Читать книгу "Семела"

Александр Шевцов
Семела. Сборник рассказов

© А. Шевцов, 2022.

© Издательство «Роща», оформление 2022.

Соловей

Хочу рассказать. Мне все время снится один и тот же сон. У вас такое тоже, наверное, бывало. Нет, не то чтобы не снились другие. Но когда снится этот, я его сразу узнаю. И последнее время все чаще снится, просто мука какая-то!

Сон-то, собственно, может и разниться. Но я всегда узнаю место, где он происходит. У меня даже такое впечатление, что это место есть на самом деле, и я там бывал. Хотя как я мог там бывать! И я там всегда одинаковый. Я там… соловей!

Вот ведь привяжется такое! Людьми разными быть во снах – это как-то понятно. Хотя чего уж тут понятного! Но птицей! Я даже не думал, что человек может уместиться в ее маленькую головку… Но вот, умещаюсь! И даже что-то соображаю.

Соображаю, правда, похуже, словно меня многое там перестало интересовать. Зато я умею петь! Это такое наслаждение! Пою я там так, как и не подозревал за собой. В общем, соловей!

И еще там я влюблен и пою для нее. Она – моя богиня! Да нет, это не слова такие, вроде как возлюбленная для влюбленного всегда богиня. Я точно знаю, что она настоящая богиня! Во сне, конечно, знаю. И я живу в ее саду. И пою я для нее, потому что ее судьбе не позавидуешь, а она прекрасна!

У меня по жизни вечно не складывается с женщинами. Я влюбчивый, и стоит мне увидеть в женщине знакомую черточку, я уже влюбился. И, кстати, готов петь для нее. Но они прямо стараются побыстрее отрезвить меня, и я понимаю: не богиня!

Вот только сейчас сообразил: я ведь не просто разочаровываюсь, я действительно сравниваю женщин с ней, с богиней из снов. Это проклятие какое-то, наверное! Порча такая, чтобы у меня личная жизнь не складывалась…

Что же касается места… Это такое чудо, о котором обязательно надо рассказать. Я им очарован. Но когда рассказываю другим, им почему-то становится скучно, и они говорят, что у меня больная фантазия.

Это очень темное место. Не то чтобы там стоял постоянный мрак. Но сумрака там больше, чем обычно. Когда я соловей, я это очень люблю. В сумраке мне поется.

К тому же это сады. Они прекрасны. Больше всего там черных ив, потому что она любит черные деревья и цветы. Они для нее как знак траура. И еще она любит плакучие березы. Березы там тоже есть. Там все цветы, которые раскрываются ночью, и много кустов, чьи листья серебрятся в сумраке. Поэтому весь сад выглядит словно отлитым из серебра…

А когда я пою, он звенит в ответ, словно в ветвях спрятаны крошечные серебряные колокольчики…

В этом месте почти не бывает дня. Или он там бывает чаще, чем у нас. Он там бывает и утром, и вечером. Объясню. Мой сад разбит возле дворца моей богини. До нее садов в этом месте не было, но где она появляется, там расцветают сады и цветы.

Недалеко от ее дворца есть еще один. Это дворец ее мужа. Он царь этого места или как-то так. Но я его почти не видел. Я его боюсь. Его все боятся.

Мою богиню, кстати, тоже многие считают ужасающей. Но это потому, что на нее всегда падает его тень, когда он приходит. У него чудовищная тень, которая живет своей жизнью и сама решает, кого накрыть! Когда он приходит в ее сад, я прячусь.

Так вот, насчет дня. Скажу странную вещь: день, вернее Денница, живет в таком же дворце, как моя богиня, но на другом конце мира. Или в другом царстве, соседнем. Я в этих снах даже знаю, что это царство Ночи. Ночь я люблю, но пока я соловей, я ее боюсь, как и мужа моей богини.

Вот, получается, на какие чувства способны птицы! Я не о страхе, это как раз понятно. Птицы пугливы. Я о том, как я различаю, кого бояться, а кого любить.

Так вот, Денница эта два раза в сутки освещает весь мир.

И я там почему-то знаю, что утром она выходит из дворца Ночи и движется к воротам, через которые можно подняться в наш мир. Там на пороге она встречается с Ночью, возвращающейся от нас. Они успевают перекинуться парой слов, и Денница уходит из нашего мира. Вместо нее приходит Ночь, и с ней тьма. Я начинаю петь.

А вечером Денница возвращается, они снова встречаются на пороге тех врат, Ночь уходит из нашего мира, а Денница идет в ее дворец. И пока она идет, свет заливает весь мир. Он не такой, как свет солнца. Он словно невесомая жидкость, которая течет по всем впадинам. Его можно собрать во что-нибудь, а потом выпускать в темноте, когда Ночь вернется.

Я не собираю, но серебряные кусты собирают его и светят мне, когда Денница покидает наш мир.

Мне не нужен этот свет, потому что моя богиня светит мне лучше кустов и даже Денницы. Свет разливается вокруг нее, он словно влажный, зеленоватый, с мягкими красноватыми проблесками. Я всегда вижу, когда она выходит из дворца, потому что весь сад тянется навстречу ее свету.

Это удивительный свет. Все, на что он падает, расцветает и начинает благоухать. И здесь, и на земле. Когда я не сплю, я хожу смотреть, как ночами лопаются бутоны цветов. По их легкому треску я догадываюсь, что она прошла совсем рядом…

Вот, поймал! Я там точно знаю, что мы не на земле, это царство подземное, и ее муж – Бог смерти… Теперь понятно, почему я его боюсь. Хотя я не могу сказать, что в его присутствии вянут цветы, к примеру, или все живое умирает. Нет. Нам просто страшно…

Нам – это я о том, что кроме меня в саду есть и другая живность. Здесь водятся все подземные твари – лягушки, ящерицы и змеи. Мыши пищат. Про цикад и говорить нечего, эти гудят, не прерываясь. Из птиц я вижу в основном ночных: козодоев, сычей, сов, даже филин ухал в одном из снов. Но соловей я один. Единственный! И поэтому любимый!

Когда она выходит из дворца, я начинаю петь. И она идет в сад. Мне нравится думать, что она идет ко мне. Собственно, во снах я так и думаю. Проснувшись, я понимаю, что там ей и пойти-то больше некуда. Разве что к мужу прилетят гости, и ей нужно идти в его дворец.

Тогда я ревную и болею. Но я знаю, что она не любит его. Он ее украл, и ее матери пришлось добраться до самого Зевса, чтобы вернуть дочь!

В итоге она две трети года проводит на земле и только треть у своего мужа. Когда приходит осень, она собирается к нему, и вся природа увядает. А с окончанием зимы она свободна, и на земле наступает весна…

Странно, но я не люблю осень, осенью я впадаю сначала в грусть, потом в тоску, и много болею, словно жизнь уходит от меня. Мне говорят: «Это нормально, осенью все болеют. Это время простуд». А мне все время кажется, что меня не понимают. Может, это мои сны так действуют на меня?

Кстати, зиму я люблю, словно зимой я мог быть рядом с ней. Так ведь и сны эти, вот только сообразил, снятся мне в основном зимой. Точно! Летом все хорошо, летом она где-то рядом, летом мне поется и порхается, будто отрастают крылья.

А зимой для всех наступает время холодов, а для меня снов. Я много сплю зимой. Мне даже говорят: «Может, ты медведь?» Но я не медведь, я соловей!

Последний сон меня сильно потряс. Собственно, поэтому я и рассказываю все это. Меня переполняет, мысли мечутся, я в растерянности. Мне нужно поделиться, чтобы не взорваться изнутри и не сойти с ума!

Она пришла, как всегда, и с ней пришел ее животворящий свет. Я пел. Она протянула руку, и я перепрыгнул с ветки к ней на ладонь. Она была грустной, и я пытался согреть ее сердечко. Она была богиней, поэтому она все понимала и была благодарной.

– Зима кончается, – прошептала она, – мне нужно к нему, исполнять свой супружеский долг.

Я почувствовал, как мой голос наполнился нежностью, я пытался ее поддержать.

– А потом я ухожу. И мы с тобой не увидимся до зимы.

И голос мой сломался, словно хрустнуло стеклышко. Песня оборвалась.

– Что с тобой, мой соловушка? – напугалась она. – Ты заболел?

Я пытался запеть, но мой голос больше не слушался меня, сколько я ни пытался. И тогда я сделал неимоверное усилие и то ли громко подумал, то ли тихо сказал:

– Я хочу с тобой! Не бросай меня! Мне здесь страшно без тебя!

Она услышала и поняла. Она была богиней. Она долго молчала, задумчиво глядя на меня, потом тихо сказала:

– Я могу взять тебя с собой. Но у всего есть своя цена. Это будет больно.

Я защебетал, трепеща крыльями, так что она рассмеялась.

– Смотри, чтобы попасть в тот мир, куда я иду, здесь придется умереть.

Я был готов на все.

– Здесь ты бессмертный, – продолжила она. – Но если ты откажешься от бессмертия, ты навсегда станешь смертным.

Я был согласен и на это.

– Но, став смертным, ты потеряешь память. Три четверти года ты будешь рядом со мной, тебе будет хорошо, но ты не будешь понимать, почему.

Я понимал ее и одновременно не верил, что не вспомню ее, когда окажусь рядом. Это было невозможно! Поэтому я был согласен на все, лишь бы быть рядом с ней.

– Что ж, я попрошу моего друга помочь тебе. Он проводник между мирами. Чтобы его позвать, надо произнести: «С-с-с!»

Она произнесла, и по веткам куста поднялась к ее лицу маленькая зеленая змейка. Поднялась, замерла, глядя ей в глаза, и тоже произнесла: «С-с-с!»

– Ты соловей, ты ведь сможешь пропеть: «С-с-с!»

Я попробовал, и у меня получилось.

– Какой ты молодец! Теперь знай: как только ты будешь готов, ты позовешь проводника, и он тебя укусит. Ты умрешь здесь и родишься там. И будешь там жить, как все люди. Я дарую тебе долгую, очень долгую жизнь. И каждую весну, лето и осень я буду рядом с тобой. Но как все люди ты не сможешь меня видеть и не сможешь вспомнить, вся твоя память останется в этом мире…

Это было печально. Но знать, что завтра она исчезнет на целых девять месяцев, было еще печальней.

Она улыбнулась и добавила:

– Когда ты состаришься там, не дожидайся обычной смерти, чтобы не попасть на поля Асфоделей моего мужа. Найди в себе мужество и позови моего друга. И тогда ты умрешь там и снова родишься соловьем в моем саду.

– И буду все помнить? – мысленно спросил я ее.

– И снова все будешь помнить! – улыбнулась она, поцеловала меня в клюв и посадила на ветку.

А потом она ушла в его дворец. И как только двери дворца закрылись за ней, и весь ее влажный свет исчез, я понял, что наступила долгая зима, и тихо пропел: «С-с-с!»

Мой проводник ту же появился в ветвях и молча смотрел на меня, играя раздвоенным язычком, словно ждал подтверждения. Я повернулся так, чтобы ему было удобнее, и решительно пропел: «С-с-с!»

А утром после этого сна будто какой-то бес подтолкнул меня, и я прошипел, не вставая с кровати: «С-с-с!»

Никто не появился. Только что-то зашуршало под кроватью, как мне показалось. Я даже посмеялся сам над собой, но ноги спускал с кровати с опаской, если честно. И повторить свой зов я тоже не рискнул. Я даже убедил себя, что все это ерунда и даже бред!

Но весь день я думал только об одном: что лучше – быть девять месяцев рядом с ней без памяти или три месяца петь для нее и знать, что она любит меня…

Ангел удачи

Я спросил у ясеня… Когда она ушла, я напился и пошел убивать Пупкина. Я даже взял с собой кавказский кинжал, который лежал у меня в баре среди хрустальных бокалов. Кинжал, правда, был сувенирным и должен был сломаться после первого же удара. Но я и не собирался бить дважды…

Пупкин – это тот гад, к которому она от меня ушла. Гад с фамилией из анекдота, который когда-то был другом, а потом увел мою жену. Как женщина вообще может уйти к человеку по фамилии Пупкин?! Но вот ведь, может! Была тебе любимая, а стала мне жена…

Я пошел убивать Пупкина, но дошел только до нашего сквера, до скамейки, которую мы с ней считали своей, и решил допить бутылку, чтобы руки не были заняты, когда я его буду убивать.

Не думайте, что решимость моя слабела вместе с пустеющей бутылкой. Совсем даже наоборот. Видимо, я сильно наполнился духом, так что кто-то даже напугался. Во всяком случае, я явственно почувствовал, что сижу не один. Она словно сидела рядом, точно там, где обычно. И я подумал, что она хочет меня уговорить не убивать его.

Я был пьян, и это общение с пустым местом мне казалось вполне естественным. Я, конечно, осознавал, что со стороны, наверное, выгляжу дико: сидит хорошо постриженный мужик в дорогом костюме и с «Ролексом» на руке и разговаривает с пустым местом. Но потом пришла мысль, что я же пьяный, а пьяному можно, и, главное, это все понимают.

И я демонстративно отвернулся от нее и посмотрел на ясень на другой стороне аллеи. Мне он всегда нравился, потому что за него уходило солнце, прежде чем сесть за крыши, и потому казалось, что в гуще ветвей прячется кто-то светящийся.

Я отвернулся, отказываясь разговаривать с ней, и начал спрашивать у ясеня. Спрашивал, кажется, о том, за что и почему она такая неблагодарная… А чтобы напугать ее еще больше, просил совета, как его лучше убивать: тайком заколоть в подъезде или зайти к ним и убить у нее на глазах?

Тупой ясень молчал, только шелестел желтеющей листвой. Тогда я вспомнил, что надо еще спросить у тополя. Но тополей на нашей аллее не было. Но можно было спросить еще у кого-то. У друга я спрашивать не хотел, я избегал произносить это большое слово «ДРУГ» даже про себя, потому что это не друг!

Но у кого-то там еще надо было спросить.

Я пялился на свет в ветвях и не мог вспомнить, но помнил, что там что-то не такое простое и осязаемое, как деревья. И я начал мычать, пытаясь нащупать звучание:

– Э-э… Как тебя, прости, забыл… Но ты ведь все понимаешь, да и причем тут имена?! Вот просто послушай меня и скажи: почему мне так не везет? Вот за что она со мной так?! Кто украл мою удачу?

Последние слова были неожиданными, но очень мне понравились, и я прокричал их прямо в этот свет в ветвях:

– Давай-давай, иди сюда и скажи мне, где моя удача?!

Затем я понял, что выпил лишку и могу не справиться с Пупкиным, потому что свет начал струиться вниз по стволу ясеня, а потом поплыл ко мне, на ходу превращаясь в светящуюся фигуру ангела. Ангел подошел и сел на скамейку так, что между мной и им осталось место для нее, будто она и в самом деле тут сидела.

– Э?.. – сказал я.

– Да, ангел удачи, – ответил он. – Не ожидал, что ты меня узнаешь.

– Мой ангел?

– Просто ангел. Но можно сказать, что твой. В том смысле, в каком это ваша скамейка.

– И это ты отвечаешь за то, чтобы у меня была удача?

– Ну да, приглядываю. Без удачи тебе не выжить. Ты не слишком хорош.

Я оглядел сначала свои ботинки, потом брюки, весь костюм, «Ролекс», достал айфон последней модели, за который вывалил кучу бабла, повертел перед собой, оценивая снаружи. Затем открыл Контакты и сделал ревизию своим связям в этом мире. Все было по высшему разряду.

– Да, это все та удача, без которой ты бы не жил, а мучился в этом мире. Ты не приспособлен к трудной жизни, поэтому приходится искать для тебя легкие пути.

– Хорошо, – бросил я телефон на скамейку, – а почему ты позволил ей уйти? Почему ты не привел меня туда, где они встречались, не подтолкнул, чтобы я обернулся, когда они переглядывались, не оставил ее телефон открытым, когда от него пришла эсэмэска? Может быть, мне бы хватило такой мелочи?

– Честно говоря, тебе было дано достаточно подсказок, чтобы ты сам все понял.

– Да ну?!

– Ну да. Вспоминай. Всех этих знаков беды было больше, чем нужно.

Я начал вспоминать и, конечно же, вспомнил кучу всего, от чего должен был бы насторожиться… Но не насторожился!

– Почему я не насторожился?! – вырвалось у меня так, что я почувствовал боль в груди.

– Вот это и вопрос. В сущности, ты за ним и пришел.

– В смысле? Я должен спросить тебя?

– Нет, ты должен спросить себя.

– Начался курс личностного роста! Проходили! Теперь ты скажешь, что я должен сделать усилие и измениться.

Он печально вздохнул.

– Я просто пойду сейчас и убью Пупкина! Ты мне поможешь?

– В смысле удачи в том, как убить?

Я кивнул, доставая кинжал. Он поскреб подбородок и признался:

– Могу. Но я только что помог тебе в том, как не убивать.

– То есть?

– Ну я подсунул тебе эту скамью, чтобы ты посидел, допил вино и поговорил сам с собой.

– Так ты не хочешь или не можешь принести мне удачу?!

– Могу. Но сначала ты должен решить, что для тебя удача: убить или не убить?

Это был правильный вопрос, потому что я, оказывается, очень хорошо понимал, что со мной будет, как только я его убью. Гад попал в больное место!

– Ну хорошо, а помочь с тем, чтобы ее вернуть?

– Ты просишь удачи, чтобы вернуть любимую?

– Да! Да! Да! – вдруг осознал я, чего хочу на самом деле. И сразу же кинжал мой показался дурацким и бутафорским. Даже стало стыдно за весь этот спектакль, что я устроил. Вел себя как слабак и дешевка!

– Извини, – вдруг развел он руками. – А вот с этой удачей я помочь не могу.

– Как не можешь?! – обалдел я, и даже челюсть, кажется, отвисла.

– Очень просто. Мы, ангелы удачи, можем вмешиваться только тогда, когда ты исчерпал все собственные возможности.

– Не понял!..

– Чего ты не понял? Зачем тебе удача, если ты сам можешь спокойно сделать что-то? Просто иди и сделай. Тут удаче даже места нет. Ну, скажем, ты хотел напиться, у тебя в баре стоит несколько бутылок. Тебе нужна удача, чтобы взять одну?

– На хрена мне удача?!

– Вот, – заулыбался он улыбкой блаженного идиота, поднялся и побрел к себе на дерево.

– Так чего мне делать? – закричал я вслед.

– Ну можно Пупкина зарезать. Не лучший вариант, но хоть что-то.

– А что еще? Под машину попасть, чтобы она в больницу ко мне ходила?!

– Вариант. А просто с ней разговаривать не пробовал? Чего она хочет, чем живет, о чем мечтает?.. В общем, начни хоть что-то, а то только плачешься на плохую жизнь.

– А если не получится?

– Тогда и поговорим. Ты знаешь, где меня найти.

Семела

Анна Сергеевна Степашина работала врачом в коматозном отделении крупной городской больницы, целого городка внутри города. Когда-то ей предлагали стать заведующей отделением, но для этого надо было писать научную работу, и она даже начала собирать материал, но тут от нее ушел муж, а с ним ушли и наука, и карьера…

Она была красивой женщиной, и сама про себя это знала. Но когда от тебя уходят три мужа, причем ровно через год после свадьбы, это не проходит бесследно. Она не очень винила своих мужей и не считала их плохими людьми, но сколько ни искала, найти в себе того порока, который не дает ей стать счастливой женой и матерью, тоже не могла…

Что-то было странное в ее судьбе, а что, ей схватить не удавалось… И поэтому она просто ездила пять дней в неделю на свою службу, грамотно исполняла работу и больше не подпускала к себе мужчин, хотя желающих за ней ухаживать в больнице хватало.

В это утро ей повезло, и она смогла втиснуться в маршрутку, так что приехала с удобствами, сидя, а не толкаясь в переполненном промозглом троллейбусе. Вышла на остановке и направилась к проходной. И тут с неба что-то рухнуло в канаву за остановкой. Точнее, ей так показалось, что оно рухнуло. Боковым зрением она заметила какое-то мелькание и услышала удар, из чего непроизвольно сделала вывод, что что-то рухнуло.

Но когда она заглянула за остановку, то увидела лежащего там голого мужчину и поняла, что восприятие сыграло с ней шутку. Мужчины с неба не падают. Впрочем, это было неважно. Мужчина лежал в снегу и не подавал признаков жизни. Конечно, щупать голых мужчин на улице не очень удобно, даже врачу. Но улица была пуста, и долг врача возобладал. Она шагнула в канаву и пощупала пульс у него на шее.

Чтобы добраться до шеи, ей пришлось отодвинуть длинные вьющиеся волосы каштанового цвета, и, убирая их, она вдруг поняла, что мужчина очень красив. Эту мысль она тут же отогнала, нащупала слабый пульс, достала телефон и позвонила в отделение скорой помощи. Попросила срочно выслать машину к остановке.

Машина прилетела на удивление быстро – возвращалась пустой с вызова – врач оказался знакомым, осмотрел мужчину и недоуменно поднял на Анну Сергеевну глаза:

– И куда его?

– Наверное, в реанимацию… – сказала она и пошла в свое отделение, стараясь побыстрее выкинуть из сознания запах его волос.

В отделении она приняла смену, сделала все назначения, хотела пойти в обход, но вдруг подумала: «Чего осматривать коматозников, все равно жалоб у них нет…» – и набрала номер отделения реанимации. Дежурный доктор тоже был знакомым. Она спросила, привезли ли к нему голого мужчину с рыжими волосами. Он помолчал немного, потом спросил:

– Это ты, что ли, мне подсуропила такой подарок?

– А что? – удивилась она.

– Зайди, – ответил он и положил трубку.

Она все же посопротивлялась какое-то время и сделала обход всех своих больных. Но коматозники лежали недвижно, состояние у них, судя по приборам, было стабильным, и она оставила хозяйство на сестричек, а сама побежала в реанимацию, ощущая, что с ней происходит что-то странное… будто она бежит на свидание…

Голый мужчина так и лежал голым на каталке, разбросав волосы по простыне. Анна Сергеевна словно ударилась о невидимый барьер и замерла, глядя на него. Он был нечеловечески красив. На остановке она этого не осознала, а сейчас это ощущение пронзило ее. Сестры из реанимации при ее появлении тоже подошли и так же замерли, глядя на него. И какие-то чужие сестры, и санитарки не из реанимации тоже стояли и смотрели.

Дежурный врач подождал немножко, потом покашлял. Анна Сергеевна опомнилась, вскинула на него глаза и вдруг выпалила:

– Ну, нельзя же так! Хоть прикройте его чем-нибудь!

Дежурный врач удивленно вскинул брови, повернулся к своим сестрам и сказал:

– Слышали?

Они опомнились, смущенно захихикали и прикрыли голого мужчину простыней до самой шеи. После этого всем стало легче, и чужие сестры медленно разбрелись по своим отделениям.

– И что не так? – спросила Анна Сергеевна.

Врач выразительно посмотрел вслед уходящим сестрам, потом мотнул головой:

– Смотри сама, – он взял электронный градусник, ткнул мужчине в шею и, не глядя, протянул ей.

– Сорок три… – прочитала она, думая о том, как ей пришлось убирать локон с его шеи, но подняла глаза на врача и вернулась к реальности. – Как сорок три? Да ну! Эти электронные градусники вечно врут!

Он так же молча достал из кармана халата ртутный градусник и протянул ей. Столбик уходил выше сорока двух в бесконечность. Она, не глядя, пощупала щеку мужчины. Он действительно был горячим, очень горячим.

– Надо сбивать жар, – воскликнула она, чувствуя, как ее охватывает профессиональная тревога.

Врач пожал плечами, взял со столика шприц, достал из-под простыни руку мужчины и попытался сделать укол. Игла гнулась, но в тело не шла.

– Идите, работайте! – шикнул он на сестер, которые снова подтянулись к каталке, и протянул шприц ей.

Она проверила иглу – игла была тонкой и острой, попробовала ввести иглу в вену и не смогла проткнуть кожу.

– Хочешь, скальпелем проведу? – предложил он, беря со столика скальпель.

– Ты что, садист? – ужаснулась она.

Он пожал плечами и отложил скальпель.

– Уже проводил? – заподозрила она неладное.

Он кивнул и показал места, где проверял скальпель. Никаких следов на теле мужчины не было, но у нее все равно непроизвольно вырвалось:

– Садист!

– Внешних повреждений никаких, даже обморожения нет, – сказал он. – Признаков жизни тоже нет. Сейчас уже начальство подойдет, будут решать, кого куда. Я к тебе отправляю.

– Ко мне?

– А куда? Лечить я его не могу. Даже чего-то жидкого в рот не зальешь, у него зубы сжаты. Помирать не помирает. В общем, кома!

Смотреть на этот удивительный феномен приходили все, от главного врача до заведующих кафедр мединститута. Даже из Москвы приезжали. Предлагали забрать к себе, в институт, но тут Анна Сергеевна сама себе удивилась, так жестко отказалась передавать пациента.

– Тогда защищайся по нему! – твердо сказал главврач. – Это единственное условие, по которому я могу им отказать. А научного руководителя возьмем из их профессоров. Как будто они вели исследование…

И Анна Сергеевна получила оправданную возможность больше быть с ним, всячески его осматривать и обмеривать.

Довольно быстро коматозное отделение стало самым популярным местом в больнице, и весь женский медперсонал больницы старался попасть на работу именно сюда, на какие только ухищрения не шли…

Но Анна Сергеевна так властно заявила права на этого пациента, что все это признали. И уважали ее, как первую леди больницы, словно этот мужчина выбрал ее своей дамой. Анна Сергеевна и сама знала, что влюблена, но держалась строго и не подавала виду. Вот только засиживалась после смены, словно в забытьи, сидя у себя в кабинете и запрещая себе подходить к нему и смотреть.

Датчики на его тело прикрепить удалось. Москвичи навезли новой аппаратуры и мерили самые неожиданные вещи, вплоть до радиационного фона. Сердце билось шесть ударов в минуту, но билось. Вдохов он за минуту делал меньше одного, но дышал. Хотели кормить искусственно, но не смогли ни ввести иглу, ни проникнуть внутрь тела ни одним путем. Они все были словно перекрыты.

Тем не менее, пациент жил и не выказывал признаков ухудшения. Даже не худел и истощенным не выглядел. К концу года у него начала спадать температура, и когда Анна Сергеевна впервые увидела на экране сорок два, она очень обрадовалась и даже вызвала главного врача. Он посмотрел, пощупал лоб пациента, покачал головой и сказал:

– Вот не думал, что сорока двум можно радоваться…

Анна Сергеевна хорошо помнила день, когда нашла своего голого мужчину в снегу, и чем ближе подходила дата, тем внимательнее она следила за изменениями, словно срок его комы определялся этой датой. Это несвязанные вещи, но, как ни странно, чем меньше оставалось до срока, тем больше спадала температура. А за неделю до срока его сердце скачком прибавило два удара.

Анна Сергеевна задержалась с отчетом об этом в Москву, а написала невнятно: «Наблюдаются небольшие изменения сердечного ритма». Но сердце у него теперь прибавляло по два, а потом и по три удара в день, так что в тот день оно билось ровно тридцать ударов в минуту. А вот дыхание оставалось почти прежним, пока он не раскрыл глаза.

Накануне Анна Сергеевна, словно почуяв что-то, осталась дежурить в ночь и под утро сидела в одиночестве перед его кроватью и просто смотрела на него. С одной стороны, она очень хотела, чтобы он очнулся, с другой, уже тосковала от того, что его отберут у нее, и сама себя ругала за это дурой. При этом она с детской хитрецой радовалась, что скрыла этот день от начальства и москвичей.

На рассвете он раскрыл глаза и резко вздохнул, глотая воздух ртом, словно вынырнул из-под воды. Нос у него, похоже, действительно был перекрыт, потому что он пытался им вдохнуть, дергал в себя воздух, а потом вдыхал ртом. Она так переживала за него, что ей самой стало больно. Но через несколько секунд нос открылся, и он задышал, раздувая ноздри, и принялся озираться.

Анна Сергеевна сделала движение к нему, желая успокоить, и он отпрыгнул в изголовье кровати, словно только что ее увидел. Видимо, глаза тоже не сразу у него заработали. Отпрыгнул, сжался, подтянул колени и глядел на нее, широко распахнув глаза. Руки его шевелились, пытаясь исполнить какое-то сложное и странное движение, но ничего не получалось, и он повторял и повторял его.