Читать книгу "Кухня ехидного психолога"

Аперитивы

Хороший аперитив отличается от плохого тем, что он есть, плохого просто нет.

Вячеслав Ланкин

Преконтакт [30] Установочный разговор по телефону Предзапрос. Соглашение о намерениях

Поговорим о преконтакте. Заметим, что это название, как и в истории с аперитивом, будет справедливым только в случае успеха, иначе контакта не последует, и «пре-» будет некуда привязать. Я собираюсь подробно остановиться на короткой предварительной беседе, ибо она, как любовь с первого взгляда, во многом определяет аспекты дальнейшего соглашения терапевта с клиентом: от продолжения взаимодействия до успешности результата.

Психотерапия неизбежно имеет отношение к сотворению мира. Каждый из нас живет в контексте определенного мифа, который определяет его карту местности, небесный атлас, картину мира, модель взаимодействия, приоритеты, возможности, направления развития. В периоды кризисов миф, в котором мы живем, неадекватен и ригиден, сковывает движения, препятствует побуждениям – словом, всячески мешает жить. Задача психотерапии – придать мифу пациента определенную динамику и вариативность. Выстраивается новая мифология возможности, надежды, сомнения и представлений о подвижности мира. Мы с клиентом пошагово создаем новый миф, расширяющий ту конструкцию миропонимания, с которой человек ко мне пришел.

Иными словами, клиент обращается к психотерапевту, когда его миф имеет ряд процессуальных ограничений, делающих качество жизни неудовлетворительным. Скажем, человек приходит и говорит: «Никому доверять нельзя», «Мужчины не сдаются (не плачут и не танцуют)», «Красивым всегда не везет», «Кругом враги», «Я супер». Понятно, что во всех таких фразах содержится жесткое клише, ограничивающее способы взаимоотношений с миром. Каждое из этих утверждений – миф, субъективно воспринимаемый клиентом как нечто само собой разумеющееся. Этот миф является элементом или даже основой его картины мира. В период психологического кризиса актуальный миф ригиден, а мир как минимум некомфортен. Терапевтическая задача – неким образом повлиять на этот миф, чтобы он стал менее жестким и начал конкретно меняться – двигаться.

Есть две фазы контакта психотерапевта с клиентом. Фаза преконтакта включает построение отношений – заключение контракта. Затем следует фаза регламентированной сессионной работы, когда мы уже непосредственно осуществляем коррекцию мифа.

На мой взгляд, огромное значение имеет пре-контакт – первые минуты разговора с клиентом. На этом уровне происходит первая интервенция – атака на ригидный миф. Терапевтическая задача – заразить этот миф неким «вирусом жизни», заложить в модель его мира какие-нибудь противоречия – «зубы дракона», которые дадут возможность туда внедриться, пошатать, разрыхлить жесткую непроницаемую оболочку. Лучше не траншеи рыть и не подкопы делать под миф, а действовать мягко: полить водой или нарушить его гладкое жесткое покрытие мифа противоречием. Часто я слышу фразу: «Я готов сделать все, чтобы решить эту проблему». – «Тысяча долларов». – «Что?!!!!» Или приходят идеальные родители невыносимого ребенка и говорят: «Мы готовы сделать для него все, а он нам не доверяет». – «Может быть, вы для начала исполните его мечту – купите ему, наконец, хоккейную клюшку, которую три года назад клятвенно обещали сыну?» – «Да Вы что!!! Это – блажь! И дорого слишком!!!» Простая постановка зеркала обнаруживает в обоих примерах трещину на поверхности мифа «Готов на все».

Френк Фарелли писал, что провокация может быть психотерапевтическим средством в работе с клиентом [31]. Как только жесткая поверхность мифа нарушилась – клиент в этом месте становится ответным. Он уже готов с тобой обсуждать эту проблему, слушать и воспринимать иные позиции. По большому счету клиент за этим и приходит к терапевту.

Ничего нельзя сделать с клиентом такого, к чему клиент не готов изначально. Если он приходит с запросом на «разрыхление» мифа – с неким поиском изменений или хотя бы сомнений, – то нам удастся это сделать. Если человек настроен убедиться, что ему здесь не помогут, то он «как бы придет», послушает тебя оценивающе и уйдет со словами: «Психотерапия не поможет здесь – вся беда в теще» или «Чего тут думать – трясти надо». Либо он идет сюда подтвердить свой миф, либо он хочет что-то с ним сделать. Это еще не запрос, а установка, с которой приходит клиент: «Пришел для того, чтобы измениться», «Пришел для того, чтобы проверить», «Пришел для того, чтобы починить жену», «Пришел для того, чтобы поставить галочку». Каждое из этих утверждений – это мишень, то место, куда мы можем послать наше сообщение.

Итак, мишень – это предзапрос клиента. Наша задача – найти область, где клиент готов к изменениям его мифа. Человек приходит с определенными готовностями и с определенными неготовностями. Есть мотив подтвердить миф: «Я же говорил, что все психотерапевты (мужики, собеседники) – козлы. Пойду домой и напьюсь». Одновременно есть надежда: «А может быть, все-таки есть шанс получить счастье в этой тарелочке?» Когда человек приходит к психотерапевту, есть то и другое. Оба мотива присутствуют одновременно, как правило.

Важно сразу актуализировать готовность – пред-запрос клиента, направленный на изменение. Нужно еще на фазе преконтакта – первого телефонного разговора – построить равные и ответственные отношения с ним. Необходимо выяснить, например, пришел он, чтобы меняться, или пришел для того, чтобы менять кого-то другого. Он предъявляет себя в качестве клиента или другого человека? Это сразу слышно.

Клиент в телефонном разговоре говорит не: «Мне плохо», а: «Моей жене плохо», то есть речь идет о третьем лице. Иногда я работаю в прямой модели – я говорю: «Смотрите, Вы же говорите не о себе – Вы говорите о Вашей жене. Я не могу помочь Вашей жене через Вас, и Вы не можете помочь Вашей жене, если она Вас не попросила…» Обычно я использую провокативную технику – сразу закладываю противоречие в текст [32]. Например, начинаю косить под дурака и говорю:

– А почему Ваша жена не пришла, если ей плохо?

– Она не понимает.

– А Вы понимаете?

– Да.

– А у Вас все нормально?

– У меня все нормально.

– А у нее ненормально?

– А у нее ненормально.

– Почему она не пришла?

– Она не понимает.

– Она не понимает, что ей плохо, потому что у нее все хорошо?

– Нет. У нее все плохо.

Я говорю:

– Ну, смотрите, Вы тратите силы, чтобы набрать этот телефон. Вы готовы заплатить за консультацию, чтобы я ей помог. Она не интересуется этим вообще. Может быть, ей хорошо, а плохо вам?

То есть я начинаю эту систему раскачивать, засеивать ее противоречиями – смягчать и взрыхлять жесткую поверхность мифа: «Проблема в том, что моей жене плохо». Эти противоречия мне нужны сегодня, чтобы актуализировать предзапрос. Но если клиент после нашего преконтакта все-таки останется на психотерапию, он придет, уже признав, что проблема не у жены, а у него самого.

С первых слов по телефону я стараюсь установить равные честные партнерские отношения, зная, что упущенное в первые минуты разговора приходится потом компенсировать годами. Я спрашиваю имя человека, слушаю его акцент. Учитывая возраст клиента, я представляю себе, какие песенки ему пели в детском саду, был ли он пионером. Так за ним возникает целый культурный пласт. Я не спрашиваю фамилию клиента, но всегда интересуюсь, кем он работает. Для меня важна сфера его интересов, интеллектуальный уровень. Все это руководит созданием служебного языка, на котором я буду строить свои метафоры [33]. Этот язык станет формой – оболочкой «вируса жизни», который я буду внедрять в его ригидный миф. Если заговорить с дальнобойщиком на какие-то водительские темы, он тотчас начнет тебе симпатизировать, а если заговорить с ним о Шопенгауэре – будет раздражен. Он воспримет мое поведение как создающее границы, унижающее его, нарушающее контакт. Я должен создать такую оболочку своего «вируса жизни», чтоб она была плоть от плоти «своя» для него, как кожа. Она должна быть специфичной, но максимально естественной и органичной, чтобы не отторгаться, а приживаться сразу же.

Выявив, в какой оболочке клиент «съест» «вирус жизни», я ставлю основание для общего языка: «Ты – водитель, и я – водитель». Мой язык, мои метафоры, моя мифология должны быть характерны и специфичны для клиента, но немножко отличаться в нужных для меня местах. Оболочкой – средством доставки «вируса жизни» будет рассказ, суть которого: «Мы с тобой одной крови – мы водители». Например, я ему скажу с виноватым видом: «Знаешь, мне так неудобно. Я – психолог, блин, мужик 60 лет. И бывает, что меня подрежут, а я потом гонюсь за этим чуваком, чтобы его где-то наказать, проучить. А если он уезжает куда-то в сторону, а мне не по дороге – прямо чувствую себя конкретно огорченным! Так стыдно иногда бывает». Таким признанием я подлавливаю клиента на его неидеальности, то есть: «Мы с тобой – водители, хорошие водители, потому что понимаем многое в этом деле.

Но мы не идеальные оба, даже неудобно как-то в этом признаться». Если клиент на мою историю не реагирует, значит, я неправильно поймал его специфичность. Тогда имеет смысл попробовать еще раз. А если он усмехнулся и говорит: «Точно, у меня тоже бывает такое. Иногда так стыдно становится», значит, он подключился. Эта тайна водительская – не только оболочка, но и общий материал для создания метафор, сравнений, образной системы, из которого соткана вся наша последующая работа. Эта стыдная история – не-отторгаемый белок «вируса жизни». Кроме этого, она дает иной бонус – поскольку я не идеальный, значит, со мной можно не стесняться, а делиться своими проблемами и ошибками. Значит, и клиенту не нужно стараться быть всегда правым, то есть сопротивляться и защищаться на каждом шагу. Общая «стыдная тайна» – это интимная территория, на которой можно сказать «мы». Клиент может даже явно на это не реагировать, но где-то внутри возникает ощущение интимности этого контакта.

Уже в телефонном разговоре я очень стараюсь – обычно мне это удается – не только выявить запрос человека, но и первично закрыть его. Моим клиентам после короткого телефонного разговора часто становится легче. Я им даю возможность собрать середину картины из шести или семи пазлов, чтобы можно было понять, о каком рисунке идет речь.

Вчера вечером в трубку сипит мужской голос:

– Мой ребенок плохо учится. Точнее, не учится, блин, вообще…

Я прямо чувствую, как его кулаки сжимаются, а глаза наливаются кровью. Рассказываю историю:

– Ты знаешь, у меня младший сын всегда был отличником, а начался подростковый возраст – он очень сильно упал в учебе. Настолько сильно скатился, что из 100 баллов он получил 11 по литературе. И по другим предметам завал полный. Мы как-то очень с женой давили на него, прессовали, – и даже побеждали, бывало. Но в какой-то момент я почувствовал, что теряю его. Сын стал постоянно врать, избегать разговоров со мной. Я подумал: «Что для меня важней: его доверие или эта дурацкая оценка по литературе? Пропади она пропадом!» Я понял, что для меня превыше всего – контакт с сыном. Вспомнил, как в школьные времена для меня самого отношения с родителями и обязательства перед школой были адом. Этот период потом затянулся даже лет на пять после школы. Я не мог поступить куда хотел. Это было просто безумие какое-то – сначала отец меня бил, потом в армии… На меня это очень повлияло! Ты знаешь, я стал своего сына обнимать, целовать его, стал ему говорить, что мне плевать на учебу. Я даже самого себя в этом убедил, втирал себе: мол, успокойся, чувак, он же не писателем собирается стать. С огромным трудом я смог пробиться к такому отношению внутри себя. Я старался протягивать ниточку контакта, надеясь, что потом станет легче – подростковый возраст же не бесконечен. Так прошел почти год. И ты знаешь, с тех пор последние полгода он начал учиться, выправил математику, получил 65 по этой литературе, не 80, которые были до этого. Но отношения у нас стали просто потрясающие. Потом он, кстати, 100 получил – пишет очень достойные тексты и обладает абсолютной грамотностью. Знаешь, я рад, что так сложились мои отношения с сыном. Про твои отношения – ничего не скажу. Нам, родителям, да и потом, часто приходится выбирать между оценками и контактом. Часто мы привычно выбираем оценки. Но я понял, что это – неоднозначный вопрос. Выбрал близость и, как видишь, это помогло в моем случае. И представь, он реально подумывает стать писателем, поэтому на каникулах ходит с книжками даже на море.

Такая история очень сильно смещает запрос клиента и расширяет его. Согласится он со мной или будет спорить, но он точно на этом месте зависнет. У него уже нет нужды обращаться ко мне завтра утром и на этой неделе; он, скорее всего, на консультацию не придет. Но через два месяца ему может не хватить ресурса, потому что очень расширился формат запроса [34]. Поскольку меняется масштаб проблем и соотношение между фрагментами картины мира, он начинает переваривать эту ситуацию сразу в нескольких точках. Его разрешающая стратегия [35], которая пока только готовится, требует системности. Ему может не хватить ресурса в тех местах, которые были совершенно не видны под плотным мифом «Почините мне сына».

Теперь ему может оказаться сложнее на ребенка орать. Точнее, в момент, когда он привычно откроет рот, может вдруг застопориться. Почувствует в горле некую точку сомнения, замешательства, которую он пока не осознает как возможность выбора. Может быть, для разговора с сыном ресурса у отца пока еще нет, но пауза уже повисла – возможность не заорать. Обо мне он не вспомнит в ближайшие дни и пару месяцев. Ну и пусть. Я обычно отпускаю клиента, дав ему с собой некоторый ресурс. Даже отговариваю его сразу ко мне идти – предлагаю отложить консультацию. Отсутствие давления, отсутствие провокации дает клиенту ощущение доверия и немножко воздуха. Зато когда он придет, с ним будет намного легче работать.

Итак, у «вируса жизни» есть механизм доставки, способ проникновения и сообщение-личинка.

Сначала мы должны нащупать предзапрос клиента – актуализировать намерение, с которым он пришел. Важно найти на жесткой поверхности ригидного мифа некую трещину или нестыковку – фрагмент замешательства или сомнения, где есть место для нашего общего разговора.

Клиент говорит:

– Мой ребенок не учится… ну вообще! – в этом месте он точно знает, что я должен взять его сына, подкрутить ему два винта в голове и один – в заднице, после чего написать инструкцию, как часто надо эту систему смазывать. – Сделайте с ним что-нибудь!

– В смысле «почините мне собачку»? Я не могу.

– Почему? Вы же психолог! – он переходит на фальцет. – Я не знаю, как сделать из моего сына нормального человека.

– И я не знаю.

– Александр! Вы шутите. Вы же должны знать! Почему вы передергиваете, вместо того чтобы четко и ясно сказать, что мне с ним делать?

– Потому что в этом месте мне вообще с вами не о чем говорить. Я, как и вы, не могу решить проблему вашего сына вместо него самого. Даже вместе с вами не получится решить чужую проблему. Только свою.

– А как мне быть? – этот вопрос, заданный из точки неуверенности и замешательства, – уже ближе к месту, где клиент становится ответным и ригидный миф может быть изменен.

Так актуализируется предзапрос.

У «вируса жизни» есть три определяющие категории: средство доставки, процесс доставки и содержание доставки. Средство доставки – это сверло, которым он будет дырявить поверхность. Процесс доставки – среда, то, что первым войдет внутрь и обеспечит ресурсом содержание – личинку жизни. Личинка – это само содержание, инструкция, сообщение, которое трансформирует миф клиента, заставит организм делать что-то новое. По большому счёту, настоящий вирус приблизительно так и устроен – он трехфазный. Таким образом, мы формируем «вирус жизни» из трех частей: мишень, сообщение, процесс.

Мишень – предзапрос клиента [36]. В эту точку мы направляем личинку – информацию, способную изменить, оживить ригидный его миф.

Дальше мы должны сформировать средство доставки сообщения – процесс, который дает шанс «вирусу жизни» войти в мир клиента, в нем застрять. Для того чтобы личинка какое-то время сохраняла активность, надо, чтобы она не скатилась по жесткой хромированной поверхности мифа, а вошла внутрь. Мы должны к этому вирусу привернуться. Иными словами, мы с клиентом должны создать определенный язык, на котором он способен со мной разговаривать, найти метафоры, в которых ему захочется говорить о себе. В данном примере общий язык базируется на отцовской общности и проблеме отношений.

Средство доставки – это метафора, разрешающая стратегия – код, который вживляется в метафору и расширяет ее. Дает ей новое измерение. А способ доставки – это контакт, который дает возможность метафору сохранить и донести, сделать нативной, живой, стыкуемой. Сделать ее общим языком.

В тот момент, когда я с ним вступаю в контакт на тему «Мы оба – родители», я приглашаю его в некую «стыдную тайну» совместную – проблемы с сыном-подростком. История про то, как мой сын скатился по всем предметам, позволяет нам с клиентом найти общий язык и тем самым создать оболочку «вируса» – средство доставки сообщения. С этого момента он может быть готов говорить не только о том, что его разочаровывает в сыне, а о каких-то вещах, которые ему могут мешать в себе. Он как будто получает приглашение говорить об этом тоже. В этот момент расширяется картина, с которой он пришел. К ней добавляются какие-то куски, которые имеют отношение уже не к сыну, а к самому клиенту. Я готовлю место, на которое я посажу личинку-сообщение.

В нашем примере сообщение – это непосредственный вывод, мораль истории, которую я рассказал этому человеку про свои отношения с сыном: «Контакт превыше всего» или «Главное – сохранить контакт с сыном, остальное приложится». Сообщение – это личинка жизни, направление изменений. В сообщении я говорю уже не столько про сына, но более – про отца – говорю об участии самого клиента в этом процессе. Я говорю о том, что он может и должен как хороший отец сделать. Это в достаточно общем виде задается. То есть речь идет не о действии, а о творческом посыле.

Перефразируя Альфреда Адлера, можно сказать, что «вирус жизни» – это универсальный «плевок в суп» [37]. Я трактую психологическую проблему как внутренний блок, ограничивающий субъективный доступ к объективной свободе. «Вирус жизни» призван убрать эту запруду, восстановить нормальное течение жизни, оживив мертвые зоны.

Изменение происходит на уровне процесса, при котором что бы клиент ни делал, это будет работать иначе, чем работало до сих пор.

Уже в первом телефонном разговоре я стараюсь выявить запрос клиента и хотя бы в первом приближении его закрыть. Обычно это получается, и клиенту после телефонного разговора становится легче. Он получает ресурс как минимум на несколько месяцев. Иногда одной такой консультации по телефону даже и хватает. Я не возражаю, если наш разговор не повторяется. Моя жена Машка смеется иногда: «К тебе нельзя посылать клиентов – после установочного разговора они уходят от тебя здоровыми и не возвращаются». Ну и пусть, наша-то задача в первую очередь вылечить человека, а не денег заработать. Если ему хватило короткой консультации, пятнадцатиминутной, – это великое счастье. Но если клиент получил некоторое облегчение после такой консультации, а через два дня или месяца – вернулся, он уже засеян «вирусом жизни». Он заражен надеждой.

Преконтакт с психотерапевтом длится обычно около пятнадцати минут. Он позволяет выявить и первично закрыть запрос клиента – дарит импульс жизни и предвкушение радости, которое дает хороший аперитив.

Холодные закуски

Холодные закуски показывают специфику кухни, ее характер, ее драгоценности.

Вячеслав Ланкин

Первичный контакт Первые две минуты встречи

Конечно, миф о психотерапевте разворачивается в голове клиента задолго до его прихода в кабинет – по крайней мере, в мой. Иначе зачем человеку платить несколько сотен долларов за консультацию? Впрочем, цена консультации – это тоже часть мифа о «кровавом Ройтмане», «гениальном Ройтмане», «сапожнике в сапогах» или, скромно, – об «очень хорошем психологе». Эти мифы возникли так давно, что я уже не помню, каким образом участвовал в их создании. Сейчас я просто вхожу в тот миф, который в голове клиента уже сформирован. При этом я могу показаться «точно таким», как меня представляли, или оказаться «совсем другим человеком». На консультации мифотворчество продолжается вольно или невольно – образ наиболее четко фиксируется в сознании клиента в первые минуты психотерапевтической сессии.

Мой коронный вход в контакт: «Здравствуйте. Меня зовут Саша» происходит на автопилоте и, честно говоря, не содержит ничего оригинального. Таким приветствием я присоединяюсь не только ко всем психологам в мире, но и к сфере обслуживания. Универсальная приветственная фраза несет сообщение клиенту, что я – обслуживающий персонал.

Итак, я представился – клиент представляется в ответ:

После этого я сразу говорю:

– Можно с Вами на «ты»?

Кто-то в этом месте упирается – но я давлю, требую довольно настырно, навязчиво и нагло. Клиент обычно соглашается скрепя сердце. То есть он мне дает определенный кредит. Потому что он уже пришел, деньги уже заплатил. У нашей сессии обычно есть предыстория. Он подписан на мой «Инстаграм» или книги читал, ему меня представили как хорошего психолога, или я себя веду как хороший психолог. Веду себя очень уверенно и спокойно – так, что мне этот кредит полагается. Час своего доверия он мне, скорее всего, даст. Человек уже попал на деньги, и теперь ему жалко в этом месте уйти, он выбирает вежливо кивнуть или сказать:

– Ну ладно.

Я следующей фразой форсирую:

– Ок. Но тогда и ты со мной на «ты» – это уже интервенция. То есть я подрезаю, подрезаю, подрезаю наш контакт под перспективу. Мы сразу выходим на достаточно интимную дистанцию – как говорится, «на короткую ногу» с клиентом – на «ты». Тем самым я сразу присоединяюсь к узкому кругу его близких людей, с которыми можно называть вещи своими именами и говорить откровенно.

Затем я произношу следующую фразу, которая окончательно поставит на нужное место наш ролевой формат взаимодействия:

– Чего приперся?

Мотивация и ответственность за начало работы лежит на нем – это он пришел, а не я пригласил. С этого момента мы вписали в контракт, что он инициатор контакта.

Мой развязный подростковый стиль общения – это провокация. Я выбираю его осознанно и таким образом со своей стороны вступаю с человеком в очень тесный контакт. Потому что иначе у меня уйдет три месяца на то, чтобы выйти с клиентом на такую дистанцию. Если я не задам эту дистанцию сейчас очень жестко, директивно, потом мне придется месяцами дожидаться, пока он постепенно ко мне приблизится.

Когда я задаю вопрос: «Чего приперся?» – вся заготовленная часть его речи сразу разваливается. Известно, что клиент, если его сразу не форсировать, обычно начинает разговор с длинной самопрезентации или спрашивает: «Вам рассказывать все сначала или как?» Подобные вялые фразы и заготовленные ответы совсем не подходят к вопросу: «Чего приперся?» Первая реакция – шок, замешательство, пауза. Затем обычно следует очень короткое изложение проблемы или обозначение проблемного пространства. Он может сказать, например: «Я развожусь» или «Я последнее время сам себе не принадлежу, не нахожу себя…». Дальше я стану уточнять, всматриваться в проблемное место. Разговор получается очень прямолинейный, нацеленный на конкретику [38]. Клиент сразу размечает пространство проблемы.

Таким образом, мы с ним заключаем первичный контракт – договор о сотрудничестве. Я как бы диктую ему свои условия: «Дальше разговариваем вот так. Если ты хочешь со мной взаимодействовать, тебе придется общаться в интимной зоне, на такой вот короткой дистанции – или до свидания» На моей консультации ему придется быть со мной на «ты» и выдерживать от меня довольно наглый стиль общения. Я навязываю свой формат, свои формы диалога, свой сленг. Интеллигентный человек так не стал бы разговаривать не то что с психологом или врачом, даже с приемщицей в химчистке. Но именно так, откровенно и прямолинейно, он разговаривал в узком кругу друзей по двору в свои 13–14 лет. Тут ему приходится это вспомнить.

Хрустальная девочка из хорошей семьи – ее бабушка стопудово гуляла с кружевным зонтиком по Чистопрудному бульвару. Барышня. Прозрачная кожа, копна светлых волос собрана в хвост, брючки темные, рубашка белая, маникюр телесный. Вошла, улыбнулась, сказала, что была на марафоне.

– Не помогло, что ли? – я тоже улыбнулся.

– Сильно помогло, – хрустальная барышня продолжала улыбаться.

– А чего тогда приперлась? – форсировал я. Ведь на «ты» мы с ней неизбежно должны были перейти еще на марафоне. – И что чувствуешь сейчас?

– Расстройство, – она опустила глаза и сразу показались слезы, точнее одна тяжелая слеза, которая упала на белую кофту, оставив там круглое пятно. – Чувствую разочарование и обиду… Я собиралась про выгорание на работе… я графический дизайнер. Я сейчас не могу, прям… ни графики, ни дизайна…

– Передумала?

– Я лучше про отношения, – голос стал очень тоненьким. – Они закончились год назад, и мне их так жалко до сих пор. А все равно не могу его простить. Мне это мешает хотеть… и работать мешает. Я не хочу уже его обратно. За что он так со мной?

– Так чего ты приперлась? – я как будто сразу устал. – Я не смогу его починить для тебя, даже если бы хотел.

– Разобраться, – голос все больше утончался, – хочу ли я вообще… отношений? Я даже не знаю…

– Подожди, – я подвинул к ней салфетки, – о чем ты не говоришь, когда говоришь это все? О своем одиночестве? О выгорании? О бессмысленности своего существования? Вместо чего ты вешаешь мне всю эту лапшу о том, «за что он так с тобой»?

Она сняла заколку, и волосы тяжело упали, укутав ее хрустальные плечи, отвернулась к окну.

– Могу ли я, магнолия, говно ли я… – я провоцировал из последних сил, а она шумно рыдала, закрывая лицо руками. Честно говоря, мне было ее жалко – я даже почти хотел «его починить для нее» и обреченно осознавал, что я правда этого не умею.

– Я постоянно собой недовольна, – выдавила она. – Хочется себя починить…

– Себя? Это уже ближе к запросу, – обрадовался я. – Как бы ты назвала такое отношение к себе?

– Обесценивание? – предположила она.

– Давай сначала, – я пододвинул салфетки, чтобы она не утонула в своих слезах. – Ты начала с обиды, сейчас перешла на себя. Как ты понимаешь обиду?

– Когда кто-то обесценил тебя? – снова предположила она.

– Знаешь, одна из трактовок обиды, когда твоя злость и ярость на обидчика обращается на тебя саму. То есть вместо того чтобы ненавидеть его, обижаешь и ненавидишь себя, – она заткнула рот рукой на этих словах. – Почему ты закрыла рот?

– Мне больно [39], – она обхватила себя руками, – жжет, как от «Звездочки».

Конечно, я просил ее усиливать это ощущение, пока ее жгучая обида, раскалившись до звона в ушах, не сползла, как лягушачья кожа. Но главный момент консультации был связан с переводом вектора с обидчика – на себя.

Короткая дистанция взаимодействия дает возможность переосмысления проблемного пространства. Этот формат сразу сбивает клиента с накатанных рельсов его невротических клише. Перекодируя карту, он может ее перерисовать.

Общаться в интимной зоне непривычно и больно. При такой интенсивности атаки мне особенно важно сохранить раппорт, удержать довольно чувствительный контакт с клиентом. При видимой бесшабашности я, на самом деле, не должен нарушать определенные его границы. При высоком уровне фрустрации должен быть соответствующий минимальный уровень поддержки.

К тому же надо обязательно дать клиенту надежду. Специфика ее должна быть аттрактивной – не только привлекательной, но и продвигающей. Зов этой надежды должен быть непреодолимым, как запах беляшей на вокзальной площади для командировочного, как сухой мартини в жару: «Твоя семья сохранится. В ней появится секс, взаимопонимание, контакт, новые надежды. Прямо завтра твоя жена встретит тебя королевским ужином».

Не всегда инсайт приходит сразу. Часто за время первичного контакта я ничего не успеваю дать клиенту, кроме надежды. Но надежда должна приближаться к степени уверенности. Психолог ведет себя настолько уверенно, что клиент может на него положиться. Это не так мало, надо сказать. За первые минуты сессии клиент получает в моем лице очень уверенного партнера, он уже определенно не за медведя, а за меня.

Он уже готов идти со мной дальше.