Текст книги "Одесская сага. Нэцах"
![](/books_files/covers/thumbs_240/odesskaya-saga-necah-208636.jpg)
Автор книги: Александр Михайловский
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Юлия Верба
Нэцах
Моей бесконечно любимой
и родной молдаванской семье.
Вы всегда со мной!
Саша Крылов, спасибо за Гордееву
Серия «Сага» основана в 2019 году
В оформлении книги использованы рисунки Юли Вербы
Фото автора на обложке Марина Смирнова
© Ю. А. Верба, 2020
© М. С. Мендор, художественное оформление, 2020
© Издательство «Фолио», марка серии, 2019
1944
Первомай
Нюся не сразу догадалась. У ее тощей Полиночки с месячными постоянно были проблемы – худоба, голод, нагрузки в балетной школе, скудное овощное питание. Нюся и не следила за «этими днями» у дочери, тем более во время войны. А сейчас ее будущая прима Большого театра очевидно и громко, как биндюжник после попойки, блевала в медный таз.
Еще минуту назад мадам Голомбиевская жарила добытую у Привоза свежую тюлечку – любимое запретное лакомство ее Жизели.
– Боже, что так воняет? – успела фыркнуть Поля и выхватить со стола таз для варенья.
Нюся стояла в третьей позиции. На авансцене в позе умирающего лебедя билась над миской ее единственная дочь.
Полина подняла красное лицо, сморгнула слезы и выдохнула: – Дай водички!
Нюся протянула стакан. Ее руки по-прежнему были в маслянисто-ртутных ошметках тюльки, которую она, несмотря на такой медицинский форсмажор, машинально продолжала метать на сковородку.
– Фу-ууу! Убери! – взревела балерина и, отпихнув мамину руку, снова выгнулась над тазом.
– Ты что со своим румыном творила, шалава? – просипела Нюся. – Я ж тебя учила! Я ж тебе все дала!
Да, Полина влюбилась в захватчика и врага, этого чернявого душегуба с крестьянскими руками и улыбкой до ушей. Румынский денщик Гриша, проживающий вместе со своим господином офицером в двенадцатой у Беззубов, не приставал ни к малолетней Нилке, ни к готовой на все жопастой Мусе, ни к перестарку Даше. Губа не дура – он положил глаз на ее Полиночку! Нюся была опытной женщиной, поэтому на все ухаживания и подношения смотрела сквозь пальцы. Во-первых, мог взять силой, а так хоть еды в дом принес, во-вторых, ее поникшая запуганная дочь хоть немного ожила и, как все рыжие, стабильно покрывалась предательским румянцем до ушей, когда видела этого дурака, а в-третьих, ну не был этот мальчишка злом. Уж в ком, в ком, а в мужиках Нюся разбиралась. Деревенский бойкий паренек, попавший в историю. Во всех смыслах. Он не хотел командовать, не строил из себя победителя и явно тяготился молчаливой дворовой ненавистью. У него «так получилось». Призвали – пошел и прибился со своей сельской смекалкой и расторопностью к офицеру.
Ярко-рыжая, белокожая до синевы Полина с ее балетными подъемами и точеными ножками и этот мужлан с лапой 45 размера… Шансов у румына не было. Такой неземной сахарно-фарфоровой красоты он в жизни не видел. Гришка-Григор сначала сетовал, что барышня такие бледные, и совал яблоки, потом припер шоколада, явно уворованного у своего хозяина, потом невесть откуда добытую в ноябре розу. А к Рождеству вручил Полиночке теплые сапожки, чтобы было в чем сходить прогуляться. Догулялись… Вода камень точит. Полина сначала гневно фыркала, потом краснела до полуобморочного состояния, потом стала глупо хихикать, потом прятаться, а через полгода они, не стесняясь, ходили за ручку, как все влюбленные.
Денщик не переезжал к Голомбиевским, но Нюся деликатно задерживалась на рынке или ездила «по делам» на полдня.
Двор на такой удивительный мезальянс отреагировал молчанием во всех видах – от презрительного до сочувствующего. А Нюсе и пошептаться было не с кем – ни Ривки, ни Иры, ни Софы… Одна Гордеева, да с ней и раньше не особо посплетничать можно было, а теперь и подавно. Женька с Аськой – чистые дети… Правда, Асе, той самой, что получила квартиру через органы, увы, не свои, а те самые, чекистские, Нюся невзначай по секрету намекнула, что Полечка на задании. Ну так, на всякий случай. А потом… как и положено, временное стало постоянным, аж до апреля сорок четвертого, когда, слава богу, пришли наши, и ее приемный полузять Григор вместе с господином Флорином доблестно рванул. Тем апрельским днем Нюся просидела в сквере Гамова – нижнем садике, или, по-старому, Дашковских прудах, да холера его разберет где – на лавочке напротив дома до темноты и холода. И застала зареванную дочь и смущенного румына. Одетых и совершенно разбитых.
Накануне этот Гришка спас их двор. Немцы пометили ворота Мельницкой, 8 красным крестом. То ли весь квартал собрались взрывать – дом-то угловой, то ли только их. Крест был, когда Нюся уходила, а когда вернулась затемно – его не было. И у этой заразы румынской рукава вымазаны краской… Что он там шептал ее дочери, она не слушала, ушла на кухню. Румын раскланялся, поцеловал ей ручку. И ушел, шмыгая носом, сначала за хозяином, а на рассвете со двора. Больше его не видели. И слава Богу. А через двое суток ее Полиночка мгновенно и официально превратилась из «повезло костлявой» в румынскую подстилку.
Ой зря эта паскудная Муся обозвала ее дочечку! Нюся собралась. Оделась во все черное. От ее былого великолепия осталась только профессиональная походка. Несмотря на седьмой десяток и отеки, она все так же призывно виляла бедрами, выписывая идеальный знак бесконечности. Так мадам Голомбиевская и ввалилась в кабинет следователя. Нюся знала: то, что нельзя остановить, надо возглавить. После того что Муся в первые дни оккупации сдала Полонскую как еврейку немецкой комендатуре, да и на Женьку, видать, она настучала, Голомбиевская понимала, что сейчас дорога каждая секунда. Муся с ее недалеким умом и жизненной хваткой клеща скажет и сделает что угодно, чтобы не попасть под расстрельную статью. А самый простой способ выжить – сдать кого-то рядом. После ее утреннего окрика вслед Полинке сомнений не оставалось, кто же станет той самой жертвой.
Следователь, лейтенант СМЕРШа достал папку с их адресом.
– Ну и кому верить? Тут у вас не двор, а вражеский рассадник, – он разложил стопку листков. – Недели не прошло, а вон сколько друг на друга настрочили. Но вы первая лично пришли. Не побоялись. Уважаю. Как вас там, гражданка?
– Анна Голомбиевская. Пенсионерка.
– Да уж… Что за люди… – Он поморщился, перебирая листочки, и сочувственно посмотрел на Нюську. – Это с какой больной головы надо было написать, что вы… кхм… телом торгуете!
Нюська покраснела и взмокла от ужаса.
Лейтенант снова сочувствием посмотрел на нее:
– Да успокойтесь – я же вижу, что вы стара… простите, приличная пожилая женщина. Похоже, что это шалава, что вы рассказываете, и накатала. И на вас, и на вдову чекиста. Да, кстати, что там у вас во дворе за старуха, которая нацистами руководила? Можете подробнее рассказать – кому там во дворе патруль зиговал?
Нюся медленно выдохнула: мысль о том, что лейтенант и подумать не мог, что она в самой древней профессии, одновременно и радовала, и сильно огорчала. Нюся мотнула головой и собралась:
– Зиговали матери того самого чекиста. Она из люстдорфских немцев – материла патруль на ихнем, когда невестку на расстрел вели. Можете проверить – она прекрасный врач. Весь сорок первый под бомбежками наших спасала, а как немцы пришли – прикинулась дурочкой и ни дня в госпитале не работала.
– Так, понятно, – офицер был сама забота, потом глянул в папку и, внезапно понизив голос, спросил: – А Полина Голомбиевская – ваша дочь?
Нюся побледнела.
– Да… девочка моя, балетная школа… умирает от дистрофии, ну вы же знаете, как голодно было, и… и от пережитого… она есть перестала после того… после… Ее румынская солдатня… ее… в сорок четвертом… – Нюся разрыдалась: – Не уберегла я, не отбила… да и что мы могли…
– Та-ак… Кто-то еще подтвердит, что Мария Ткачук донесла на соседей немцам?
– Да весь двор подтвердит! – вскинулась Нюся. – Она же квартиру соседкину сразу заняла – ее еще за ворота не вывели, как помчалась!
– Ну что же. Спасибо за сигнал. Будем разбираться.
Выйдя из кабинета, Нюся торопливо перекрестилась:
– Господи, прости меня… мерзко-то как… Прости меня… как там? Око за око… я не за себя… за доченьку… И царствие тебе небесное, раба Божия, София… Спи спокойно. Я за тебя отомстила… И за Полиночку тоже…
Ах ты шалава!
Аня Беззуб зашла во двор на Мельницкой. Последний раз она была здесь почти три года назад, в сорок первом. Двор вдруг сжался, стал крошечным, как кукольный домик.
Анька шла и не видела ни одного знакомого лица, не слышала привычных воплей маминых подруг.
– Хоть бы выжили, хоть бы выжили… Пожалуйста, хоть кто-нибудь… – шептала она, поднимаясь по качающейся уцелевшей чугунной лестнице. Лестница расшаталась, металл кое-где прогнил. Анька уцепилась за перила. Лестница, по которой она полжизни гоняла тысячи раз в день, вдруг стала висячим мостом между сегодня и вчера. Она шла в свое прошлое, замирая на каждой ступеньке. Чтобы лестница перестала дрожать и раскачиваться вместе с ее сердцем. Анька сглотнула.
Та же занавеска на дверях. Она стукнула в косяк.
– Да! Кто?! Да кого там принесло?! – раздался знакомый стальной голос Женьки.
Анька осела на стоящий у двери сундук. За эти простые двадцать три ступеньки она ослабела, как будто силы вытекали с каждым шагом.
– Шоб ты всрался – и воды и не было! – Занавеска распахнулась. На пороге с руками в тесте по локоть стояла ее сестра. Женька повернула голову.
– Анька?! Анечка!
Женька бросилась обнимать ее, смешно отставляя в стороны ладони.
– Анька вернулась!
На ее вопли выскочила Нюся Голомбиевская и, сжав обеих вместе с тестом в объятиях, в голос зарыдала:
– Девочка наша вернулась! Слава Богу!
Женька, хватая ртом воздух, вырвалась из Нюсиного декольте:
– Нюся! Я ж задохнусь! И тебя всю вымазала!
– Молчи, малахольная! Имею право! Я вам всем жопы мыла и на руках качала! Тем более на спине вымазала – мне не видно, – всхлипнула Нюся и принялась трясти Аньку:
– Деточка, ты где ж была? Ни слуху ни духу!
Аня нахмурилась:
– В Крыму я была.
И почти беззвучно добавила:
– В подполье. Жень, что с Ваней?
– Живой-здоровый! В Хабаровске с Ксеней до сих пор. Пошли в дом.
После прочтения письма и телеграммы из Хабаровска, после нагретой выварки и купания в горячей воде, после праздничного обеда сестры, как 30 лет назад, вытирали намытую в тазу посуду до скрипа. Женька с полотенцем через плечо и беломориной во рту оглянулась на Аню, переставшую метать тарелки. Та, опустив ладони меж колен, сидела скрючившись и уставившись в одну точку.
– Ань? – окликнула ее Женька. Та молчала и продолжала легонько раскачиваться. С пальцев капала вода на пол и на тапочки.
Женька повела бровью и молча вышла в комнату. Вернулась с бутылкой абрикотина и двумя стаканами. Плеснула на дно янтарно-ароматной спиртовой настойки и подвинула стакан сестре:
– Ну давай… Что там у тебя стряслось?
Анька молчала, не мигая глядя в одну точку.
– Изнасиловали? Фашисты? Наши? Ну! – Женька поморщилась и отхлебнула из своего стакана. – Живая, целая, и на том спасибо. Ребенок жив, да чего ты?
Анька, не глядя на Женю, задумчиво произнесла:
– А говорят, снаряд в одну воронку дважды не падает… Они его выкинули…
– Кого выкинули?
– Выкинули как собаку, как хлам! – закричала она шепотом. – Прямо в теплушку! Как скот! И на рудники увезли! Больного! Без вещей, без еды… Ы-ы-ы-ы…
Анька по-детски скривила рот и наконец зарыдала.
Женька присела у ее ног:
– Кого выкинули-то? Ты можешь нормально сказать?! Ты что, еще кого-то родила?
Анька отрицательно замотала головой.
– Чекиста твоего, что ли? Он что, жив еще? Так его ж расстреляли вроде давным-давно?
– Не чекиста, Борьку, Боречку-уу…
– Какого Боречку?!
– Борю-ю Вайнштейна…
– В смысле – Боречку? Он что, живой?! Ну?!
Анька взяла у Жени из рук не стакан, а бутылку и, запрокинув голову, сделала несколько глотков, поперхнулась и опустила ее на пол.
– Уверена, теперь точно нет.
Не останавливаясь на таких мелких подробностях, как перевозка золота и бриллиантов, Анька, слабея и пьянея, рассказала, что это Боря ее спас после аварии, что потом они случайно встретились в Крыму и незаметно начался роман…
Женька поджала губу:
– Да уж… могла бы и рассказать, что Борька жив…
– Да тебе зачем? Ты замужем, счастлива.
– Моим врагам такого счастья, – буркнула Женя. – А дальше-то что? Это у него ты всю войну просидела?
Анька шмыгнула носом и кивнула.
– Я, я… не в подполье… я тифом заболела во время эвакуации, спаслась чудом… а потом Борины татары меня увидели и ему сказали… и он меня забрал… и-и-и… И я не была ни в каком подполье! Господи, какой позор! Я должна была родину защищать, а сидела как крыса позорная в доме. На улицу ночью выходила… Боря запретил. Он сказал, что меня тут каждая собака знает, и как коммунистку сразу расстреляют. Что он потом партизан найдет, а я… я… я испугалась… Он сказал: – Сдохнешь – Ваня сиротой останется. Мне его не отдадут. Ты должна сохранить себя ради нашего сына…
– Так Ванька от Вайнштейна? – Женя окаменела. – Вот это поворот…
Анька не услышала ее и продолжала рыдать:
– А я – сволочь, согласилась, но я даже не знала, жив ли Ванечка… и сидела, спряталась, не сражалась. Боже, какой кошмар!
– Да какой кошмар, мишигинер! – Женя твердой рукой абсолютно точно разлила остатки самогона по стаканам. – Повезло тебе. Выжила. На курорте. С едой, водой, в тепле, да еще и с хахалем своим под боком. Позора не терпела, с врагом под одной крышей три года не жила, плевки в спину не получала, как румынская подстилка. Ты даже не представляешь, что здесь творилось. А у меня нож под рукой, и ствол Петькин. И одно движение – и нет их. А ты не можешь, потому что детей убьют. И живешь с этим ножом в сердце. И этим тварям в кабаке жратву подаешь, потому что детей кормить нечем. И ненавидишь всех. И себя, и мужа, и детей, из-за которых ты связана по рукам и ногам… Партизаны? Видела я их. В том же кабаке, который твоя сестра держит, а тебе гроши платит. Одна радость – объедков с тарелок немецких набрать и домой отнести. У нас малый Ижикевич больше герой, чем они. А еще тебя, блондинка, на расстрел не уводили из-за того, что мама еврейкой была, потому что у тебя три комнаты и тряпки довоенные. А потом, после освобождения, ты на допросах не стучала зубами от ужаса, объясняя смершевцам как посмела жена чекиста жить в одной квартире с оккупантами! Не гневи Бога, страдалица!..
– Женя… Он сотрудничал с немцами, – наконец выдохнула Аня и пошла красными пятнами, – а я знала!.. Знала и не сообщила после освобождения.
– А что ты хотела? Вором был, вором и остался. За что ему советскую власть любить? Что его батю шлепнули? Я тебя умоляю! Боря всегда на гешефтах был. Ему все равно, с кого бабки брать. А что выкинули – так и понятно. Ты чего хотела? Чтоб орден за твое спасение выдали? Сотрудничал – получил! И вообще, – Женька прищурилась и понизила голос: – Ты труп его видела? Похоронку получила? Так не вой! Он живучий, как клоп. Тогда от расстрела спасся, а в Азии, или куда там их увезли, и подавно выживет. Не гимназистка.
Анька всхлипнула и обняла Женю. Та осторожно похлопала старшую сестру по плечу:
– Иди ложись, я постелила. Иди. Уже все хорошо. – Она отодвинула от себя Аню и понизила голос: – И не трепи никому ни про Борю, ни про свои посиделки, если хочешь Ваньку дождаться живой. В подполье была – и все. Никто сейчас доискиваться не будет. Не до тебя сейчас.
Когда Анька ушла в спальню. Женя забрала ее недопитый стакан и, закурив, медленно отпила.
Вглядываясь в черные дворовые тени и редкие звезды над крышей Гордеевской квартиры, она прошипела:
– Ах ты ж шалава… От Борьки моего у нее сын. Ну-ну…
Евгении Ивановне Косько не нужен был Вайнштейн. Тем более вне закона, тем более после всего пережитого с Петькой. Но тут был вечный сучий женский кодекс, который четко сформулировала Лидка: «Мы не отдаем свою собственность. Даже ненужную». Анька нарушила все женские понятия, закрутив с Борей и даже не спросив, не узнав ее мнения. Она-то видела, как Женю штормило после расстрела Вайнштейнов. Это она, Женя, – козырная Шейне-пунем, красивое личико, а не блеклая Анька. Это ради нее Борька потерял Одессу и карьеру. Ради нее, а не Ани. И не важно, что прошло почти двадцать лет. У женской ревности и обиды нет срока давности.
Вор у вора…
В родной горотдел НКВД Василий Петрович по кличке Ирод пошел в начале июня – почти через два месяца после освобождения Одессы. Он достаточно точно рассчитал срок, за который его коллеги примут огромное количество отчетов о героической деятельности в период оккупации, рапортов о верности и любви к Родине, доносов и заявлений на друзей и соседей и просто устанут от количества и однообразия этих бумаг.
При входе дежурил боец с автоматом. Василий Петрович представился дежурному, совершенно замотанному капитану с рукой на перевязи, своим довоенным званием и должностью и попросил проводить к начальнику. Вопреки просьбе его отвели в первый слева кабинет, где раньше обитали в ожидании вызова его костоломы.
В помещении с разбитыми окнами, кое-как заклеенными старыми газетами, он увидел лейтенанта в летной гимнастерке, который что-то писал. Подняв удивленный взгляд на Ирода, тот огорошил:
– Я не вызывал вас. Или вы решили чистосердечно покаяться, облегчить, так сказать, душу и заодно работу следователя? – Водянистые светло-голубые глаза изучающе-насмешливо скользнули по фигуре Ирода.
– Нет, я пришел за новым назначением, просил проводить к начальнику горотдела, дежурный привел к вам, наверное, что-то перепутал, бедолага, – на автомате, ничего не понимая, доложил Ирод.
– Нет, не перепутал. Здесь я решаю, кто идет к начальнику, а кто в камеру, – усмехнувшись одними губами, сказал лейтенант.
– Да ты знаешь, кто я такой? Ты понимаешь, с кем говоришь?! – сдавленным от ярости голосом просипел Ирод. Он задыхался от гнева:
– Конечно знаю, наслышаны о ваших подвигах, такого количества заявлений у нас еще ни на кого не поступало, и я только ждал, когда придет копия личного дела из Центрального архива, ваш-то архив сгорел перед оккупацией. – С этими словами следователь не глядя достал из верхнего ящика стола толстенную папку с завязками.
– Вот оно, родимое, – он слегка прихлопнул своей миниатюрной ладошкой по обложке с надписью «Личное дело», и хотя фамилия была прикрыта этой ручонкой, но надпись каллиграфическим канцелярским почерком «Василий Петрович» и снизу в скобках «Ирод», прочиталась легко.
– Да будет вам известно, я был оставлен на подпольной работе по решению Москвы. Дайте запрос в контрразведывательное управление, там все мои рапорта и донесения есть, – напористо начал было Ирод.
– А как же, я везде разослал нужные запросы, скоро придут ответы. Но если вы будете так настаивать на своей невиновности, я в ближайшие час-два систематизирую все материалы, что поступили на вас, доложу начальнику, и он решит – вызывать повесткой или автозак высылать. Так что пока можете быть свободны. Ждите вызова… ну или еще чего, – добавил лейтенант после многозначительной паузы. Он явно наслаждался ситуацией и своей властью над Иродом.
Вот тут Василий Петрович испытал настоящий животный страх. Его до смерти напугал не этот лейтенантик с явными садистскими наклонностями, других сюда и не брали, не выживали здесь они, ни возможные допросы – он был к ним готов. Его напугала возможность вот так просто, на основе доносов попасть в мясорубку собственной конторы, откуда можно никогда не выбраться, потому что после допросов третьей степени от человека оставался только кровавый кусок мяса.
Он не помнил, как дошел домой, как закрыл все двери на все замки и засовы и спрятался в своей пещере под домом, обложившись оружием, вкрутил запалы во все гранаты, что были под рукой, твердо решив, что если приедет автозак или эмка горотдела, взорвать их к чертовой матери, подорвать стену в пещере и уходить в сторону Хаджибейского лимана, в Усатово.
Так прошел день, второй, третий. Напряжение понемногу отпускало, страх не ушел совсем, он стал каким-то привычным. Потом, выйдя в город, чтобы пополнить запасы еды, он вдруг понял, что ничего не будет, что бояться нечего. Самое худшее миновало. Он готов ко всем неожиданностям, и как только отменят запреты, надо уезжать. Куда угодно, туда, где его не знают. С его капиталом можно и в СССР неплохо прожить.
Со временем пришла и укрепилась надежда на благополучный итог его дела, он снова уверовал в свою судьбу.
А на исходе 1944 года, в последних числах декабря Василий Петрович затосковал. Он был достаточно безжалостен к окружающим, равно как и к самому себе.
Не раз и не два долгими зимними вечерами он неоднократно пытался четко сформулировать причину своего неудовольствия…
Вот ведь, казалось бы, в его личном распоряжении находятся ныне огромные суммы в самой разной валюте, драгоценности, мануфактура, продовольствие, да чего там только не было в этих тайниках, закладку которых курировал он лично, и только у него были точные координаты этих закладок в катакомбах. Трудно даже представить, насколько огромны, особенно в нынешнее неспокойное время, его богатства… Да, часть этого состояния была использована по прямому назначению, часть – разграблена местными, часть – просто сдали оккупантам непосредственные участники обустройства закладки тайников.
Но и он не сидел без дела – одна операция с купчей Беззубов на виноградник чего стоила!
За два осенних месяца он несколько раз брал под нее кредиты через своих людей в местном отделении «Дойчебанка» и тут же перепродавал его втридорога жуликоватым румынским негоциантам, которые специализировались на поставках зерна в действующую армию – подобные операции приносили огромный барыш, и негоцианты были согласны на любые проценты – прибыль все равно была непомерно большой и с лихвой покрывала все самые сумасшедшие проценты, а самое главное – кредит от «Дойчебанка» открывал для таких купцов доступ в высшую лигу – военные поставки всегда и во все времена очень лакомый кусок, вот потому Ирод и не стеснялся, заламывая неслыханные проценты.
Не забывал он и о «государевой службе» – сеть агентов Ирода бесперебойно обеспечивала оружием, взрывчаткой, продовольствием, одеждой и медикаментами несколько партизанских отрядов, которое базировались в Усатовских катакомбах.
Была налажена агентурная работа, сбор информации, было несколько удачных вербовок среди младших офицеров, даже два адьютанта из румынского штаба попали в его сети, хотя в этом случае не обошлось без курьезов, или «карамболей», как он их сам называл…
Верный своей привычке – всегда оставаться в тени, на этот раз он лично принял участие в вербовке: уж больно они ему понравились – ухоженные, в отлично подогнанной форме, обладающие безукоризненными манерами и кукольно-красивые… Ну не смог Василий Петрович совладать со своей страстью и пошел на сближение.
Очарования, страсти и желания обладать этими красавцами хватило ненадолго. Что касалось постели, они были безупречны – чутки, отзывчивы, легко и непринужденно угадывали и исполняли каждую его прихоть и неизменно восторженно и с неподдельной благодарностью принимали его дорогие и изысканные подарки, но этим вся их ценность исчерпывалась.
Как источник даже мало-мальски полезной информации эти два сладких павлина, несмотря на то что служили в штабе, были абсолютно бесполезны. Кто-то из высокопоставленных родственников просто приткнул этих отпрысков древнего княжеского рода на непыльное место, чтоб пересидели войну вдали от фронта.
Ирод очень быстро пресытился ими и, решив избавиться, столкнулся с серьезной проблемой – они частенько кутили в разных ресторанах города, неоднократно появлялись в разных местах одной компанией и, если б что-то с ними вдруг случилось, первым сигуранца проверяла бы его, а вот тут могло бы всплыть много нежелательных моментов. И вздернули бы его на Александровском на раз-два. Второе – за каждого убитого офицера казнили 100 жителей без разбора, что вызывало крайне негативную реакцию населения и окончательно отталкивало от подполья простых одесситов.
Сложив эти два факта, Ирод направил в Москву предложение: впредь устранение офицеров и солдат оккупантов проводить, маскируя под несчастные случаи, для чего затребовал к себе двух опытных ликвидаторов. Первая пара оказалась тупыми палачами из расстрельных команд. Их пришлось от греха подальше просто сдать сигуранце через подставных лиц. Вторая пара – чуть лучше, но Одесса – портовый город, и они, попав в круговорот черноморских соблазнов, устроили перестрелку с местными бандитами на побережье и были просто расстреляны прибывшими на место жандармами. А вот третий, старый угрюмый одиночка, бывший сотрудник секретной лаборатории при НКВД, уникальный знаток растительных ядов, оказался именно тем, кто был нужен Ироду.
Прожившие лишних три месяца на этом свете из-за чрезмерной переборчивости в средствах Ирода два румынских павлина спокойно отошли в мир иной, отравившись устрицами в самом шикарном ресторане Одессы, а Василий Петрович записал на свой боевой счет устранение двух офицеров из штаба.
Потом было еще несколько подобных случаев в разных уголках города, но ни один из них не стал причиной массовых казней, и Ироду был выдан карт-бланш на все подобные акции в городе.
А потом была та самая встреча с бывшим однокашником по Пажескому корпусу. Он был из обрусевших немцев остзейского баронского рода Розенов, носил гордое имя Вильгельм, но так ничем и не проявлял себя настолько, что даже клички не удостоился за все годы обучения.
Так вот этот Никто баронского рода с гордым именем Вильгельм предстал перед Иродом в одесском кафешантане в обычной серой форме, но с дубовыми листьями в новых петлицах.
– Крючок, ты ли это? – на чистом русском языке возопил немец, хлопнув Ирода по плечу.
– М-м-м-м… Вильгельм? – с трудом выудил из памяти имя однокашника Ирод, лихорадочно вспоминая его полную фамилию: «Фон – чего-то там, барон… Розен?! Розен!!! Чтоб тебе пусто было»… – выдохнул он про себя.
– Каким ветром тебя занесло в этот приморский городишко? Встречал кого-то из наших? Ты тут по службе или как? Ну рассказывай, рассказывай… – сыпал вопросами немецкий полковник.
– Ого, ты уже штандартенфюрер! На каком фронте сейчас? В отпуск или по службе? – в свою очередь наседал Ирод, чтобы не отвечать на вопросы однокашника, при этом лихорадочно считая варианты: «Арест? – нет вроде… Встреча подстроена? – похоже, нет… Радость – вполне искренне выглядит, такое сложно сыграть… Кто-то опознал и сдал? – вряд ли, тогда бы меня сигуранца или гестапо тихонько выволокли на улицу… или не тихонько…»
А Вильгельм заливался соловьем: он в Одессе по службе, а тут пришло сообщение о повышении, вот он и зашел отметить новое назначение и звание…
– Меня повысили, теперь я – старший инспектор у адмирала Канариса.
«Ого… абвер… не верю я в такие совпадения, уж больно удачно все как-то», – промелькнуло в подсознании у Ирода.
– Инспектор? Старший? Тебе, русскому, пусть и фольксдойче, доверили проверять немцев? – поддернул его Ирод, но тут же снизил накал беседы: – Хотя, если ты получил оберста на третьем году войны, то вполне возможно…
– На пятом… наша война идет уже пятый год, дорогой Крючок, неправильно считаешь, ты стал сдавать, изменяет тебе твоя хваленая дедукция, и – штандартенфюрер это не оберст, – надменно процедил барон фон Розен.
– Ну что поделаешь, ты прав – возраст, да и путаюсь я в ваших званиях. Прости меня, мой друг, позволь поздравить тебя от всей души, могу представить, как тебе пришлось рвать жилы, чтобы занять такой пост, сколько к тебе было претензий от истинных арийцев, – сменил тон беседы Ирод.
– Ну что скрывать – было, есть и будет всегда, но теперь мне полегче станет. Теперь надо мной всего два начальника, – мой руководитель и лично адмирал. Всё, больше я никому ничего не должен, – вдруг с болью произнес он.
– То есть? Ты про деньги? – сделал стойку Ирод.
– И не только – кратко ответил барон. – Ладно, давай выпьем, а? Так, как раньше, в былые годы.
– А давай! Нам есть что вспомнить… – поддержал инициативу Ирод. – Только уговор: я угощаю – на правах хозяина. Как ты сам сказал: ты гость в моем городе.
– Неожиданно… и щедро… – задумчиво протянул гость.
– При барыше я нынче, как говорили наши предки, хорошую сделку провернул, – беспечным тоном ответил Ирод. – Так что гуляем.
– Ты – и коммерсант?.. Это как же?.. – удивление барона было неподдельным.
– Ничего удивительного в этом не вижу, ты не подумал, как бы я смог выжить в этой стране, имея Пажеский корпус за спиной? Да меня к стенке прислонили бы в два счета, если б узнали о моем происхождении!
– Как? Мне говорили, что ты эмигрировал в восемнадцатом или девятнадцатом после фиаско в Крыму.
– Как видишь, нет. У тебя неверные сведения, – сухо произнес Ирод.
– Боже, боже, у тебя такие блестящие перспективы, такие возможности были! Как же я тебе завидовал, как я хотел быть таким же, как ты… – разочарованно протянул полковник.
– Что было, то быльем поросло. Зато ты времени зря не терял и кое-чего достиг. Теперь можешь почивать на лаврах, – перевел беседу в более приятное русло Василий Петрович.
– Почивать??? Ну, если честно, кроме лавров, ничего больше и нет. Паек, достаточно скромное денежное довольствие и постоянные разъезды – у меня и дома-то своего до сих пор нет. Казармы, гостиницы, какие-то съемные квартиры – вот нынче мой дом. У меня даже гражданской одежды нет. Старая сносилась давно, а новую я не покупал, ни к чему, – с ноткой грусти поделился однокашник.
– А командировки у тебя только в прифронтовые зоны? А в Европе бываешь? – забросил пробный шар Ирод.
– Ты с какой целью интересуешься? – моментально напрягся абверовец.
– Чуть позже поговорим, на трезвую голову, есть у меня что тебе предложить. – Ирод снова стал Крючком – именно так, за дьявольскую хитрость, изворотливость, тонкий аналитический ум и феноменальную память прозвали его в Пажеском корпусе.
– А скажи мне, ты кого-нибудь из наших встречал за эти годы? А то я как-то растерял всех. Знаю, что много у Врангеля было, кто-то в эмиграцию подался, несколько человек пошли служить к красным, стали военспецами, наставниками лапотников и биндюжников, – перевел он разговор на другую тему.
– Сейчас говори, я завтра улетаю во Францию, вернусь в Одессу через месяц, не раньше, – попытался вернуться к прежнему разговору полковник.
– Ну вот и лети, служба – дело святое. А как вернешься, так и поговорим, – не сдался Ирод.
А через месяц он молча положил на стол сто царских червонцев и сказал обалдевшему абверовцу: – Это так, для начала разговора, получишь много больше, если переправишь мой груз поближе к Швейцарии и выправишь мне разрешение на проезд туда же, для лечения, медицинские справки я тебе любые предоставлю.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?