Читать книгу "Кухня ехидного психолога"

Горячие закуски

Изысканные блюда, небольшие порции. Доедаешь и чувствуешь, какой же ты голодный».

Вячеслав Ланкин

На грани фола. Первые семь минут встречи Откуда брать. Доступ к телесному опыту

Первые семь минут я буду очень стремительно с человеком знакомиться. Либо он мне обозначает сам ключевые точки, либо я могу эти ключевые точки выяснить из его признаков. Узнаю, к какой части выборки он относится – образование, книги, которые он читал. Если мы соберем шесть-семь социальных категорий, то мы можем сделать предположение о его культурном поле и возможных проблемах. В этом месте ему можно рассказать анекдот или насвистеть песенку. Если он ее поймал, мы получили подтверждение, обратную связь.

В психотерапии традиционно используется тема «ниже пояса». Фриц Перлз и Джейкоб Морено активно использовали обращения, вопросы и интерпретации, связанные с телесным низом. Перлз вскрывал пузыри гордыни, используя категории типа «мышиное дерьмо», «бычье дерьмо» [40]. Если мы в бессознательную сферу загоняем секс, он разъедает общество изнутри, как в Викторианскую эпоху. Обращения к сфере пола, как и к сфере испражнений, сталкивают человека с экзистенциальными темами и стремлениями, которые заставляют его стыдиться себя. Эти вопросы наводят человека на мысль о собственной уязвимости, заставляют его снять психологические защиты и остаться голым в экзистенциальном смысле. То, чего мы боимся, напрямую связано с сердцевиной нашей проблемы. Мы больше всего пытаемся убежать именно от того, с чем нам важнее всего встретиться. «То, что вы не собираетесь обсуждать никогда и ни с кем, – это и есть тема психотерапии», – обычно говорю я клиентам.

Я использую шутки, метафоры и лексику «на грани фола», потому что таким образом сразу разделю весь мир на «нас» и «их» [41]. Андре Бергсон писал, что юмор – это корпоративное соглашение [42]. Есть шутки и анекдоты, характерные для того или иного возраста, пола, культуры. Чем они откровенней, тем более мы с клиентом «свои» – одного круга, одной команды, одного поля ягоды. Выражение «одним миром мазаны» связано с религиозной культурой. Сейчас привычней обозначения общности в духе советских детских садов – «на одном горшке сидели» – и метафоры спортивных секций – «он не из нашей раздевалки».

По какому принципу ни происходило бы деление мира на «своих» и «чужих», психотерапевту очень важно найти общность. И чем более эксклюзивна, интимна эта категория «своих», тем более откровенный и глубокий контакт произойдет на сессии. С женщиной я обязательно пройдусь по теме месячных или по поводу родов.

Передо мной женщина с библейским лицом, рассеченным горестной складкой около рта, слегка располневшая. Я спросил:

– Ты рожала когда-нибудь?

– У меня пять детей.

– Ты рожала в России или в Израиле? – поинтересовался я.

Она скептически улыбнулась: из-за характерной внешности я ошибочно принял ее за «своего», в смысле – за израильтянку:

– Я у вас там даже не была. Рожать начала в СССР…

Я почему-то брякнул:

– Помнишь, как после родов тебя поливали асептиком?

Очень специфическое переживание, когда ты задыхаешься от боли жгучей. Она сразу меня поняла, хотя до этого мне не удавалось поймать контакт. Она меня сразу поняла на кинестетическом, телесном уровне. Красные губы пылали, плечи опустились, дыхание стало глубоким, а голос – низким:

– Ты откуда знаешь, Саша? – она сразу поделила мир на «нас» и «всех остальных».

Такого рода метафоры всегда дают очень короткую связь, вызывают большое доверие. Описывая проблему, нащупывать эту территорию и подходить к ней пришлось бы очень долго. Если ты ловишь такую метафору – ты сразу получаешь доступ к телесному опыту. Этот ресурс она ощутила как жар в теле.

– Они меня даже не разрезали – порвалась в клочья. И не обезболили, когда зашивали. Потом принесли капельницу – кровь переливать… За окном соловьи пели – до утра. Миша запеленатый курлыкал, – она заулыбалась.

А я – такое редко бывает – был ошеломлен, увидев перед собой «лицо Рахили». Геометрию чудесного изменения клиентки я осознал, когда она уже вышла из кабинета, – горестная складка исчезла. Скорее всего, она просто смягчилась, но спастическое напряжение снялось, что вмиг изменило облик женщины.

Осознание происшедшего изменения заняло у нее два года, потом она прислала мне отзыв.

Первые семь, а то и двадцать минут встречи я гоню человека на глубину. Как только он мне выдаст глубину реакции – я начинаю оттормаживать. Признаки того, что он выдал глубину, видны невооруженным глазом.

Человек заплакал, голос у него начал прерываться, глаза стали пустые, ушел в транс, в тексте речи появился очень специфический материал, предположительно остро заряженный. Например, человек сказал:

– Мое детство было адом…

И замер.

– Моя мама меня так же не слушала, как и Вы! Вы меня не слушаете! – клиентка разорвала контакт, а ее всю трясет.

Здесь надо восстановить раппорт, конечно. А дальше мы начинаем усиливать ощущение клиента. Потому что мы попали на какое-то заряженное место. Глубина достигнута, теперь надо дать возможность человеку на этой глубине поплыть.

Вот тут я уже оттормаживаюсь – тут он меня тащит.

Люблю повторять фразу – мои ученики ее хорошо знают: «Важно не что делать, а откуда брать». Мне был нужен опыт связи с переживанием, таким сильным, что весь мир разрывается.

Это – ресурсное состояние, доступ к которому важно получить на телесном уровне, потому что оно имеет телесную природу. Как ты иначе расскажешь человеку, что такое счастье? Как ты иначе расскажешь человеку, что такое потеря связи с реальностью? То есть у нас есть в языке маркеры таких состояний, но это – производная пятого порядка от переживания.

Языковые маркеры, описания – это обозначения состояний, которые практически не дают доступ к ресурсам. Но если скажешь человеку: «Это так, как будто на большую рану выливают йод», то накрывает с головой. Хотя эта метафора работает лишь в том случае, если у человека есть опыт большой раны и йода, но в России любая рожавшая баба знает это переживание.

Чем больше собственный опыт переживаний – тем больше у тебя в голове таких общих мест, тем больше ты можешь на уровне трансового ответа получить связь с клиентом в сложном состоянии. Удар в лицо. Танк на твоей улице. Первый поцелуй. Паштет из гусиной печенки. Голод на этом этапе усиливается…

Первое блюдо

В современной кухне утрачиваются жесткие ритуалы. Блюда соединяются, меняется порядок. Главное – сохранение темы, единого стиля.

Вячеслав Ланкин

Первые двадцать минут встречи Плюнуть клиенту в суп Польза замешательства

Я все время форсирую, все время фрустрирую клиента, создавая иллюзию, что мы понимаем друг друга на уровне семантики – выше уровня слов, на уровне общих смыслов. Как только он начинает объяснять, я его срываю. Даю минимально достаточную поддержку и сбиваю его своими вопросами в быстрой скачущей манере, не давая ему объяснять и пользоваться клише – привычными сочетаниями, домашними заготовками и другими «консервами». Таким образом, выталкиваю клиента с привычной территории комфорта, которая и является, по сути дела, его проблемной зоной. Все время вывожу его из равновесия в «зону ближайшего развития» [43]. Я заставляю его отвечать на мои вопросы слишком быстро, слишком прямо, прыжками. Вынуждаю его все время вылетать из ритма, все время быть в дискомфортном, очень прямом дискурсе, настолько выпрямленном, что он как бы все время вынужден бежать, сбиваться с шага. При таких условиях ему очень тяжело выдавать развитое сопротивление. Он вынужден идти настолько быстро, что не успевает угадывать логику интервенции и вынужден ее все время исследовать, двигаясь не в ритме своего привычного понимания, а в ритме моего непонимания. Я все время его срываю, мешаю ему объяснять, не позволяю выдавать подробности. При малейшей тени умствования и рационализации спрашиваю: «Что ты сейчас чувствуешь? Где в теле это чувство локализуется?»

Она мне сразу понравилась: прямая, честная, с родинкой на шее и без соплей, несмотря на нелепую салатовую кофточку. Я даже не успел спросить: «Чего приперлась?»

– Я постоянно влипаю в любовные треугольники. Работаю на два фронта, – с порога бросила Олька (имя я все-таки успел спросить).

– Каким образом ты работаешь? – ехидно поинтересовался я.

– И физически работаю, и финансово, и эмоционально, – ей было не до подвоха, она была прекрасна и честна. – Я не понимаю, почему я все время привожу третьих лиц. Не могу сделать выбор, привязываюсь и остаюсь в непонятном положении, от которого сама страдаю. Постоянно сомневаюсь и оглядываюсь назад: может, прошлый вариант лучше, чем тот, который есть сейчас?

Ключевое слово для меня было «работать». Если я не засбою, если не слечу с ритма, то, скорее всего, она не успеет начать сопротивляться. Я очень опережаю. Я сразу поинтересовался про второе и третье лицо:

– Кто эти два рабочих места?

– Мой муж, – просто сказала она. – Мы прожили двенадцать лет. В этом году развелись по моему обоюдному желанию…

Честное слово, она так и сказала: «По моему обоюдному желанию». Я повторил от ее лица:

– Мы с этим абьюзером разошлись «по моему обоюдному желанию»…

Она плевать хотела на мой сарказм – она честно выполняла свою работу клиента на консультации – думала над содержанием реплики, потом серьезно произнесла:

– Да, он – абьюзер…

– Конечно, как я мог усомниться?! Но скажи, когда ты по своему «обоюдному» желанию с ним разошлась, этот абъюзер понял, наконец, какой он козел?

– Понял, по крайней мере, говорит, что понял, – плевать она хотела на то, что я ехидный психолог. – Мы после развода стали общаться по ребенку. Потом по всему остальному тоже.

– С абьюзером понятно. А другой кто?

Если я не засбою, если не слечу с ритма, то, скорее всего, она не успеет начать сопротивляться. Я очень опережаю.

– Молодой человек, он младше меня, я увидела в нем то, что я всегда хотела видеть в мужчине. Но…

Она сделала паузу, но не стала оправдываться, даже не опустила глаза вниз.

– Тот абьюзер держит тебя железной рукой за ранимую душу и, соответственно, отвечает за ситуацию. А тот второй – недостаточно сильный абьюзер, чтобы вырвать тебя из старого абьюза в новый абьюз.

– Беда не что он меня держит, а что я сама почему-то цепляюсь за него. Тот – второй – не абьюзер. Он нежный, ласковый и точно в меня влюблен, – на мои провокации ей тоже было наплевать. Честно говоря, реально мужественная тетка.

– Что ты сейчас чувствуешь? – сочувственно спросил я.

– Сожаление. Что я в такой ситуации оказалась…

– Ты чувствуешь себя жертвой?

Помолчали.

Потом я озвучил то, что все время вертелось в голове:

– Обычно женщины и мужчины говорят об отношениях, а ты говоришь о работе. Ты говоришь, что по крайней мере один из них сильно влюблен, а ты хоть что-нибудь испытываешь к ним?

– Мой бывший муж – это какая-то моя боль, страдание, тревога, – второго мальчика она больше не упоминала.

– Но что заставляет тебя под него ложиться? – дальше я торопил ее, сбивая с ритма.

– Я не понимаю, – она вползла по уши в свою салатовую кофточку, как в панцирь.

– Если это работа – то я понимаю. Ну, мы должны работать. Нам мама говорила, что нужно работать, – я высказал свое предположение и невольно усмехнулся, вспомнив фразу из анекдота: «Вот вы, токарь, приходите вы на пляж, а там – станки, станки, станки». Но сильной женщине Оле было по-прежнему не до моих провокаций:

– А я могу как-то уйти с этой работы на другую работу?

– Наверно, если трудовое законодательство позволяет тебе написать заявление об уходе, – логически домыслил я. – Кем ты будешь, если напишешь это заявление?

– Безработной, – сильная Олька начала панически грызть костяшки пальцев. Попал!

– А это можно в твоей семье? Тебе родители разрешают быть «безработной»?

– Нет, конечно. Они панически боятся нищеты, неблагополучия, трудностей жизненных…

– Ну, у тебя ведь есть возможность подработать по-черному. Как ты к этому относишься?

К подработке?

– Хорошо, пока есть основная работа.

– Ты хочешь подрабатывать?

– Я хочу, чтобы у меня была единственная работа и не нужна была бы подработка, – она часто дышала. – От слова «хочу» мне прямо страшно стало.

На этом этапе мы делаем так называемый лифт в глубину. Мы углубляем, углубляем: «Не верю», «Не верю», «Не понимаю»… Таким образом, клиент свой запрос масштабирует, масштабирует, масштабирует – и в общем этого может хватить.

– У слова «хочу» есть грань страха. Можно ли тебе хотеть? Может ли работа быть абсолютно устраивающей тебя, любимой, желанной? И работа ли это тогда? Может ли быть работа удовольствием, да еще чтоб за это платили.

– Я этого хочу, – щеки Ольки горели.

– Если это работа, то знаешь, как она называется? Слушай, тебе можно быть шлюхой?

– То, что я сейчас развелась, – это и есть…

– Ну, сейчас тебя он заставил. Абьюзер.

– Нет, виновата именно я.

– Слушай, а тебе нравится с ним спать?

– Да, – она опустила глаза. Слеза спустилась через родинку в ворот кофты.

– После того, как ты говоришь да, это разврат, а до этого – это тяжелая работа. Что ты сейчас чувствуешь?

– Замешательство, – она сидела вся красная. Потом широко по-детски заулыбалась и, честное слово, даже в салатовой кофточке не выглядела идиоткой.

– Какова биологическая функция замешательства? Оно является запускающим триггером поисковых стратегий. Приходит момент, когда все наши модели работать прекращают, замешательство помогает тебе поискать что-то новое, – я посмотрел на часы. – Прошло двадцать пять минут. Сейчас самое время ответить на вопрос: чего ты хочешь?

Меня интересует не содержание речи, а лишь то, что неорганично в ее рассказе, инородно, не связывается в целостную картину, распадается. То место, где я перестану понимать, а картинка начнет выглядеть противоречиво.

Чтобы избежать привычных защитных клише, надо сделать, чтобы человек не мог мне выдавать материал в своем ритме, как бы все время вынужден был бежать, сбиваться с шага. При таких условиях ему очень тяжело выдавать развитое сопротивление. Слишком быстро он идет, не в своем, а в моем темпе. Как только он начинает объяснять, я его срываю.

Я не даю возможности клиенту рисовать передо мной проблему с фотографической подробностью, а вынуждаю его делать быстрый набросок или эскиз парой штрихов или росчерком пера. Почти на уровне символа или лого – сообщить главное с помощью нескольких ярких мазков. Обычно сразу бросается в глаза мазок, который выбивается из общей палитры или распадается на глазах, – это индикатор его непонимания. В этом месте человек сам себя не понимает.

В этом месте я фокусируюсь. Можно начать задавать уточняющие вопросы, но это долго. Обычно я говорю: «Не понимаю» или начинаю провоцировать. Когда мазок нечеткий, я ему говорю это – вербализирую: «Не понял. С этого места поподробней, пожалуйста». Он говорит: «Ну как это – не понимаешь!» – и начинает сам разбираться.

Например, клиент мрачно говорит:

– Она мне больше чем друг.

Тут я могу задать вопрос:

– А кто она тебе? Назови одним словом. Определи.

Тут он повисает.

– К какому классу понятий это относится? Любовница? Жена? Ангел?

Он в ступоре.

Если он скажет «жена» – это очень серьезная ответственность, если он скажет «любовница» – это серьезная безответственность, если он скажет «друг» – это либо конкретное вранье, либо с друзьями не спят. Куда не поверни, все серьезно – при любом ответе он выходит из зоны комфорта, где все участники понимают, что происходит, – подразумевают, но не произносят вслух. Существует большая серая зона, где никто ни за что не отвечает, все копят взаимную агрессию и ситуация описывается как субъективный тупик и кризис.

Когда я увеличиваю темп, он фокусируется на этом месте и укрупняет план – приближает картинку, масштабирует. Я могу прямо указать на странность или противоречие, которое бросились мне в глаза, или сказать: «Нет, не покупаю. Не убедил. Не пишется мне это». Далее я обязательно проговорю фразу о том, что если я тебе не верю, это не значит, что ты врешь. Я это многократно подчеркну, а ему придется в этом месте защищать свою позицию, свое видение, свой мазок [44].

В этом месте он либо начнет сопротивляться, защищаться, но это очень плохо получается на таком ритме, либо остановится.

Позже – может быть, через минуту или в течение нескольких лет – из этого замешательства может созреть новый импульс, новое качество жизни.

Суп дня

Суп – это отражение общей темы.

Вячеслав Ланкин

Лифт в глубину. Масштабирование
Картина из пазлов

Первые двадцать минут сессии происходит обычно тот самый, упомянутый выше, «лифт в глубину». Я своими многократными сомнениями: «Не верю», «Не понимаю», историями из жизни или другими способами шаг за шагом углубляю и масштабирую картинку – растягиваю запрос клиента [45]. Таким образом, клиент может увидеть некий элемент, достраивающий или меняющий его картинку, и впадет в замешательство. Помните героя «Фотоувеличения» Микеланджело Антониони, который, проявляя и масштабируя фотографию парка, обнаружил преступление? Соответствующую психотехнику можно в высоком понимании уподобить реставрации, а в примитивном – достраиванию картинки с помощью недостающего пазла. Это может быть картина мира, история отношений, причинно-следственная связь, сельская улица за окном, по которой проходят танки.

Передо мной женщина с рыжими волосами до плеч и живым веснушчатым лицом. Такие лица буквально зажигаются от улыбки и отлично смотрятся на рекламе каких-нибудь кукурузных хлопьев. Она не улыбалась – сидела на краешке стула и серьезно отрывисто вываривала слова:

– Я живу в городе, где много военных баз. Мы видим самолеты, которые постоянно взлетают и садятся. Думала, все закончится через несколько дней, но сейчас кажется, что это навсегда. Мой отец говорит, что это – к лучшему, но я не понимаю, как такое вообще может быть, – она подняла глаза и сцепила свои веснушчатые руки так, что костяшки пальцев побелели.

– Как вас зовут?

– Лена.

Она быстро согласилась перейти на «ты» и сразу послушно опустила глаза вниз, а теперь молча смотрела на свои напряженно-белые пальцы.

Я сказал:

– Лена, если твоя проблема с этим связана – я буду работать, но если ты хочешь меня втянуть в спор – я не буду об этом спорить. И поскольку я – провокативный терапевт, советую тебе хорошо подумать, действительно ли ты хочешь обсуждать со мной военные действия. Я не могу повлиять на политические решения. Не могу отменить авиационные налеты. Но я могу помочь тебе, Лена, разобраться с тем, что происходит лично с тобой. Что ты сейчас чувствуешь? – мой фирменный вопрос прозвучал, наверное, слишком грустно.

Лицо ее спряталось за веснушками и волосами. Пальцы ходили ходуном.

– Я думала эту неделю, что я не тревожусь так сильно. Сейчас я поняла, насколько я тревожусь.

Настолько нахлынула эта отодвигаемая от себя тревога, что в двух предложениях – четыре местоимения «я». Ее трясло.

– Что самое страшное может произойти в твоей жизни?

– Что могу умереть, – Лена подняла глаза. – Я или мои близкие.

– Кто именно?

– И двухлетний сын. Долгожданный. Долго не могла забеременеть, потом лежала на сохранении. Потом радовалась каждому дню. И отец обезножил. Выхожу на работу и слышу этот рев в небе. Если что случится, как они справятся без меня?

– Да, им без тебя сейчас – эта катастрофа, конечно. Тебе без них – тоже. С кем бы из вас что ни случилось – это беда. Лена, ты, когда хотела ребенка, понимала, что он смертен?

Она побледнела:

– Надеюсь, что я этого не увижу.

– Да, есть естественный порядок. Сначала уходят родители, потом дети. Но когда ты лежала на сохранении, ты понимала, что никто тебе ничего не гарантировал?

– Да, – она глядела в глаза.

– За последнее столетие детская смертность уменьшилась в сто раз, а материнская – в восемьдесят раз. Мода на ранние браки пошла оттого, что женщина должна успеть родить до того, как умрет в родах. Идя на роды, специально обзаводились чистой рубашкой, понимая, что можно умереть. Что ты сейчас чувствуешь?

– Мне хочется послать тебя.

– Современные технологии сделали роды максимально безопасными и безболезненными, но рождение всегда было на шаг от смерти. Ты это понимала, когда лежала на сохранении, и от этого его ценность стала для тебя более объемной и настоящей.

Это – инициация.

Моя коллега Анна Богомолова говорит, что в периоды опасности «роды возвращаются в контекст смерти – таким образом, эти события становятся равновеликими и настоящими». Когда развитие медицины делает роды менее опасными – это искусственный момент.

Казалось бы, появляется больше контроля, но и тревоги больше. Паника была в начале эпидемии «короны», когда у нас забрали контроль. Паника возникает, когда нам кажется: «Вдруг я умру?»

– Да, – она не смахивала слез. Оптический эффект превращал точки веснушек в расплывчатые рыжие пятна.

– Ты умрешь не вдруг, ты точно умрешь. Это успокаивает. Рано или поздно ты умрешь и покинешь своего сына. Умрет твой отец. Я тоже умру. И знаешь, Лена, это мало зависит от самолетов, ежедневно взлетающих в твоем городке.

Она слегка улыбнулась, грустно и робко – для рекламы хлопьев, наверное, не подошло бы. Главное было сказано – оставалось перекинуть мостик в будущее.

Я продолжал:

– Так будет, когда война закончится. Так будет, когда твоему сыну исполнится тринадцать лет и он придет домой под утро с сигаретой в зубах и скажет: «Мама, я хочу жить вместе с Катей, про которую ты орешь, что она дура». Скорее всего, ты умрешь раньше своего сына, но этого никто не гарантирует. Хотя, конечно, очень хотелось бы уйти до того, как разобьется сердце. Что ты сейчас чувствуешь?

– У меня не трясутся руки. Мне спокойней.

– Это про взрослость. Взрослость не делает мой мир легче, но от нее прочищаются мозги.

Передавай привет сыну.

Веснушчатая улыбка вспыхнула под жгучей копной волос.

Подобного «лифта в глубину» может хватить для завершения сессии. В этом случае клиент, скорее всего, увидит некий элемент, достраивающий или меняющий картину, и впадет в замешательство.

Или начнется второй этап.

Всегда – ну, по крайней мере, в девяноста девяти процентах случаев – я через полчаса кладу перед клиентом это плодородное замешательство или что-то такое, от чего он не сможет отказаться.

Это всегда дороже, чем он заплатил.

Гораздо дороже. Многократно.