Текст книги "Суглоб"
![](/books_files/covers/thumbs_240/suglob-222386.jpg)
Автор книги: Александр Строганов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Позвольте не согласиться.
В альбомах подавляющего большинства пешеходов буден присутствует этот бесцветный набор фотографий с остекленевшими персонажами.
Возьмите один комплект, другой, третий, сличите их, и вы придете к набившему за десятилетия хоровода оскомину выводу – все люди братья (и сестры). А я присовокуплю – близнецы. Нелепость, потому что на самом деле это – не так.
Следовательно, сюжетец-то – не главное, и, даже, далеко не главное. Главное – деталь. Не то, что вспоминается по требованию, но всплывает из матовых глубин одиночества само по себе, некстати и безо всяких причин.
Это – как у симпатичной, можно даже сказать красивой, и внешне, и в поступках женщины на лице, где-нибудь на веке или на шее вы обнаруживаете пренеприятнейшую родинку. В последующем дама эта окажет вам любезность, выручит вас, а, возможно, даже и спасет. Спасет и пропадет из вашей жизни.
И вот, пройдет время. Нет-нет, да и вспоминаете вы своего ангела-хранителя. Но как? Вспомнится вам благородный ее поступок? глубина ее души? красота ее? Не исключено, но не в первую очередь. Прежде всего, перед вашим внутренним взором предстает та самая родинка, будь она не ладна.
И вот еще. Вы такое за собой замечали и за другими наверняка.
Первое впечатление.
Встретится, бывало, вам или мне какой-нибудь человек. Хороший как будто человек, как позже со всей очевидностью покажут события, однако, в совокупности черт, движений и интонации первоначально покажется он вам неискренним, лукавым, хуже того, опасным. Дальше этот человек следует за вами по жизни, всякий раз доказывая свое искреннее к вам расположение, общность интересов и помыслов. А вы всякий раз при встрече ловите себя на мысли, когда же он, наконец, откроется, проявит истинную свою сущность?
Грех предубеждения. Грех мучительный и жестокий.
Впрочем, с тем же успехом, мы влюбляемся в подлецов, единственным достоинством которых является отсутствие родинок или вкрадчивости в голосе.
И нас во множестве оценивают также.
Что же получается?
Объективного мира не существует, и всякий бред неподсуден, ибо кто и как может судить, когда все в бреду и всё – бред.
Плохо дело?
Не знаю.
Нужно подумать хорошенько.
* * *
С тем, чтобы попасть в туалет, Андрею Сергеевичу, пережидая очередь, пришлось провести некоторое время в черном огнедышащем тамбуре с окошками, не имеющими ни малейшего шанса избавиться от презрения природы извне и ненависти людей изнутри. Иконы дьявола эти могут изобразить вам все, что угодно в чудовищном преломлении. Смысл жалкого их существования – свидетельство извечного нашего отчаяния ото всего: что бы ни делалось, о чем бы ни думалось, от самих себя, в особенности от старших. По всякому поводу и без особенного повода. Русский человек, в большинстве, воспринимает мир через такие вот окошки.
В тамбуре Благово запечатлел березку. В силу своей природной чистоты и наивности, встреть Андрей Сергеевич такую березку где-нибудь в околыше или на поляне, он искренне и страстно умилился бы ей. Не исключено, что его потянуло бы прижаться к ней, и слиться в ожидании благости. Адская же линза возродила образ безрукого попрошайки с какой-то тиной вместо волос, виденного им однажды на улице и многократно являвшегося позже в ночных кошмарах, образа, казалось, подзабытого навсегда.
Несчастный этот был настолько явственным, что Андрею Сергеевичу подумалось, Как же бродяжка добрался сюда? И у кого здесь он может попросить?
И еще, но это из прежних мыслей – вот он просит, вот подадут ему, а как же он возьмет, когда рук у него нет. Ртом?
А что, если кто-нибудь в тот момент напугает его? он может подавиться. Монетка застрянет в горле и конец.
И так дальше.
Благово почувствовал укол в сердце и бежал из тамбура.
Уже в туалете он размышлял, так и должно, так и должно. Прежде чем оказаться в благословенном месте, пусть в раю, пусть в Гиперборее, непременно нужно познакомиться с чудищами. Без них – никуда. Главное – не бояться их. Надобно научиться не бояться их.
Вот этот туалет, наверное, то самое место, где хорошо избавляться от страхов. Настоящая жилая комната. И шкафчик и умывальник, и тесноты вовсе не чувствуется, и присутствия другого человека, ну, или чудища, раз уж о чудищах зашла речь, предположить никак невозможно.
Между прочим, вовсе не факт, что чудища злобны. Они могут оказаться милыми и добросердечными. Вспомните Аксакова. «Аленький цветочек».
Разве тот попрошайка может быть злым?
Только не нужно говорить, что при его жизни он просто обязан быть злым. Нет, нет и еще раз нет, сколько бы ни калечила его жизнь.
Злыми бывают и сытые люди. Ведь что такое злость? Это – своего рода спазм вдохновения. А вдохновение рождается на сытый желудок. Ну, да уж это проверено. Гиперборея ни разу не являлась мне, когда я был голоден или болен. Нет-нет, исключительно перед сном, после ужина, когда нет никаких неприятностей и обид.
Лучше всего Гиперборея представляется, когда лежишь на правом боку, и ноги согнуты.
Еще когда в доме прохладно, а ты под теплым одеялом.
Еще когда мама запекала курицу в духовке. Такой божественный аромат!
А в Гиперборее должно быть много лебедей.
* * *
Все рано или поздно закольцовывается.
У всякого автора.
Подчас вне его воли и вопреки здравому смыслу.
Впрочем, и в жизни все однажды закольцовывается. Подчас вопреки высшей логике и здравому смыслу. Недаром символом брака было выбрано кольцо.
Вот вам сюжетец
Иннокентий Иннокентиевич Разуваев пишет письмо некогда преданной, и, вдруг, то есть совершенно неожиданно, кажется и для нее самой предавшей его жене. Напряжен и расслаблен одновременно.
Напряжен о того, что письмо это ему желанно, но он не знает с чего начать, расслаблен от того, что уже принял два стакана водки. В таком состоянии он пребывает и двадцать минут, и час, пока не раздается стук в дверь.
Разуваев открывает дверь. Перед ним молодой красивый человек с признаками вдохновения во взгляде. Очень приятный молодой человек, с виду артист или писатель. Очень приятный молодой человек.
– Чем обязан, – интересуется Иннокентий Иннокентьевич.
– Иннокентий Иннокентьевич, я к вам, собственно, за документами.
– За документами?
– Именно.
– Простите, я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Дело в том, что я тут занят записками. Просто весь погрузился.
– О чем записки, если не секрет?
– Так, размышления.
– Какова тема, если не секрет?
Приятный во всех отношениях, но несколько навязчивый, согласитесь, молодой человек.
– Старухи.
– Вот как?
– Да, старухи.
– Что, вдруг? – не унимается приятный, но навязчивый молодой человек.
– Видите ли, мне кажется, что им не хватает любви.
Очень важный момент. О чем, спросите вы меня все это бесконечное повествование?
Да о любви же, Господи, Боже мой. Все – о любви.
Этакое заклинание уходящей… уходящему… умирающему…
– Любопытно.
– Да. Им не хватает любви. Это несправедливо. Вам не кажется?
– Не могу ответить так вот сразу. Знаете, откровенно говоря, я не думал об этом.
– Никогда?
– Никогда.
Не врет. Странным и фальшивым показался бы иной ответ.
А, между тем. Подумать об этом стоит.
– Иннокентий Иннокентьевич, я к вам за документами.
– Зачем?
– За документами.
– Ах, да. Да, да, кажется, начинаю приходить в себя. Так вы за документами?
– Именно.
Пауза.
– Иннокентий Иннокентьевич, мне бы документы у вас получить.
– Документы, да.
Пауза.
– Иннокентий Иннокентьевич…
– Конечно, конечно.
Пауза.
– Послушайте, а почему бы вам не выпрыгнуть в окно?
– В окно?
– В окно, Иннокентий Иннокентьевич.
Разуваев минуту остается неподвижным, затем неспешно подходит к окну, отворяет его и…
* * *
– Что ты сделал с собой, Николай? – выдохнул потрясенный Матвей Антонович Продин, когда младший брат собственной тенью повис на его мраморной шее. Разряд кромешной тишины в ответ побудил его к действию. Он успел подхватить враз сделавшегося ребенком путешественника и понес в холеную избу, на пуховые перины. Перед тем, как окончательно оставить реальность, Николай Антонович успел молвить, Орех.
Слово погружающегося в небытие писателя, неожиданное и загадочное, отпечаталось в сознании брата и, точно почувствовав собственную значимость, играя и пенясь, вскоре пленило любые прочие мысли и темы и сделалось главным и единственным.
Орех, – размышлял Матвей Антонович, Почему орех? Что хотел он сказать этим? Орех ли он имел в виду, когда сказал «орех»?
Что за орех? Арахис? Фундук?
Быть может, ему хотелось есть? Так бы и сказал, «хочу есть».
Постеснялся? Исключено. У нас это не принято
Может быть, он имел в виду грецкий орех? В старинные года, когда он приезжал к нам каждый год, всегда привозил с собой грецкие орехи. Ему почему-то казалось, что для нас грецкие орехи – деликатес, такой же, как… не знаю… как, скажем, паюсная икра. Может быть, он сам обожает грецкие орехи? Нет же. Во всяком случае, я не замечал, чтобы он когда-нибудь прикасался к ним. По-моему он как-то оговорился, что терпеть их не может.
Да.
Тогда еще слабодушная мысль явилась мне «нате, Боже, что нам негоже». Тотчас прогнал ее… Скверно думать так о брате, чем бы он ни был.
Орех. Ядрышко. Скорлупа. Твердый предмет. Очень и очень твердый предмет. «Твердый как орех». Бытует такое выражение? Что-то такое я, кажется, слышал. Или не слышал? Вне всякого сомнения, орех – твердый. И что с того? Не знаю.
Что значит, «не знаю»? А то и значит. А, действительно, что вообще я знаю? Что вообще мы знаем? Делаем вид, дескать, знаем, а знаем ли?
«Твердый как орех». Фраза. Вот кто изобретает эти фразы?
Писатели.
Николай – писатель. Ну, и придумал «твердый как орех».
Что там еще есть в орехе? Зернышко
В грецком орехе зернышко большое, извилистое, похоже на мозг. Вот именно, похоже на мозг. Неумелая модель головы. Череп, твердый как скорлупа и ядрышко-мозг. Ирония. Образ. И что с того?
Шутил из последних сил? Дескать, он и есть грецкий орех? Не человек, способный при долгожданной встрече поприветствовать, улыбнуться, растрогаться, выспросить, а предмет обескровленный и бесчувственный. Намекал на то, что устал, на то, что слова молвить не может.
Нет, не то. Все же твердость и разум. Это подходит больше. Хотя, как знать?
Вот, задал задачку! Ай, да Николай! Писатель, чтоб тебе пусто было!
Вот Боркин, сосед, когда умирал, матерился, хорошо помню. У матерного слова тоже много значений, но никто, и я, в том числе, особо и задумываться не стал. Потому что теми немногими словами было сказано все. Казалось бы, ругнулся – а вся жизнь как на ладони. И потом, Боркин, когда умирал, знал, что умирает, чувствовал. Последнее слово должно быть емким и понятным. Николай как будто умирать не собирается. Дышит спокойно, сопит.
Просто устал с дороги, захотел поспать, чтобы потом, проснувшись…
Вот только не мог он дожидаться, когда проснется. Нужно было сейчас же, сию минуту сказать что-то очень важное. И ехал он для того, чтобы сказать что-то очень важное. Самое главное, самое сокровенное. Что же это, самое сокровенное? Получается – орех.
Почему орех? Что за орех?
Николай Антонович Продин спал сутки. Чуть больше. Проснувшись, как это часто бывает в подобных случаях, он не сразу сообразил, где находится. Новое его местоположение было, как минимум, странным. Сундук, склеп, что-то в этом роде. Душный теплый запах опасности. Лезвием у самых глаз ослепительная полоска света. Попытался протянуть руку, не смог. Отлежал. Ноги точно связал кто-то. Тугие больные узлы на коленях. Что за чертовщина? Прислушался. Ватная тишина.
Это мне снится, спасительная надежная мысль. Закрыть глаза. Попробовать закрыть глаза.
Глаза не слушались
– Так и есть, сон. Нужно успокоиться. Все как-нибудь устроится само по себе. Сколько раз бывало такое? Похмелье? Нет, это – другое.
Прислушался
Ходики. Поступь хромоножки. Сколько им лет?
Тишина.
Ну, вот же она, долгожданная тишина. Успокоение.
Покой. Покой. Покой. Покой. Покой.
Однако тревожно. Воистину, от себя не убежишь.
Где-то в отдалении с эпическим скрипом разверзлась дверь. Приглушенные голоса, смех.
Не стараются говорить тихо. Нисколько не стараются. Забыли про меня, а, скорее всего, уже выпили. Нужно просыпаться, вставать. Сколько я спал? Сколько теперь времени?
Николай Антонович предпринял еще одну отчаянную попытку переменить положение. Тщетно. Голоса и смех приближались. Уже можно было разобрать некоторые фразы.
– Свежий воздух для них губителен
– Сколько он не был здесь?
– Тише. Он, наверное, еще спит.
– Да уж сутки спит, пора вставать.
– Он хотя бы живой?
– Живой, живой. Гала, накрывай на стол. Что там у тебя, вареники?
– Я и салат из курочки сделала. Слушай, а он не привез грецких орехов?
– Я не видел.
– Ну, давай, буди его. Столько спать – вредно.
– А вареники?
– И вареники будут. Все будет. Иди.
– Водочка в холодильнике?
– У тебя одно на уме.
– Как же, брат, все-таки.
– Давай, давай.
– Я задал вполне конкретный вопрос.
– У тебя одно на уме.
– Вопрос.
– На уме. – Вопрос
– На уме.
Шаги. Округлились, приблизились. Заиграла шелковая ниточка света
Что такое? Надо бы крикнуть.
Собравшись с силами, Николай Антонович крикнул.
Ни звука. Вместо этого, полон недоумения, совсем близко голос брата, Ничего не пойму.
– Что такое? – Его нет
Шаги. Много шагов.
– Когда он ушел? – И куда, самое главное? – В уборную, наверное. Сейчас придет. – А вот, Гала, и грецкий орех. Как по заказу. – Один? он что, один орех привез? – Не знаю
– Давай этот пока. Где у тебя топорик?
Все пришло в движение. У Николая Антоновича закружилась голова. Приторно сладким комом к горлу подступила тошнота.
Да что же это? Что со мной происходит?
Последнее, что он почувствовал – черный с миллионом пронзительных брызг удар.
Всё.
* * *
Каравай.
Название, а в данном случае имечко – мужского рода. Женщине не подходит, хотя внешне рыжая проводница – именно, что каравай. Но не годится. Нужно что-нибудь в том же духе, что-нибудь похожее, но другое.
Пусть будет Хлебная баба.
Не знаю, хорошо ли это? но вот Хлебная баба. А больше и подбирать ничего не стану.
Итак, Андрей Сергеевич с желтушным узлом белья в дверях проводницы, Хлебной бабы, источающей доброту и уют.
– Что ты спросил, мальчик?
Улыбается всем телом. От ее тяжелого шепота хочется спать. Что теперь совсем некстати, так как Суглоб должен вот-вот явить себя.
– Я спросил, скоро ли будет Суглоб?
– Так ты присаживайся, а я тебе подскажу. Вещи собрал?
– Да. Вот.
– Это белье, вижу. Положи под стол. Свои вещи собрал?
– У меня все с собой.
– То есть, ничего нет?
– Ну, как же? сумка.
– Да разве это сумка? А ты присаживайся. Здесь, напротив.
Благово складывается вчетверо на полке против проводницы.
Хлебная баба и сама зевает, – Все будет хорошо. Дурацкая фраза, но ведь так оно и есть?
– Не знаю.
– А ты верь. Верить нужно. Без веры что у нас останется? Ничего. То-то и оно.
Толстое тепло наваливается на Благово. Опасность скорого сна видится неотвратимой, – А долго поезд стоит в Суглобе?
– Господи, да какая разница? Закроешь глаза, откроешь, еще раз закроешь, еще раз откроешь, вот ты и в Суглобе.
Все последующее осмыслению не подлежит.
Такая вот женщина, абсолют простоты, по идее должна излагать свои мысли также просто и ладно.
Что можно было ожидать от нее?
Предположим, она могла бы предложить баранок или водки.
Предположим, она могла бы пожаловаться на негодяя мужа, маленькую зарплату, поведать волшебную историю о деревенском детстве, наполненным красным медом и колючими травами, рассказать о семерых своих малютках, опухших щеками и ягодицами от изобилия материнского молока. Не знаю, что еще, но все, чтобы она предположительно не рассказала, должно было иметь отношение к большой и грустной родине, услышать и узнать которую может только сам Господь и никто больше.
Однако речь Хлебной бабы – совсем иное.
Речь Хлебной бабы привела Андрея Сергеевича к мысли о том, что Суглоб действительно близок.
А именно: Суглоб уже здесь и точка возврата пройдена.
Закроешь глаза, откроешь, еще раз закроешь, еще раз откроешь, вот ты и в Суглобе.
Скажи, мальчик, а ты не чувствуешь воронку в самом слове Суглоб? Нет?
А не боишься, что эта воронка проглотит и сварит тебя, еще и до дна долететь не успеешь?
Вор’онок становится все больше. Уж как я их чувствовала всю жизнь, и опасалась, и стороной обходила, а все же попалась.
Что ты так смотришь на меня? Да-да-да. Я уже сварена. Вкрутую. Да что я тебе рассказываю? Ты и сам все видишь.
Не веришь? А ты послушай. Вот, к примеру, лютая зима. Какие неприятности несет в себе лютая зима? Да, в сущности, никаких. Холодно, но всегда можно одеться потеплее – оделся как следует, и холода уже нет, как будто и не было никогда, как будто и не бывает его вовсе. Скользко, но всегда можно подобрать обувь с такой подошвой, что гололед нипочем. Кажется, никаких особенных сложностей. Но…
Но что, прости, делать с этими крохотными как яблочные зернышки малютками, что снуют туда – обратно. С санками или без санок?
Ты видел их? обращал внимание на них?
Ты не видел их. Не обращал внимания, не хотел. Да и молод еще.
И не спорь, ты очень молод. Сам недавно таким малюткой был.
Был такой малюткой? был? Скажи по совести.
А санки у тебя были? Были, куда же без санок зимой.
А вообще не всякий их заметит малюток тех. Не хотят замечать. Не нужны они никому.
Как страшно. Малютки никому не нужны. В кои-то веки?
Ты пока не поймешь. Молод еще. И не спорь
Не представляешь, как быстро они мчатся, эти маленькие скороходы. Пусть его снуют, но ведь они просвистывают прямо сквозь тебя, прямо сквозь тело, и не важно, как ты одет. Хоть платками обвяжись.
Я люблю платками обвязаться. Кочан капусты, ни дать, не взять.
Хоть тулуп одень. Насквозь. Навылет. Да.
А эти парочки молодые? Парочки, парочки. Видел их? Еще недавно были горячими, как пирожки, любо-дорого посмотреть.
Любовь, гадство. Против любви не попрешь. Уж это ты запомни.
И не сопротивляйся. Любовь, мальчик – это приговор. Свыше.
Ты еще не влюблялся? Вижу, что не влюблялся. Ничего, ничего, подцепишь эту заразу. Все болеют, рано или поздно. Но это такая хорошая болезнь. Ты ее не бойся.
Главное не вздумай вешаться или вены резать. Не вздумай, а то знаешь, мода такая пошла. Мода у них. Повесишься – поплачут, и забудут. Уже через год забудут.
Нет, помнить будут, конечно, но не так, как положено.
Фотографией станешь. Был человеком, а стал фотографией, понимаешь? То же самое, но ни рукой, ни ногой не пошевелить, даже не моргнешь, если ты – фотография. Ну, что это за жизнь? согласись.
О чем я?
Ах, да, парочки.
Парочки, парочки, парочки… Никому не нужны. И парочки тоже никому не нужны. Но, не об этом речь. Только что целовались, миловались, говорю же, горячие, как пирожки. И лоснились как пирожки. И – на тебе! На твоих глазах превращаются в одну двойную сосульку и падают.
Это – завсегда.
Ты, может быть, в силу молодости, не замечал, а я знаю наверное. Падают.
Со свистом.
Но не вниз, как положено, а вверх
Быстро-быстро. Как и те сиротки, что с санками или без санок. Понимаешь, о чем я?
Ну, что же ты? Сиротки снуют, парочки падают. Быстро-быстро.
И вот о чем я думаю – а не они ли решетят небо-то? Ты же понимаешь, что небо – не только там, наверху. Небо вокруг нас.
Так что мы с тобой, мальчик, небожители.
Не веришь?
А туман, что такое туман? Он же и наверху и внизу. Видишь, как просто. А ты и не думал об этом.
Ну, да ладно. Другое. Ты не заметил, что с некоторых пор наше небо в дырочку? Нет?
Отчего же, в таком случае, ворон становится все больше и больше? Голубков не стало, а ворон – видимо-невидимо.
А знаешь ты, что скоро от этих самых ворон уже и шагу ступить будет нельзя?
Все изменилось. Все-все.
Это не обязательно к худшему. Просто все стало по-другому. Не заметил?
Что-то совсем не так.
Ну, так я вот о чем. Пришла с улицы, размотала свои платки, гляжусь в зеркало, батюшки-светы! Да я же вся красная, как рак вареный. Сварилась, стало быть. Покуда разглядывала этих свистунов-скороходов, и сварилась. А это называется «рот не разевай».
Ты рот никогда не разевай. Ты в этом своем Суглобе удивляться станешь, помни, что я тебе сказала. Видишь, я красная вся, сварилась? Продина, твоего дружка как увидела, что он в гудок превращается, да-да-да, в самый настоящий паровозный гудок, так меня и ошпарило. Ну, понятно, почему.
Из воронки еще никому выбраться не удавалось.
А ты будь внимательным, может, повезет.
И еще помни – откуда приедешь, туда и уедешь.
Это ты должен помнить, чтобы не расстраиваться, а то нафантазировал себе всякого, наверное?
Откуда приедешь – туда и уедешь.
Еще говорят, «от себя не убежишь». Но я этого не люблю. Глупость какая-то. Что значит «от себя не убежишь»? Конечно, не убежишь. Это все равно, что сказать «ночью темно» или «повсюду оспа». И так понятно.
Видишь ли, зло не обязательно в поступках. Зло разлито как молоко из кринки, и если ты этого не видишь, это не означает, что этого нет.
Вот сидит себе сапожник в жаркой своей будочке и высекает серебряным своим молоточком искры. А каждая искра – чья-нибудь смерть.
Далеко, где-нибудь в пустыне.
А, может и в доме напротив.
Что, напугала я тебя? А ты меня не бойся. Я тебе так скажу, себя бойся. И не обижайся на меня. Мы сами себе такие враги – ух!
Ну же, закрывай глаза. Суглоб.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?