Читать книгу "Кухня ехидного психолога"

Горячительные напитки

Чем больше бар, тем меньше проблем.

Вячеслав Ланкин

Юмор и другие способы открыть запертую дверь

Где-то от двадцатой до тридцатой минуты я начинаю беспокоиться, если мне не удалось получить глубину и травматическое содержание. Я начинаю выпадать из графика. И здесь, если я не поймал травматическое ядро клиента, наступает цейтнот, когда спасти положение может только честное признание собственной несостоятельности. Если мы решили не идти по пути демонстративного и наглого признания своей глупости, не худшая альтернатива – это шарада, метафора или парадокс. Отлично помогает юмор: от тонкой иронии до голимого сарказма. Тут как с баром: чем шире диапазон, тем меньше проблем. Самая объемная форма – это, как правило, анекдот. Анекдотов я знаю много, есть любимые. Если мы сталкиваемся с сопротивлением, с отказом принять ответственность за свой приход, за свое психическое здоровье, за авторство результата – я расскажу анекдот про медведя. Раньше я начинал группы с вопроса: «Ты за медведя или за меня?» [46]

Милтон Эриксон виртуозно использовал парадоксы [47], а Френк Фарелли писал, что провокативная терапия основана на осмеивании симптома [48]. Через это происходит снятие сверхценности с проблемного выбора. Юмор – прекрасный инструмент, расшатывающий и вскрывающий противоречия ригидной картины мира. Он позволяет с черного хода проникнуть в проблемное пространство, парадные двери которого защищены охраной и сигнализацией. Он позволяет в самой безопасной форме символически канализировать агрессию. Обычно помогает анекдот.

В кабинет входит наглухо застегнутая женщина с темно-зеленым лаком на ногтях и, разглядывая люстру, рассказывает о вчерашнем походе в магазин в терминах «сублимация», «фрустрация», «санкционирование», «либидо». Я могу рассказать анекдот:

– А ты знаешь, что Вселенная в современной картине мира выступает не как вставшее бытие, а как поток становления, порождающий такие фундаментальные объекты природы, как элементарные частицы, из которых формируется наблюдаемая иерархия уровней организации Вселенной.

Да, тетя Клава, ты, видно, так и не убрала учебник философии из сортира?

Возможно, в данной ситуации лучше сработает другой вариант анекдота, где рассказ о фундаментальных объектах природы происходит во время таинства исповеди. Священник произносит в ответ:

– Замуж, дура! – это парадокс. DoS-атака [49] в чистом виде. Она думает, что они друг друга поймут. Она настроена на долгий разговор на «общем» заумном языке, по которому врезают молотком.

Анекдот несет концепцию, вскрывающую противоречия картины мира. Юмор – это парадокс, взлом в чистом виде, это инструмент, обнаруживающий несовершенство позиции, сталкивающий ее с самой собой. У анекдота есть еще одна очень сильная точка – он не требует ответа, не подразумевает и не решается ответом. Он, как зеркало, делает понимание неуязвимым. Ты можешь в него плевать, даже разбить его, но увиденное остается врезанным в твою память. Без объяснений наступает раппорт. Рассказал анекдот – клиент засмеялся. Ты сам тоже посмеялся, и мы пошли дальше. Стекло разбито, но никто туда не лезет.

Анекдот – это парадокс, сталкивание противоположных позиций и направлений. Противоположности связываются смехом. Как только человек засмеялся – его миф перестал быть ригидным.

Монументальная женщина. Тяжелые плечи, короткие волосы, широкий браслет, скорбная складка у рта:

– Мы переехали из Абхазии. Там у меня был дом и работа. Муж не мог устроиться никак. Он из России. Муж не находил себя там. Я настаивала остаться. Уезжал, приезжал, уговаривал. Мы долго жили по отдельности, он не понимал. Потом он построил дом, и мы переехали. Я не могу оторваться. Сижу и плачу. На работу не выхожу. Огородом не занимаюсь. Дом забросила. Не могу себя заставить голову мыть. Самое главное – я здорова, но я сижу и сижу. Там у меня был сад мандариновый. Волшебный сад, но он заставил продать…

– Ты, наверное, не помнишь. У вас почвы плодородные и урожаи большие. А у нас был такой анекдот: «Все пожрал хомяк». Засеяли тридцать гектаров пшеницы, потом пятьсот гектаров, потом восемьсот – пожрал хомяк. Председатель колхоза докладывает: «В этом году засеяли тысячу гектаров. Пусть подавится утроба!»

Она едва заметно улыбнулась, но я поймал:

– Думаешь, эта сука должна ответить за то, что произошло?

– Может быть, – она опустила глаза. Щеки вспыхнули.

Люблю паузы – они гораздо красноречивей слов. Несколько минут мы молчали.

Когда клиентка подняла глубокие, добрые, полные слез глаза, я сказал:

– Благодарю тебя за мужество. За честность. Я все-таки за то, чтобы кидать мостик в узком месте, а не переходить брод в широком.

Обычно анекдот помогает протянуть мостик.

Есть другой способ нащупать запрос клиента – мой фирменный. На двадцать пятой минуте, если я не поймал клиента естественным путем, я могу спросить:

– Если бы я был золотой рыбкой, что могло бы быть идеальным результатом для тебя через тридцать пять минут, когда мы закончим встречу? Кроме мира во всем мире, что очень важно и очень хочется. Но не в моих силах, к сожалению.

Это – процессуальная инструкция на выявление запроса. Как он узнает, что он получил именно то, за чем он пришел?

Вот здесь уже к этому моменту он почти стопроцентно даст мне достаточно четкую формулировку. А дав эту точную формулировку, он поставит себя в рамку, где он, по сути дела, уже получил желаемое. У него включились процессы поиска ресурса для этого. Как в анекдоте, где человек проходит полсвета в поисках волшебника. И тот спрашивает его: «Ты загадал желание»? Он говорит: «Да!» – «Теперь исполняй»!

Это способ уточнения системы критериев, уточнения контракта. Если мне не удалось на первых автоматических реакциях его словить, то здесь я включу содержание, включу когнитивные процессы, включу систему, более широко завязывающую воедино чувства и понимание.

На самом деле между этой седьмой и двадцатой минутой я задаю очень специальное состояние. В этом состоянии клиент очень склонен верить – все, что бы он сейчас ни начал, он, безусловно, в этом кабинете закончит. Я не помню, чтобы это не срабатывало.

Очень большая уверенность партнера, кабинет, сумма уплаченная, длинная дорога пройденная. Когда ты покупаешь оборудование за пятнадцать тысяч долларов и приезжаешь к подножию Джомолунгмы, Эльбруса или пика Коммунизма, когда вокруг тебя люди, которые собираются завтра выходить, трудно нажраться и с утра не проснуться по будильнику. Трудно и не пойти вверх в этой ситуации. Надо иметь сильно нарушенную мотивацию, чтобы так поступить. Может быть, раз в пару лет я сталкиваюсь с таким. Если очень сильное сопротивление изначальное, человек приходит для того, чтобы доказать мне, что у меня ничего не получится. Но это – очень редкая история, потому что слишком жирно платить такие деньги только для того, чтобы доказать, что ничего не получится.

Представь, ты приходишь, поднимаешься в ракету, пять этажей горючего под тобой, и тебе считают там: двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь, и на счет «двадцатьчетыре» ты говоришь: «Стоп, стоп! Я не лечу». Это очень трудно. Трудно уже снять трусы, лечь, а потом сказать: «Нет, я передумала». Можно, но мало кто на это решается. А поскольку я еще и очень навязываю темп, клиенты не успевают поймать точку принятия решения.

Главное блюдо

Это – основная тема, лейтмотив обеда, история, которая отражается во всех элементах и деталях.

Вячеслав Ланкин

Усиливай!!! Напряжение
Снижение темпа

Не покупаю! – повторяю я снова и снова. Станиславский говорил: «Не верю!» – я часто повторяю за ним, но словосочетание «не покупаю» – это все же не совсем то. Речь необязательно о ложной информации – она может быть вполне соответствующей действительности и имеющей право на существование, но в контексте встречи со мной – не подходящей, не заряженной или не личной, недостаточно горячей, недостаточно острой. Повторяя: «Не покупаю!» – я заставляю клиента масштабировать картинку, шаг за шагом погружаясь на глубину. Но если на большой глубине у него вдруг начинает сильно меняться состояние – значит, он попал в травматическое ядро. Очень сильное переживание, совершенно неосознанное. Если глубина достаточная, то мозги не включаются вообще.

Здесь я начну усиливать чувства клиента. Я полностью ухожу от содержания – работаю по процессу.

Я перестаю его торопить. На этом этапе иная задача – усилить напряжение.

Здесь я ритм не сбиваю и не давлю, а содержанием интересуюсь лишь постольку, поскольку он его проговаривает. Могу, например, сказать ему: «Делай это осознанно!» Но ответы на свои вопросы могу и не слушать – это неважно. Главное – напряжение должно усиливаться. Чтобы отследить это, я ловлю его жесты, голос, амплитуду движения.

Спрашиваю:

– Что ты чувствуешь? – предлагаю усилить степень переживания.

– Распознаешь ли ты какой-то запах? Слышишь ли ты какие-то звуки? Могу еще там более конкретизировать:

– Видишь ли ты стены или потолок?

Таким образом, я пойму, куда направлена его голова. Скажем, всегда очень интересно, он сидит или лежит, например.

Этот процесс можно интерпретировать как возврат в травматическое состояние. Но я не знаю заведомо, травматическое это состояние или нет. Мое дело – увеличивать напряжение, а не искать интерпретации. Скорее всего, он мне сам покажет травматическое ядро или не покажет, что тоже возможно. Хотя обычно понятно, что происходит, по его лицу, по цвету кожи, по дыханию.

На самом деле мне не так важно понять, где он находится, как важно усилить его напряжение. Потому что все травматические зоны, как изобарой, связаны вместе – уровень напряжения одинаковый. Чем выше поднялось напряжение, тем меньшее количество ситуаций в его жизни имеют такие параметры. Если мы зададим напряжение, скажем, тысяча вольт, то там будет всего пять-шесть ситуаций такого напряжения в его жизни, и он автоматически неизбежно попадет в одну из них. Это нас и интересует при таком стремительном стиле работы.

Это старая история счастливых доковидных времен, когда люди еще свободно перемещались по миру. Для встречи со мной она прилетела из далекой Америки. Молодая красивая женщина – восходящая оперная дива. Стремительная, смелая, я бы даже сказал – дерзкая. Низкий грудной голос, брови вразлет. Ей бы Аксинью играть в «Тихом Доне».

– Знаю, чего приперлась! – как со сцены, растягивая слова, сказала красавица Аксинья. – Я хочу открыть для себя историю счастливых отношений. С мужчинами. Я проворачиваю один и тот же круг с разными людьми…

– То есть ты – циничная сука? – уточнил я.

– Ну, нет! Я страдаю, всерьез страдаю, – она рассмеялась. – Мне кажется, я не вхожу в отношения целиком. Либо ввязываюсь в какие-то обреченные отношения, либо я сама их такими делаю…

– Обреченные – это замужние мужики, что ли?

– Да нет, – она прислушалась к себе, – это не холодный расчет… Когда я это понимаю, я ухожу – потом страдаю. Мне все время кажется, что меня хотят бросить, потому сваливаю сама…

Ей нравилась ее жизнь. Она даже сказала, что ее одиночество абсолютно осознанное, что она счастлива. Я даже почти поверил. Она произнесла:

– А сейчас вдруг меня перестало устраивать, как есть, – на глаза навернулись слезы, ее голос сорвался, – мне больно…

– Тебе жалко себя? Где ты это чувствуешь?

– Я не знаю, хочу ли я туда идти, – почти пропела она, медленно склонив голову, и положила руку на грудь.

– Хочешь – не пойдем…

С минуту она молчала.

– Нет, я хочу, – она вся подобралась, опустила глаза. Удивило изменение интонации – ответ был произнесен скороговоркой, по-мальчишески. Потом она снова склонила голову и томно произнесла: – Мне кажется, что я как женщина присутствую в жизни очень мало. Я достаточно хороший профессионал. Я – мужик в юбке. Точнее, знаешь, я юбки-то ношу только на сцене. Как карнавальный костюм. Но что-то вызрело во мне в последнее время, я хочу дать этому место. Надо ли?

– Тебе надо? – уточнил я.

Когда она переставала говорить нараспев – тут же становилась мне симпатична. Честная, думающая, умная не по-женски – классная.

– Если моя жизнь пройдет так, как сейчас, – она смотрела прямо мне в глаза, – я буду счастлива! Обязательно. Я с каждым годом буду лучше в профессии – возможно, буду петь в La Scala. Окей!

– Покупаю! Точно так и будет, – согласился я, – и до 50, и после!

– Ага, зашибись, – грустно подтвердила она. – Я только не понимаю, это мой выбор или мой страх?

– Слушай, а тебе можно бояться? А паниковать тебе можно?

– Управляемо – можно, – опять скороговорка.

– Прикинь, ты берешь тест, а там две полоски… будет паника? Ну, хоть немножко? Первые секундочки?

– Мне кажется, я не испугаюсь, – развеселилась она и быстро добавила: – Впервые в жизни не испугаюсь. Надо же когда-нибудь начинать.

– А кто это говорит? – быстро спросил я. – Вот это: «Надо же когда-нибудь начинать». Кто?

– Это не женская моя часть, – женская часть моей клиентки снова тянула слова, как циничная сука.

– Слушай, сейчас ты говоришь, я вижу сочную, красивую женщину, настоящую оперную диву – все-таки в этой карнавально-женской части тоже что-то есть – по крайней мере, я смотрел на нее с удовольствием. – При этом я все время вижу за тобой пацана, говорящего скороговоркой. Проверяй, я вообще-то могу и ошибаться!

– Есть такое! – просто согласилась она, точнее, это тот самый пацан со мной согласился.

– Тебе он нравится? Этот пацан играет важную роль в твоей жизни?

– Я ему очень благодарна, – она шмыгнула носом. – Но я его гоню все время. Мне надо быть взрослой, умной. А тут такое… Но совсем прогнать жалко.

– Тебе его жалко? А мне он нравится! – я вспомнил своих сыновей. – Я вообще люблю пацанов. Мне хочется ему сказать, что без него твоя циничная сука сильно бы проиграла. И во внешнем виде, и в твоей харизме. Без тебя было бы скучно! Что ты чувствуешь?

– Радость, облегчение, – она и плакала честно, не вытирала слезы, не пряталась за руками – это очень для меня важно. И вообще, при чем здесь мужики?

– А действительно, при чем?

– Я не умею быть с мужчиной, – она улыбнулась, как-то этой женщине удавалось чередовать смех и слезы. – Я сама умею быть мужиком в юбке. И, знаешь, мои отношения с женщинами были более счастливыми, чем с мужчинами…

– Отношения с мужчинами или женщинами… это тоже выбор? Что ты чувствуешь?

– Тяжесть, – она опять положила руки на грудь.

– У меня есть гипотеза! – а вдруг зайдет, подумал я. – Смотри, ты такая богатая! Ты можешь быть счастлива с женщиной, а не можешь с мужчиной. Почему ты пытаешься стать счастливой с мужчиной? Это про что? Про свободу? Про социум? Что тебя побуждает искать это счастье с мужчиной?

– Мне кажется, – она молчала и плакала, – я чувствую ярость, металлическую ярость! – схватилась за живот. – У меня спазм внизу живота, совсем внизу.

– Это про что? Про возбуждения, про боль?

– Нет, – она опустила глаза, – про расслабление. У меня уже было такое…

– Сколько тебе лет сейчас? – быстро спросил я.

– Девять.

– Ты помнишь себя в девять лет?

– Вспомнила, – она смотрела в окно, говорила очень медленно, как будто восстанавливала в памяти…

Она была с родителям на празднике у кого-то на даче. Было лето. Хозяин дома предлагал разные игры, фейерверки. Круглый бассейн, вкусное мороженое, красивые женщины – мамины подруги, интересные мужчины – папины друзья.

– Меня спровадили спать. В какой-то момент я поняла, что я не одна в постели. Рядом был хозяин дома – друг моего отца. От него так вкусно пахло… Он мне нравился… Ну, как в девять лет может нравиться мужчина. Он меня гладил… там, внизу. Я делала вид, что сплю. Я вся окаменела.

– Что ты чувствуешь? – осторожно спросил я.

– Ничего…

– А если бы чувствовала?

– Мне нравилось, – она слегка улыбнулась. – Мне было страшно, но… мне было приятно. И запах… Я сжала ноги изо всех сил. Я не пустила его.

– Что ты сейчас чувствуешь?

– Стыд, – сказала она скороговоркой. – Я никому не рассказала тогда. Кому бы от этого стало лучше? Знаешь, у меня не было к нему претензий…

– А если бы у тебя сейчас была такая возможность – подойти к этой девочке, там, на даче, в той постели, и сказать ей что-то на ушко… что бы ты ей сказала? – мне хотелось поддержать ее, взять за руку, помочь найти слова.

– Я бы сказала… – у нее была такая боль на лице. – Сказала бы, что с ней все в порядке…

«Ты ни в чем не виновата!!! Тебе не надо чувствовать стыд».

– А можно и немного чувствовать стыд, – помог я, – и немножко злости, и немножко девичьей влюбленности. Всего понемножку можно. Что ты чувствуешь?

– Облегчение, но…

– Но?

– Через двадцать лет я сказала это психотерапевту. Она пожалела меня сначала. Но когда услышала, что мне был приятен его запах, замахала руками. И в итоге сказала, что я – грязная испорченная тварь. Это было как раз то, что я сама чувствую. Чувствовала все это время.

Судя по моему опыту, ретравматизация от подобных реакций специалистов приносит боль, соизмеримую с самой травмой.

Я искренне сказал:

– Знаешь, я, напротив, испытываю глубокое уважение к той девочке на даче, которая в свои девять лет смогла не быть предметом, объектом, жертвой ситуации. Она уже тогда была женщиной! Привлекательной женщиной, которая сохранила себя на грани! Это дорого стоит! В девять лет! – я говорил это искренне.

Судя по опыту моей психотерапевтической практики, около четверти женщин проходят в детском или подростковом возрасте ситуацию изнасилования или сексуального использования. Большинство из них скрывает это десятилетиями. Но случай, когда маленькая девочка нашла в себе силы противостоять, можно пересчитать по пальцам.

С минуту, пока она молчала, ее лицо менялось и оживало.

– Что ты чувствуешь? – тихо повторил я.

– Расслабление в животе.

– Тебе можно?

– Теперь можно, – передо мной сидела женщина, не жеманная дива, а женщина – немного обмякшая, немного усталая. Ее плечи опустились, лицо расслабилось. Глаза ее были грустны и спокойны. Она улыбалась откуда-то изнутри.

– Я бы еще сказала той девочке, что ей можно быть счастливой женщиной.

– Заодно передай ей мое искреннее уважение и восхищение.

Она глубоко дышала, всматривалась в живот, слушающая себя нынешнюю и себя маленькую – себя живую. В ней не было ни грамма от актрисы. Даже обидно за будущее La Scala.

– Что для тебя произошло?

– Как будто все исчезло мешающее. Мне было долго нельзя проявляться женщиной, а теперь можно. Я, знаешь, юбки ношу только на сцене.

Как карнавальный костюм.

– Слушай, а что с тем пацаном?

– Блин… как будто какая-то диффузия, – она говорила тихо и быстро. – Он был моей живой частью. А сейчас я и так могу быть живой. Посмотрим.

Потом, кто-то мне сказал, что она родила мальчика. Это была ее работа, хорошая работа.

Десерты

Это отдельный ритуал. Дело не в том, что сложно заодно подать кофе, а в том, что это самоценно.

Вячеслав Ланкин

Точка отсчета
Работа с некомпетентностью

Сейчас расскажу одну полезную идею – волшебный и очень простой паттерн для встречи со своей тотальной несостоятельностью, неспособностью, некомпетентностью. Что делать, когда ты опять проехал свой поворот на автостраде, проспал встречу с клиентом, споткнулся при входе на заседание, уронил фамильную вазу, описался, отвечая у доски?

Это – точка отсчета. Как только ты чувствуешь свою несостоятельность, двоечность, встречу с местом, где ты проваливаешься не первый, не второй, а двадцать пятый раз, – кладешь руку себе на плечо. Гладишь себя по груди и говоришь себе: «Ты моя лапочка, моя умничка!» Чувствуя ладонью свою грудь, ощущая ладонью тепло кожи, ткань футболки или жесткость бюстгалтера, повторяешь нежно с любовью, как будто ребенка гладишь: «Умничка моя!» Отзывается?

Важно поблагодарить себя, подтвердить, поддержать, поощрить за то, что ты это место увидел. Ты увидел этот поворот впервые за долгое время. Когда ты говоришь о своей некомпетентности и несостоятельности: «Надо ж быть такой убогой дурой и овцой беспородной, чтобы проспать встречу в два часа?!» Если ты эту проблему поймала – это важнейшая точка. Раньше ты проезжала по автостраде, вообще не задумываясь, что здесь есть поворот. Раньше ты делала вид, что тебе по срочным делам необходимо проехать дальше, что дорога плохая или что этого поворота здесь просто не может быть. А сейчас ты впервые на этой автостраде ты увидела съезд. Ты по-прежнему будешь его проскакивать еще несколько раз. Но каждый раз, проскочив его, вместо того чтобы стукнуть себя по лбу: «Идиотка! Сколько можно проезжать съезд на этой долбаной автостраде, тупая овца!» – ты лучше погладь себя. Я предлагаю тебе для начала, впервые проехав, сказать: «О! Слава богу! Теперь я его по крайней мере заметила! Умничка, лапочка, молодец!»

В прошлом, проехав это место, я включал сопротивление, вытесняя, что здесь вообще есть мой поворот. С этого момента такое поощрение включает точку выбора. Ситуация перестает быть болезненной, а становится приятной. Человек, можно сказать, перестает подчеркивать свои ошибки красной ручкой и начинает их подчеркивать зеленой. Понимаете разницу?

Мучил он меня уже третью сессию. В анамнезе у него была жена с двумя подращенными детьми, любовница с еще с одним ребенком, чувство юмора и еврейские корни. Я вообще не знаю, как он до меня дошел. То ли жена отправила, то ли любовница настояла, я так и не понял. Он был из той категории мужчин, кому сложно про чувства и отношения, особенно с женщинами. Он хорошо принят в мужском сообществе, душа компании и с гаишниками, и на переговорах. Типа, плевать он хотел на впечатление со стороны психотерапевта. Высокий, подтянутый, на заднем плане какая-то нефть.

Про жену и любовницу объявил с порога.

– Саш, я ведь вообще не ходок. А в итоге у меня две бабы. Сколько так можно жить?

Я смотрел на него и верил – да, не ходок. Такой приличный парень из хорошей еврейской семьи.

– Да всю жизнь можно. Фильм «О чем говорят мужчины» видел? Действуй по инструкции, – я решил начать с советов, он же точно не верил во всякую терапию. – Скажи любовнице, что у жены рак. Жене скажи, что любовница в прошлом. Вуаля – живи себе на здоровье.

– Ты серьезно, что ли??? – криво усмехнулся, принялся крутить волосы за ухом. – С одной стороны – неправильно это все, с другой – посмотри, все же так живут.

Я демонстративно осмотрел комнату, даже под стул заглянул:

– Кто все эти люди? Кто так живет? Я так не живу. У меня одна женщина, она же жена. И я ее люблю. Ты любишь свою жену?

Он молчал. Крутил волосы за ухом.

– Надоело! – он вдруг как будто устал в один момент. – Бегаю, как кот обоссанный. Вру везде, стараюсь для всех – деньги, отдыхи, а в итоге везде говно.

– Ты любишь свою жену???

– Да мы нормально живем, Саш. Дети, выходные. Я работаю. Она красавица – все как у всех, – он мучился и мучил меня. Он не мог ответить на простой вопрос – любит ли он свою жену.

– Ты раньше задавал себе такой вопрос? В первый раз?

Он действительно выглядел как тот кот. Честно говоря, было жаль его. Я сказал:

– Положи себе правую руку на плечо. Под рубашку, расстегни ее. Теперь погладь себя, по плечу, по груди. Как будто своего ребенка гладишь, когда он с велосипеда упал и рыдает отчаянно. Сначала испугался: «Неужто убился, сука! Убить его мало!» – а потом его прижимаешь к груди: «Он не убился! Он живой, слава богу! Мой любимый! Ну, потом убью… Ты мой хороший! Мой бедный!» Так вот обнимаешь и говоришь: «Моя лапочка! Мой хороший, любимый!» Что ты чувствуешь?

– Очень отзывается, Саш.

– Правильно – это важная точка. Твоя встреча с тобой. С тем мальчиком.

Он еще не мог ничего – не умел ничего сказать про себя. Он не мог облечь в простые слова сложные чувства. Закрыл лицо руками, уперся локтями в колени, наклонился вперед, спрятался.

– Мне было двенадцать. Я не знаю зачем, мне родители никогда ни в чем не отказывали, но я взял и спер у матери деньги. Лихо так, чувствовал себя смельчаком. Вечером был выведен ей на чистую воду. Но нет, стоял до конца, так и не сознался. Устроил демарш, кричал: «Как ты могла такое про меня подумать?!» Вазу ее любимую хернул об пол для достоверности.

Он так и не мог убрать руки от лица.

– Она смотрела на меня с жалостью, как на кота, который нассал на коврик, спрятал голову под диван, а жопа наружу. Даже обнять пыталась. Это было настолько невыносимо, что я рванул к двери и ушел в ночь. Пару дней слонялся где-то – не помню. Потом вернулся, конечно. Стыдно было очень. Она все-таки меня обняла. И вдруг мне полегчало.

Он, наконец, смог открыть лицо, вытер руки о джинсы – и я увидел двенадцатилетнего пацана, да, хорошего мальчика из хорошей еврейской семьи.

– Так вот это все не про баб, Саш?

– Да нет, – согласился я, – не про баб.

В тот первый раз я выдал ему толстую тетрадку в линейку. Я сказал ему писать через строчку: «Я люблю свою жену». Много, много раз до конца тетрадки. Он смотрел на меня и думал, наверное, что я идиот, а может, и нет. Встретившись с собой, он верил заодно и мне тоже.

– Время от времени начнут появляться какие-то другие слова. Может быть, даже не про жену или не про то, что ты ее любишь. Самые разные слова. Переходи в начало и пиши их в пропущенных строчках, – я продолжал занудно инструктировать, испытывая его доверие. – На полях пиши все, что приходит в голову в связи с этими словами: мысли, чувства, воспоминания, ассоциации, интерпретации.

Я сомневался, что увижу его еще раз, если жена не отправит или любовница не хлопнет дверью.

Он явился через неделю. Вошел вроде бодро, этого запала хватило до кресла, в него он уже рухнул, пытался шутить, вышло неуклюже.

– Что ты чувствуешь? – спросил я.

Бросил на стол толстую тетрадку в линейку. Под ровными строчками «Я люблю свою жену», было написано: «Не…»

Я не успел прочитать – он порвал тетрадь перед моим носом. Спустя месяц он явился на марафон. Говорит, сам пришел – жена не отправляла, и любовница не настаивала.

Бывает.