибо прежде меня, кажется, не было никого, кто к настоящему времени сколько-нибудь отчетливо разработал то, к чему прилагаю труд я. Те же, кто и касался этого предмета, высказывались о нем смутно, сами себе не слишком веря в своих утверждениях; до того у них все перепуталось. Кроме всего прочего, те, кто полагает, будто говорит об этом муже, рассматривая его слог по частям и по мере своих сил, мало или вообще не размышляют о том, что есть некое целое, – я говорю о величавости самой по себе, о простоте и прочих видах слога[12]12
  Там же. С. 171–172.


[Закрыть].

Как мы видим, своих предшественников, авторов пособий по риторике, Гермоген бранит за то, что они умели анализировать отдельные речевые приемы, но не рассматривали речь как целое, в свете которого и обретают смысл отдельные элементы. Поэтому они сами путались в том, какая фигура должна иметь преимущество или в каком порядке выстраивать аргумент. В свете ясного целого и необычный порядок будет гармоничен, а если мы просто исследуем порядок, забыв о целом, мы остаемся только с обрывками аргументов в руках.

Прежде всего будущий оратор должен научиться восхищаться цельностью риторической личности Демосфена. Он ярок и ясен в своих словах, честен и порядочен, удачлив и разнообразен. Если мы будем спорить, прав Демосфен или неправ по какому-то политическому вопросу, мы не узрим ясного неба его речи. Но если мы сразу призна́ем, что Демосфен – мощнейший оратор, который говорит всегда весомые вещи, не тратит слов понапрасну, не суетится, не угождает направо и налево и расходует арсенал риторических средств с благородной щедростью, то мы будем восхищаться цельностью его личности, не меркнущей с веками. Интриги и сплетни проходят мимо, а понимание того, что общее благо нужно всем, что без диалога невозможна истина, что преданность людям неотделима от преданности истине – все эти «идеи» Демосфена, как бы ни были они просты, остаются с нами. Без них социальная жизнь одичает:

Итак, я утверждаю, что Демосфенов слог составляют следующие свойства, если кто хочет услышать все за один раз: ясность, весомость, красота, выразительность, верность лицам и обстоятельствам, истина, мастерство. Я разумею, что все эти свойства, как бы переплетенные вместе и взаимно пронизывающие друг друга, суть нечто единое; и таков Демосфенов слог[13]13
  Там же. С. 172.


[Закрыть].

Как именно все переплетено, мы до конца не распутаем. Но, восхитившись качеством этого сплетения, мы лучше поймем и его устройство. При построении речи, как и при анализе чужой речи, нужно начинать с мысли, вызывающей восхищение. Далее следует подумать, как эта мысль обеспечила качественную связность целого, то крепкое высочайшее качество хорошей речи. Наконец, уже на самом последнем этапе, можно по отдельности анализировать приемы и украшения. Схема Гермогена и сейчас применяется в школе на уроках литературы, когда сначала говорят об «идейном содержании», затем о «сюжете и композиции», а уже после о «художественных особенностях» произведения. Но в школе такой разбор не всегда бывает удачным, потому что школьники пишут сочинения, они не пишут как Пушкин или Толстой. А вот Гермоген учил сочинять, как Демосфен, и даже импровизировать, как Демосфен:

Итак, всякая речь заключает некоторую мысль или ряд мыслей, затем тот или иной путь следования этой мысли, а также словесное выражение, которое к ним прилаживается. Это словесное выражение уже само по себе имеет некоторую особенность, но в то же время существуют еще известные обороты и членения, а также стяжения или прерывания – и ритм, который, собственно, и складывается из последних двух. Дело в том, что как бы мы ни стягивали одни куски нашей речи с другими, прерывая ее в том или другом месте, – большой разницы не будет, но ритм будет совсем иной[14]14
  Там же. С. 173.


[Закрыть].

Слово «ритм» означает у Гермогена не «регулярное повторение», но что-то вроде «порядка усвоения», как мы говорим «режим чтения» или «ритм чтения», имея в виду, что какую-то книгу можно читать по диагонали, а какую-то требуется читать внимательно и с карандашом. Например, чтобы речь была сладостной, то нужно, чтобы колоны (синтаксические части сложноподчиненного предложения – периода) были чуть длиннее фраз естественной речи: они должны нас чуть увлечь. Мы знаем, как любят сейчас авторы фэнтези писать немного растянутыми фразами, чтобы создать иллюзию вхождения в фантастический мир. То же самое советовал и Гермоген – сладостный стиль для него связан со сказкой, то есть с созданием утешительной иллюзии, с желанием отвлечься от грубой повседневности. Здесь нужна ровная смена эпизодов, в отличие от нашей неприятной жизни, когда множество забот на нас может свалиться разом. И разумеется, в сказке не должно быть ничего затасканного, банального, напоминающего о рутине:

Допустим, мы хотим произвести впечатление речи сладостной. Очевидно, мыслями сладостными будут сказочные и близкие к ним мысли, а также некоторые другие, о которых мы поговорим позже, когда речь пойдет собственно о сладостности. Однако таковы должны быть мысли; а путь их изложения – постепенное выведение развернутым строем, но никак не внезапный набег или что-нибудь иное. Если же взять словесную сторону, то здесь нужны эпитеты и выражения по возможности свежие, а не затасканные сочинителями или по природе своей бледные; и каждое слово – чистоты совершенной. Что до оборотов речи, они должны быть правильными, избегая всего, что встречается редко или вовсе не привилось. Отдельные членения речи, колоны, пусть будут либо немногим больше естественных разделов предложения, или просто с ними совпадают. Стяжение отдельных отрезков при таком роде выражения довольно непринужденное, но отнюдь но расхлябанное, поскольку и сам ритм должен давать приятное ощущение сладостности[15]15
  Там же.


[Закрыть].

Демосфен для Гермогена был исключением, универсальным гением, работавшим в любом стиле и всегда знавшим меру при соединении разных видов речи. Он настолько был честен, настолько здравомыслен, настолько его тезисы нельзя было поставить под сомнение, опровергнуть логически или нравственно, что как бы он ни прибавлял вид к виду, это не производило впечатление тесноты, избыточности или нелепого совмещения разнородного. Новые же риторы часто путают род и вид, общее направление мысли и специфику аргумента в данном вопросе, и поэтому у них соединение разных видов превращается в соединение разнородного. Демосфен по-настоящему невыразим, мы до сих пор не можем понять, как ему удавалось работать с видами и только с видами, не утрачивая ясности при оборачивании общих мест к текущей политической жизни, постоянно изменчивой и капризной:

Дело в том, что хотя все так, как мы сказали, и каждый вид слога состоит из вышеназванного, однако речи, которая была бы тщательно отработана по всем требованиям какого-то одного вида, с присущими ему мыслью, изложением, словом и всем остальным, очень трудно, почти невозможно найти у кого-либо из древних. В зависимости от преобладания тех или иных свойств получается тот или иной вид, и бывает, что у кого-нибудь из них вид этот непомерно разрастается. Нашего оратора, разумеется, я отсюда исключаю. Ибо если и он выходил за пределы перечисленных видов, то делал это иначе, нежели те, усиливая какую-либо частицу или даже черточку одного вида больше всех остальных, – я имею в виду его обильность; а то, почему он это делал, мы разберем более тщательно там, где речь пойдет о важности и о самой этой обильности. Когда, однако, он, как мы только что говорили, усиливал мельчайшую частицу или черточку одного вида более остальных, он отдавал должное и всем прочим, каждой в отдельности, возвышенные, блистательные мысли умеряя изложением и оборотами или чем-либо прочим, малые и незначительные все теми же средствами приподнимая и выправляя, но и всякому другому равным образом примешивая не свойственные и не присущие ему части; сообщая этим своей речи разнообразие, он понуждал все звучать в согласии и быть единым целым, так что все виды у него пронизывают друг друга; тем самым из всего, что только было прекрасного, он выработал единый прекраснейший вид красноречия – Демосфенов слог[16]16
  Там же. С. 174–175.


[Закрыть].

Итак, другие ораторы рассматривали «виды» как склады приемов. Тогда как Демосфен просто видел реальность как судебную, как совещательную, как наглядно данную во всей ясности – и речь напрямую отвечала действительному устройству этой реальности. Демосфен столь же прямолинеен и при этом столь же непостижим, как сама реальность. Гермоген так подытоживает план риторического изучения: нужно готовить речь как целостный продукт, украсив ее не фигурами, а ритмом. Фигуры – это часть смысла, а вот ритм, музыкально обворожительный, это и есть украшение, и есть глазурь, покрывающая целое:

Итак, самое первое и наиболее мощное, где бы то ни было, – это мысль; за ней слово. Третье – оборот: я разумею обороты речи. Далее – метод, т. е. путь изложения мысли, как четвертое по счету, по не по значению его в области мастерства. Ибо, это будет разъяснено в разделе о мастерстве, там и первое может отступить. Последними пусть будут стяжение и прерывание. Не исключено, что и они, пожалуй, окажутся не последними, особенно в поэзии. Дело в том, что одно без другого мало или вовсе ничего не прибавляют к виду речи. Вместе же они, да еще и ритм, дают много и немаловажны. Ученики музыкантов, вероятно, поспорили бы с нами, не следует ли поставить это последнее впереди мысли; ибо они утверждают, что ритм сам по себе вовсе без членораздельной речи имеет такое значение, какого ни одно другое свойство слога не имеет, поскольку ритмы, по их словам, потребны всякой панегирической речи, чтобы ублажать слушателей, и, напротив, ритмы же так опечалят душу, как ни одна жалостная речь, да и подвигнуть дух более всего способна речь мощная и внушительная. Короче говоря, подобным образом во всем подряд они подняли бы нас на смех, так не будем же и мы отставать от них; пусть, если кому-нибудь это угодно, ритм будет первым, а если угодно, последним, или же средним по значению из названного выше. Я же берусь показать, какие ритмы свойственны каждому виду слога и в какой мере допустимо прилаживать прозаической речи тот или иной ритм, не сбиваясь при этом на пение, а если и здесь ритмы будут иметь то же значение, что и в прочих мусических искусствах, пусть они займут первое место; а если не такое, пусть, по суждению моему, займут место, отвечающее тому значению, какое имеют. Я убежден, что в том, какой получится слог, доля ритма довольно велика, но не настолько, насколько они уверяют[17]17
  Там же. С. 175–176.


[Закрыть].

Здесь уже Гермоген употребляет слово «ритм» в музыкальном значении эмоционального возбуждения, эмоционального настроя. Это эмоциональная приправа для совершенно рациональной речи. Нам не надо стесняться признать Гермогена рационалистом – ведь рационалист признает не столько власть своего разума, сколько разумное устройство мира. Для Гермогена природный и социальный мир – это рациональный алфавит, из неотменимых истин, которые Демосфен прочел и превратил в проповеди.

Ошибочное поведение людей – это неправильное чтение этого алфавита. Ошибки происходят от того, что люди не понимают, в каком «статусе» они оказались, и что сначала надо прописать нужные буквы этого алфавита, а потом уже эмоционально реагировать на происходящее.

Тогда как Гермоген показывает, что один безошибочный оратор, Демосфен, в истории был. Неизвестно, был ли Демосфен во всем прав как политик. Но он был во всем прав как своеобразный естествоиспытатель риторики, как человек, создавший самые правильные общеизвестные истины. Демосфен для Гермогена примерно то же, что для современных химиков Менделеев с его таблицей. Нужно ставить новые опыты, которые хотя и не сделают тебя Менделеевым, но сделают настоящим ученым-химиком. Изучив прописи Демосфена и ясно глядя на рациональное устройство мира, последовательно идя от смысла к композиции и ритму, ты не станешь Демосфеном – но никто не скажет, что как оратор ты не профессионален.

5
Хранитель библейской и античной добродетели
Алкуин

Алкуин (ок. 735–804) – если не одно из самых памятных, то одно из самых звучных имен западного Средневековья. Советник Карла Великого, создатель и первый ректор Палатинской Академии, то есть придворной школы всех античных наук, знаток библейской и античной мудрости, с которым никто из современников не смог бы сравняться, даже если бы учился всю жизнь. Алкуин принадлежал к редкому типу распространителей знания – людей, которые как что-то узнают, сразу спешат со всеми поделиться. Но только обычно распространители знания поспешны, они торопятся рассказать, не изучив предмет до конца, тогда как Алкуин умел сразу схватить суть. Осваивал ли он историю, математику или философию, он сразу отмечал, что́ главное в этих науках, на чем в них строится достоверное знание, – и потом без особого труда достраивал эту постройку. Можно сказать, он был первым мыслителем не «романского», а «готического» типа, вспоминая средневековые стили архитектуры: как в готическом соборе главное – ребра, на которых держатся все элементы, включая окна с дивными витражами, так и в трудах Алкуина главное – понимание основных принципов, основных методов каждой науки, последовательного алгоритма получения знания. Отдельные подходы и аргументы – стены такого здания, их уже нетрудно выстроить, когда методы усвоены надежно, когда на этих ребрах покоится вся тяжесть эрудиции.

Алкуин был неутомим: он создал библиотеку и скрипторий, где античные сочинения, например сочинения Цицерона, и труды христианских богословов переписывались для дальнейшего распространения. Он писал во всех жанрах тогдашней словесности: и поэмы, и жития, и похвальные слова. Удивительная гибкость ума превращала любое его сочинение в скрытый диалог. А учебники были построены как настоящие диалоги. Таков и его учебник по риторике: как и Исократ, Алкуин обращается напрямую к монарху. Но он выводит и монарха как участника учебного диалога: в его труде Альбин (иное, несколько стилизованное имя Алкуина) разговаривает с Карлом Великим, отвечает на его вопросы. Тем самым искусство красноречия всякий раз получает высшее гражданское благословение.

Риторика в Средние века принадлежала к «тривиуму», буквально «трехпутью». У нас слово «тривиальный» стало означать банальный, не изобретательный. Но «тривиум» – это совокупность трех наук: логики, грамматики и риторики. Логика учит хорошо мыслить, грамматика – хорошо писать, а риторика – хорошо выступать устно. Это вовсе не тривиальные в нашем смысле науки: в их состав входят не только правила и предписания, но и интуиция, и искусство оценки.

Грамматик – это не просто тот, кто пишет гладко, не путая падежи, но кто ценит хорошо написанные тексты, хороший стиль, строг и взыскателен к себе и находит лучшие образцы среди чужих сочинений. Благодаря грамматике возникают самые блестящие произведения. Так и оратор – не просто тот, кто говорит увлекательно, но кто умеет ценить чужие речи, кто уподобляется Цицерону, вживается в эту роль. Можно сказать, что Алкуин был дальним предшественником Константина Станиславского с его требованием входить в образ. И если ты стал столь же чутким и столь же широко мыслящим, как Цицерон, то науки вокруг тебя будут процветать.

Алкуин вслед за Цицероном утверждает, что ораторское искусство создало цивилизацию. Но если Цицерон говорил по преимуществу о самой силе речи как общем свойстве людей в отличие от животных, то Алкуин вспоминает созданный софистами миф о культурном герое, гениальном законодателе, который изобрел и язык. Для Цицерона речь – замена когтям, зубам и сильным ногам: человек слаб телом, но благодаря речи может организовать оборону, построить городские стены, создать инфраструктуру выживания. Софисты и Алкуин считали, что был какой-то великий человек, создавший речь как всеобщий закон.

Софисты доказывали, что культура создана каким-то одним человеком, в основном чтобы обосновать свой релятивизм – значит, любые законы, в том числе нравственные, можно поменять, а нынешний лидер мнений решает все. Софисты мысленно подставляли себя на место этого древнего мудреца. Алкуин мыслит иначе: древнейший мудрец – это как бы лучший друг разума, который на любой призыв разума отвечает речью и потому создает универсальную речь для всего общества. Он отзывчив, он отзывается самой Премудрости, – и его отзыв и обеспечивает социальное единство людей.

Позиция Алкуина была усвоена в культуре: так, в эпоху Возрождения некоторые ученые считали таким древнейшим мудрецом мифического Гермеса Трисмегиста, который считался одновременно богом Гермесом, учителем Моисея и предшественником Платона. Фигура Гермеса Трисмегиста позволяла объединить языческую и христианскую мудрость в едином понятии изначального благочестия. Алкуин наделяет этого первоначального мудреца умением убеждать самых диких людей, говорить и настаивать до тех пор, пока люди не будут перевоспитаны:

Тогда-то некий муж, несомненно великий и премудрый, открыл, какие средства и большие возможности к величайшим делам заложены в душе человека, если бы только извлечь их и усовершенствовать обучением. Он силой убеждения собрал рассеянных в полях и прячущихся в лесных жилищах людей в одно место, объединил и увлек их ко всяческим полезным и почтенным занятиям. Люди сначала шумно противились из-за непривычки, но потом, поддавшись его убеждению и красноречию, стали слушать его очень внимательно и сделались спокойными и тихими из диких и свирепых. И, думается мне, господин мой король, разум безмолвный и лишенный дара речи не мог бы заставить людей внезапно отвратиться от привычного и перейти к иному образу жизни[18]18
  Алкуин. Диалог мудрейшего короля Карла и Альбина, учителя, о риторике и добродетелях / пер. М.Л. Гаспарова // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.: Наука, 1986. С. 192.


[Закрыть].

Согласно Алкуину, риторика проводит слушателей через ряд статусов. Риторико-юридический термин «статус» Алкуин позаимствовал у Гермогена, но распространил не только на судебное, но и на совещательное красноречие. Если слушатели – судьи, то, например, одним «статусом» будет решение вопроса, виновен человек или нет, а другим «статусом» – какое наказание ему назначить. Тем самым риторика встроена в официальные процедуры следствия, судопроизводства и назначения наказания, но также и в официальные процедуры принятия государственно-политических решений. Напомню, что из слова «статус» произошло и название государства в современных европейских языках (state, stato, état…), то есть это такое положение дел, при котором должно быть обеспечено общее благо всех граждан. Статус – это сведение множества частных и разнонаправленных интересов, поддержанных разными речевыми формулами и разными их интерпретациями, к единым представлениям о благе и благоразумии. Без статусов невозможно ни о чем договориться, потому что каждый будет по-своему толковать и сами правила, и исключения из правил:

Если же тяжущиеся стороны согласны относительно поступка, они обращаются к спору об определении; самым названием обвинитель старается преувеличить, а защитник – преуменьшить преступление. Например, как следует называть укравшего священный предмет из частного дома – вором или святотатцем? Защитник стремится назвать его вором, ибо вор должен заплатить четвертной штраф; обвинитель – святотатцем, ибо святотатец платится головой. Этот статус называется статусом определения, ибо здесь следует определить по порядку, кто есть вор и кто святотатец, и посмотреть, под какое определение подпадает укравший священный предмет из частного дома[19]19
  Там же. С. 194.


[Закрыть].

Здесь статус – это назначение уголовной статьи. Но может быть родовой статус, подведение поступка под какой-то род, после чего наказание, скорее всего, будет снято или пересмотрено. Например, человек украл хлеб, потому что иначе умер бы с голоду. Бесспорно, он совершил преступление. Но ритор скажет, что лучше булочнику лишиться одного каравая хлеба, чем одному человеку умереть с голоду. Смерть человека – большее преступление, чем кража хлеба. То есть судебный вопрос подводится под более высокий род, под вопрос жизнеобеспечения. Итак, статус уголовного дела может меняться в зависимости от того, под какие определения мы его подводим.

Алкуин исходил из того, что ни один закон не может предусмотреть всех случаев. Слово – ненадежный хранитель истины, нужно подводить случаи под более общий род. Алкуин приводит пример с воротами:

О букве и смысле закона спор возникает, когда один ссылается на сами писаные слова, а другой сводит всю речь к тому, что, по его мнению, думал писавший. Например, закон запрещает ночью открывать городские ворота. Некто открывает и впускает в город друзей, дабы, оставшись за воротами, они не были схвачены врагами. Обвинитель упирает только на букву закона, защитник – на смысл: законодатель-де приказывал закрывать ворота от врагов, но не от друзей[20]20
  Там же. С. 196.


[Закрыть].

Очевидно, что этот спор о смысле закона можно прекратить, только подведя всю ситуацию под более общий род – спасения человеческих жизней. Как и Аристотель, Алкуин полагает, что нужно в судопроизводстве учитывать намерения: не в смысле вычитывать внутренние намерения законодателя и обвиняемого, но понимать, что законодатель всегда хочет наибольшего блага наибольшему числу людей.

Обвиняя человека, надо доказывать поэтому, что человек хотел зла не только жертве, но и наибольшему числу людей. Например, что этот человек был не просто убийцей, но что его правление было тираническим и от него страдало огромное число людей:

Спорный вопрос – это положение, по которому ведется разбирательство дела, как то: «Ты действовал несправедливо», – «Я действовал справедливо». Обоснование, используемое ответчиком, показывает, почему он действовал справедливо. Например, у Ореста, обвиняемого в убийстве матери, нет иной защиты, кроме как сказать: «Я поступил справедливо, ибо она убила моего отца». Судебный разбор – это суть, выводимая из обоснования, например: справедливо ли Орест убил свою мать за то, что она убила его отца? Главный довод – это самое сильное доказательство защитника, например если бы Орест заявил, что отношение матери и к отцу, и к нему, и к государству, и ко всему их роду было таково, что дети ее больше, чем кто-нибудь, должны бы были требовать ее наказания[21]21
  Там же.


[Закрыть].

Как мы видим, у Алкуина судьба каждого отдельного человека связана с благом всех жителей государства. Справедливое судебное решение полезно всем гражданам, а несправедливое решение вредит всем гражданам. Система статусов, в которой «суть выводится из обоснования» и позволяет вводить в действие справедливость. Государство как «статус» (система) и поддерживает все статусы судебного процесса.

Наказание понимается Алкуином не механически, как неизбежное следствие из преступления, но как антинаграда, награда со знаком минус. Как слушатели ритора решают, заслуживает ли человек награды, так же они постановляют, заслуживает ли он наказания. Поэтому в отличие от механического принципа неотвратимости наказания в Новое время, когда, например, согласно Спинозе, «незнание закона не освобождает от ответственности», в системе Алкуина незнание закона может освободить от ответственности, если человек не заслужил наказания, не наработал достаточно на наказание.

Понятно, что если человек не знал, что нельзя воровать, и украл, то он наработал на наказание, потому что он поступил бесчестно помимо знания или незнания, воровать бесчестно вообще. Но если человек, например, не знал, что эта вещь – святыня для человека, имеет особую ценность, то он не наработал на наказание как святотатца, потому что действовал по простому сценарию кражи и может быть наказан как вор. Его намерение учитывается не в смысле чтения в его душе, приписывания ему намерения, но в смысле того, что любой человек стремится к заслугам, а преступник одержим злом и стремится к антизаслугам: