Читать книгу "Сделка Политова"

Трагедия случилась как раз с тем самым законным супругом, и, благо, виновником её стал отнюдь не Ланц. История умалчивает, каким образом это произошло, но зато она абсолютно категорично утверждает, что верный муж и любящий супруг – погиб. Вот в этом-то сомневаться совсем не приходилось. Однако, когда все мыслимые и немыслимые преграды, казалось, были разрушены, а впереди открывался привольный простор для влюблённых, случилась вещь ещё более неожиданная и до конца непонятная многим: пассия вдруг исчезла без следа.

Наверно, не стоит говорить о том, каким ударом прошёлся её поступок по Ланцу. Бедняга не находил себе места. Как он только ни пытался отыскать свою возлюбленную, но всё было тщетно.

А между тем производственные дела его пришли в окончательный упадок. Очевидно, только чудо помогло ему справиться со всеми навалившимися враз на него несчастьями, и спустя год он всё же кое-как поправил своё положение. Но этот урок, который преподнесла ему жизнь, он запомнил надолго, после чего Ланц зарёкся больше никогда не впутываться в подобные неблаговидные приключения.

– Я привёз коньяк, – без лишних церемоний заявил Ланц, как только его широкая фигура возникла в проёме входной двери. Он был одет, по своему обыкновению, в плащ, в костюм-тройку, а на ногах горели глянцем, несмотря на слякотную погоду, начищенные ботинки.

Политов ничего не ответил, а только кисло оглядел своего нарядного приятеля.

– А что? – удивился Ланц, словно читая его мысли. – Не вижу тут ничего странного. Я же пришёл в гости.

Дальше он, не говоря ни слова, начал протискиваться мимо Политова по прихожей, при этом задевая своими широкими плечами висящие там вешалки. Затем, очутившись на кухне, Ланц ловко достал из портфеля бутылку коньяка, лимон, плитку шоколада, живописно разложил всё это на столе и, указав на угощение Политову, широко заулыбался.

– Знаешь, я не понимаю, в чём заключается твоё веселье? – взяв лимон и начав его мыть, спросил Политов. – Застрелился человек. И, кажется, тебе не посторонний. Меня завтра вызывают на допрос. Отчего ты в этом находишь столько смешного, я, наверно, понять не смогу.

Ланц молча и деловито скинул пиджак и, положив его на широкий подоконник, уселся на один из стоящих тут же мягких табуретов. Потом он достал из портсигара сигарету, вырвал зубами фильтр и, вставив её в мундштук, закурил.

Несмотря на то что, оказавшись в одной рубашке и жилете, отчего объем ланцевых плеч изрядно поубавился, он всё равно представлялся чрезвычайно большим для маленькой кухоньки Политова. Взглянув на него, крепко и хорошо сложенного, сидящего в этаких скромных декорациях, сразу становилось ясно, что этот человек не привык к такому тесному устройству. Ему шло не иначе как широкое кресло, большой стол, просторное помещение. Там и только там он смог бы чувствовать себя хорошо и органично. А очутиться в кухне обычной пятиэтажки для него было равносильно тому, как если бы полуторатонного моржа попытались запихнуть в квартирную ванную. Всё это Ланц тоже хорошо понимал, а поэтому чувствовал себя несколько неуютно, хотя его природное чувство юмора слегка компенсировало эту неловкость.

– Я не веселюсь, – запоздало ответил Ланц. – Прости, но Жигина мне совсем не жаль. Тебя да, а его – совсем нет.

– Чем же он тебя так обидел? – спросил Политов, принявшись нарезать лимон и раскладывать его дольки на маленькой тарелочке.

– Паршивый был человек! – убедительно воскликнул Ланц и принялся открывать бутылку своим карманным перочинным ножом. Заметив это, Политов начал расставлять стаканы, а Ланц продолжил:

– Знаешь, нехороший человек он был. А мне, Иван, уж можно верить! Я таких, как он, проходимцев на своём пути столько встречал, что в их распознавании могу фору самому чёрту дать, который этих самых пройдох у себя и держит.

Справившись с бутылкой, Ланц отложил мундштук в пепельницу, разлил коньяк по стаканам и, взяв один в руку, а второй поставив перед сидящим на другом табурете Политовым, сказал:

– А собственно, чёрт с ним, с этим Жигиным! Туда ему и дорога, и суд у него теперь свой.

В этот момент Политова передёрнуло. Ему вдруг подумалось о судьбе своего бывшего начальника: а действительно – где он сейчас? На какой же суд его отправляет Ланц? И есть ли вообще этот суд? А если есть, то, быть может, его сейчас и судят. Да, вот именно сейчас, в данную минуту, когда они с Ланцем распивают коньяк, в этот самый миг решается вечная судьба Жигина. Как так может быть: одни сидят и пьют коньяк и даже не думают о своём будущем, а в это самое время решается вечная судьба другого. От этих мыслей Политову стало нехорошо, и он залпом выпил жидкость из своего стакана. Политову сразу стало легче, и он взял дольку лимона.

– Хорошо? – осведомился Ланц и сам же удовлетворительно констатировал. – Хорошо.

Он тоже выпил коньяк, словно водку, и, не закусывая, взяв бутылку, принялся рассматривать этикетку, а потом, как будто опомнившись, воскликнул:

– Так, постой, мы же не для этого с тобой собрались! Расскажи, да с подробностями, что там сегодня у вас приключилось?

Политов достал сигарету и закурил.

– Андрей, я же дал подпись. Протокол… Как я могу тебе рассказать?

Ланц махнул рукой и взялся за свой мундштук.

– Не придумывай, пожалуйся. Все когда-нибудь и где-нибудь дают подобные расписки и имеют дело с протоколами, однако и понимают, что это пустая формальность. Кроме того, ты рассказываешь мне, а не кому-нибудь ещё. К слову, не хотелось напоминать, но именно мне ты обязан тем, что стал таким важным свидетелем. Уж будь добр, Иван, оплати должок.

– Да уж, покорнейше благодарю, – нахмурился Политов.

– Ну, будет тебе упираться, – спокойно ответил Ланц и вновь разлил по стаканам коньяк.

Собственно, Политов и не собирался особенно упираться, а так, только от усталости хотел покапризничать, но, сделав ещё один глоток коньяка, расслабился и повёл свой рассказ, из которого часть событий нам уже известна.

***

Политову почему-то не очень хорошо запомнились первые минуты после того, как он покинул кабинет Жигина. До этого ему казалось, что всё было вроде бы как ясно и понятно, но как только он захлопнул за собой кабинетную дверь и направился к телефону в приёмной, рассудок его словно бы помутился, и в памяти это время отложилось весьма тускло и бестолково.

Из приёмной Иван Александрович совершил несколько необходимых в таких случаях телефонных звонков и преспокойно расположился в ожидании в своём кабинете. А ждать пришлось совсем не долго: словно бы по ловкому движению фокусника в приёмной начали появляться люди, а вместе с ними постепенно начал нарастать и гул, складывающийся из множества преимущественно мужских голосов.

Политов внимательно следил за прибывающей публикой, которая, как это бывает со всякой публикой в такие трагические и непонятные моменты, бегала, мельтешила, выражала всяческое нетерпение, заходила в кабинет Жигина, а потом покидала его в ещё большем беспокойстве. От этого всего могло сложиться впечатление, что в воздухе повисло такое количество паники и растерянности, что вся атмосфера стала трепетать и раскачиваться, как на терпящем бедствие окаянном корабле.

Большую часть людей, которые стянулись сюда при известии о катастрофе, Политов знал. А если и не был знаком лично, то по крайней мере приблизительно представлял, кто и какую область из них представляет. В основном это были сотрудники внутренней безопасности министерства: бывшие военные, все аккуратно стриженные, выглаженные и подтянутые согласно уставу, что, между прочим, делало их весьма трудно различимыми между собой и мешало их опознанию. Другие же люди были повыше рангом – из руководства. Рядовых сотрудников Иван Александрович среди них не заметил. Даже секретаря и Марину не пропустили к своим рабочим местам.

Далее в приёмной показались медики. Они приехали довольно скоро и быстро пробежали через приёмную в своих голубых костюмах и с объёмистыми чемоданчиками в руках. Но что больше всего в этом действе поражало Политова, так это то, что на него практически никто не обращал никакого внимания. Он сидел себе совершенно спокойно в своём кабинете, и абсолютно никому даже не приходило в голову подойти да расспросить его о том, что именно тут произошло.

А волнение меж тем нарастало ещё. До Политова начали доноситься чьи-то женские возгласы из коридора, они были слышны, когда ненадолго туда открывалась дверь. Кажется, у кого-то случилась истерика. Наверно, это приехала жена погибшего.

Сомнений быть не могло – новость о самоубийстве мгновенно прокатилась по всему учреждению и выкатилась с успехом наружу, что, разумеется, привело к увеличению потока служащих, желающих поглядеть и поучаствовать в этом из ряда вон выходящем событии.

Но тут для Ивана Александровича наблюдение прекратилось, потому что кто-то подошёл к его кабинету и аккуратно притворил дверь. Политов остался один и теперь уж в совершенной изоляции. Тогда от нечего делать Иван Александрович поднялся со своего места и прошёлся по кабинету. Потом он выглянул в окно и зачем-то осмотрелся, словно желая найти что-то новое в кабинете Но ничего не найдя, уселся обратно и задумался.

На улице всё так же продолжал моросить дождик, а серое солнце по-прежнему странным взором своим глядело через стекло в кабинет, скрадывая у предметов все краски. Политов, устремив свои невидящие глаза в одну точку, прислушался к дождю, и какие-то нелепые мысли побежали в его голове. Он пытался их собрать, но это у него не получалось. Политов сидел в каком-то оцепенении и никак не мог сообразить, что ему следует делать и следует ли делать что-нибудь вообще, потому что отсутствие внимания к его персоне приводило его в некоторое замешательство и растерянность.

Оцепенение было разрушено с приходом двух весьма удивительных субъектов. Первый из них появился раньше второго, чем наделал больше шуму, чем вся предыдущая публика со всем своим беспокойством.

Этот первый ворвался в приёмную почему-то с грохотом, который услышал даже отгороженный дверью Политов. Он во всеуслышание прокричал звонким тенором:

– Так, ну ладно! Будем делать дело?!

Затем этот тип начал нетерпеливо что-то у кого-то выспрашивать и тараторить в ответ, а потом распахнул дверь в кабинет Политова и, почти впрыгнув вовнутрь, захлопнул её за собой.

– Ага! Иван Александрович! – воскликнул он, разглядывая Политова, а потом будто в умилении приподнял брови.

Политов невольно встал.

– А вы молоды, – зачем-то заметил вошедший господин. – Я думал, что таких молодых в помощники не берут. Даже удивительно, до чего быстро освежаются наши структуры.

Вошедший или, правильнее сказать, вломившийся господин был энергичным мужчиной лет сорока пяти, довольно плотного телосложения и низкого роста. Его круглое и бритое лицо было красно, словно он только что пробежал кросс, а на лбу проступали капельки пота. Его редкая и короткая чёлка, лежащая на влажном лбу, была также мокра, от чего распалась на множество отяжелевших сосулек. Маленький крючковатый нос жадно вбирал в себя воздух, как бы принюхиваясь, а жирные губы его улыбались. В общем, господин производил впечатление эдакого весёлого толстячка, собратьев которого без труда можно встретить в различных дешёвых питейных заведениях за просмотром футбольного матча с пивной кружкой в руках. Узел галстука под воротником был распущен, а тёмно-синий костюм на нём буквально расползался по швам, пытаясь скрыть толстую и неуклюжую фигурку своего хозяина.

– Позвольте представиться, – несколько поклонившись, начал толстяк. – Меня зовут Черешнев Антон Аркадьевич. Я следователь из Управления. Будем, так сказать, знакомы.

Толстяк протянул руку.

– Приятно, – флегматично ответил Политов и протянул руку в ответ. – А я уже было подумал, что меня тут совсем и не замечают, – мрачно добавил он.

– Ой, ну что вы! – замахал руками Черешнев. – Как такое может быть? Вовсе нет! Дело в том, что, благо, люди тут работают грамотные и понимают, что у таких свидетелей, как вы, первыми всю информацию должны выуживать не зеваки, а совсем другие сотрудники. И у меня к вам сразу один вопрос: мобильный телефон имеется?

– Да.

– Вы, я надеюсь, никуда не звонили за, – он взглянул на часы, – последний час?

– Нет.

– Превосходно! Тогда позвольте на время у вас его изъять, – вежливо попросил Черешнев, протягивая к Политову свою пухлую руку.

Иван Александрович поднял со стола мобильный аппарат и подал его следователю. Тот проворно схватил его и, выбежав в приёмную, отдал его какому-то человеку в штатском.

– Ну-с, теперь полный порядок, – дружелюбно пояснил вернувшийся Черешнев.

– Наверно, необходимо рассказать, как всё случилось? – начал было Политов.

– Нет, нет! – запротестовал Черешнев. – Не мне! Сейчас прибудет старший, ему-то вы всё и доложите. А я приехал сюда, так сказать, вперёд, чтобы порядок был. Да вы садитесь, не волнуйтесь!

Действительно, Политов ещё продолжал стоять и из такого положения вести диалог со следователем.

– Я не волнуюсь, – опустившись в своё кресло, ответил он.

«Старшего», как назвал его дружелюбный Черешнев, ждать пришлось сравнительно недолго. Произошло это так.

Оказавшись в кабинете раньше своего начальника, этот Антон Аркадьевич первым делом, словно охраняя Политова, чтобы тот не сбежал, принялся активно и молча ходить по кабинету из угла в угол с заложенными за спину руками. Казалось, что этот упитанный человек просто-таки совсем не умеет сидеть на одном месте, а внутри него помещён какой-то беспокойный моторчик, который почти физически заставляет своего хозяина шевелиться. Таким маятником Черешнев проходил четверть часа, пока в один из моментов, когда он, если следовать терминологии о маятниках, «отклонился» в сторону, на пороге кабинета перед Политовым вдруг бесшумно возник человек. Политов быстро поднял на него глаза.

– Шоныш Игорь Андреевич, – сухо представился мужчина и сделал шаг в кабинет. – Я старший следователь по особо важным делам, – продолжал мужчина ровным безликим голосом, держа в руках чёрный кожаный портфель для бумаг.

Политов невольно вновь встал и представился в ответ.

– Я знаю, кто вы, – спокойно ответил Шоныш и осмотрел кабинет.

– О, Игорь Андреевич! – обернувшись, радушно воскликнул Черешнев. – А мы вас ждём, ждём!

– Антон, открой, пожалуйста, окно, – без приветствия обратился Шоныш к Черешневу и, уже смотря на Политова, спросил, указывая на свободный стол Марины: – Вы не против, если я расположусь здесь?

– Пожалуйста, – согласился Политов и с большим любопытством упёрся взглядом в нового следователя. Это был аккуратный седовласый мужчина, почти что преклонного возраста, высокий и худой. Лицо его было бледное с желтизной, слегка осунувшееся, но в то же время суровое, хранящее на себе налёт тяжело прожитых лет. Морщины, которые явно имели большую глубину, чем следует в его возрасте, располагались на лице согласно каким-то причудливым законам геометрии: горизонтальные морщины на высоком лбу лежали параллельно выступавшим вперёд надбровным дугам, а морщины на самом лице имели точную перпендикулярность морщинам на лбу. Его глаза – узкие, чёрные и колючие – сидели глубоко в потемневших глазницах вблизи носа, который, в свою очередь, был высок, мясист и чуть расширялся к кончику. От этого всего его физиономия принимала вид диковинной и озлобленной крысиной мордочки. К этому следует добавить белоснежные бакенбарды, тянущиеся от висков к тонким и вжатым губам, а также рыхлый подбородок, плавно перетекающий в шею.

На Шоныше был надет серый длиннополый плащ, из-под которого выглядывал в тон плащу костюм. На шее красивым узлом был повязан чёрный галстук, поддерживающий ворот хорошо выглаженной белой рубашки.

Политову вошедший человек с первых своих слов не понравился и даже вызвал в нём чувство, похожее на ощущение грозящей опасности. Со стороны ничего удивительного в этом Шоныше вроде бы не наблюдалось, а даже наоборот – выглядел он весьма обыкновенно и серо, как средний человек, которого можно в любую минуту встретить в такую погоду на улице, однако Политов ощутил в себе некое волнение и даже робость от присутствия поблизости этого субъекта.

– Теперь-то лучше, – медленно и удовлетворённо заметил Шоныш, когда Черешнев, резво подскочив к окну, открыл его.

Кабинет сразу наполнился погодной сыростью, и по воздуху начали разбегаться струйки свежего, но прохладного осеннего воздуха.

Шоныш снял с себя плащ и аккуратно повесил его на стоявшую в углу вешалку.

– Не люблю, когда в помещениях душно, – пояснил он, открыв свой портфель, и принялся выкладывать на Маринин стол прозрачные папки с бумагами. – В кабинетах воздух спёртый, а здоровье не вернуть. Позволите? – указал он на документы, оставленные в большом множестве на столе.

– Да, конечно, – Политов привстал, чтобы освободить рабочее место, но Шоныш остановил его.

– Не утруждайтесь, я сам.

Старший следователь бережно сложил все лежащие на столе бумаги в стопку и тяжело перенёс их на соседний стул. После чего он сел за стол сам и вздохнул:

– Так вот… Да, Антон, ещё тебя попрошу, – подняв вверх голову и прищурившись, монотонно вымолвил Шоныш. – Включи, пожалуйста, свет.

– Сейчас, – исполнительно ответил тот.

– Зрение тоже, – добавил Шоныш как бы в задумчивости, рассматривая свои бумаги.

Черешнев исполнил просьбу и зажёг лампы. Вместе с этим светом и ещё со стылым и ленивым голосом Шоныша на кабинет сразу обрушилась какая-то жёлтая тоска и скука. В искусственном освещении, когда оно загорается раньше, чем за окном успевают проступить первые сумерки, всегда есть нечто болезненное и лживое. В такие минуты солнце, показывая своё явное превосходство и как бы насмехаясь над людьми, начинает светить за окном пусть бледным, но более живым и естественным светом, тем самым обличая ничтожность и жалкость всех человеческих попыток создания искусственных светил.

– Спасибо, Антон, – поблагодарил старший следователь. На минуту в кабинете наступила тишина, было только слышно, как сопит своим носом Черешнев, и как шипит дождь за окном.

– Иван Александрович, – официальным тоном вдруг обратился Шоныш к Политову, когда из всех своих бумаг он извлёк какой-то исписанный бланк и его в одиночестве положил перед собой. – Как я понимаю, вы являетесь главным свидетелем по делу о том, что произошло сегодня в стенах этой организации. Ведь вы наши труп?

Он посмотрел на Черешнева, и тот утвердительно закивал головой.

Политов промолчал.

– Поэтому мне следует задать вам несколько вопросов о том, что происходило до того, как приключилось это несчастие. Но давайте сначала вы расскажете мне как можно подробнее, останавливаясь на деталях, что предшествовало трагедии. Мой коллега кое-что запишет, – в это время Черешнев достал откуда-то шариковую ручку и какой-то бланк, который разместил на пластиковой подставке с держателем, – но главные показания вы дадите завтра уже в Управлении. Вам позже выпишут повестку. Сейчас же мы с вами проведём своего рода репетицию.

Шоныш говорил это таким голосом, что можно было подумать, что каждое слово ему даётся с трудом, однако это мнение было ошибочно. Те, кто знал этого человека давно, без труда смогли бы определить, что вся ситуация Шоныша начинает почему-то интересовать всё больше и больше. И чем медленнее и отрывистей он выговаривает слова, тем внимательнее следит за всем происходящим.

Политов утвердительно кивнул и уже хотел было начать своё повествование, как его перебили.

– И ещё. Мне сказали, что вы хотели выйти покурить? Верно? – осведомился Шоныш.

Политов удивился такому вопросу и кивнул головой.

– Да, действительно, я хотел выйти покурить, – подтвердил он, при этом сообразив, что об этом его желании могла сообщить только Марина.

– Так давайте, чтобы вас не стеснять, и чтобы вам не отвлекаться, – закуривайте тут. Я думаю, никого это не побеспокоит. Окно открыто. Прошу только – на меня не дымите, пожалуйста, – Шоныш попытался улыбнуться. – А пепельницу сделаем…

– Да вот хотя бы из этой коробочки, – подхватил дружелюбно Черешнев, и, подойдя к столу, он вынул из карандашной точилки отсек для стружек и подал его Политову. Иван Александрович взял его и потянулся к сигаретам, лежащим во внутреннем кармане пиджака. Он действительно очень хотел курить.

– Что-то не так? – внимательно разглядывая Политова, осведомился вдруг Шоныш. Тут он заметил, что по лицу свидетеля, который полез во внутренний карман своего пиджака, внезапно, за какую-то долю секунды, не больше, пронеслась тень сильного удивления. Словно его что-то неожиданно укололо, и от чего не только лицо его, но и вся осанка на миг изменилась.

– Нет. Ничего, – ответил Политов и, солгав, достал сигареты, чиркнул зажигалкой и закурил.

А дело было вот в чём. Когда Иван Александрович запустил свою руку в карман, то с изумлением нащупал там нечто такое, чего он никак не ожидал найти. Он даже хотел вынуть незнакомый предмет наружу, чтобы рассмотреть его как следует, но успел сообразить, что там лежит, и достал только сигареты. Незнакомым предметном было перо, которое Политов неизвестно зачем вынул из руки мертвого Жигина и присвоил, а теперь на время совсем позабыл о нём.

– Можно начинать, – предложил Шоныш. – Только для начала я задам вам несколько коротких вопросов: Давно ли вы здесь служите?

– Чуть больше месяца.

– Хорошо. Как вы сюда поступили?

– По рекомендации.

– Чьей?

– Одного моего приятеля. Андрея Ланца.

– Он сам вас рекомендовал Жигину?

– Да.

– Хорошо. Нравится вам ваша служба?

Политов неопределённо покачал головой.

– В каком часу всё произошло? – продолжал следователь.

– Утром. Часа полтора назад.

– Это значит, – взглянув на часы, сказал Шоныш, – где-то в половине десятого, верно?

– Да, наверное, так.

– Что ж, хорошо. Расскажите, как всё было. Начните с самого начала. Даже не с сегодняшнего дня, а, быть может, со вчерашнего что-то заметили или раньше. Хорошо?

– Хорошо, – ответил Политов и повёл своё повествование.

Он старался излагать всё уверенно и хладнокровно, как если бы он был искусным механизмом. Дескать, что видел, то и говорю, не примешивая своих впечатлений и других субъективных толкований о произошедшем. Правда, Иван Александрович всё же опустил некоторые лично для него лишние подробности. Так он почему-то не посчитал нужным сообщать следователям о странном письме, пришедшем Жигину незадолго до его самоубийства, и, конечно, он ни словом не обмолвился о том, что забрал с собой золотое перо, когда его начальник был уже мёртв.

Шоныш слушал свидетеля внимательно и только изредка, будто сверяясь с чем-то, поглядывал на лист бумаги перед собой. Иногда он перебивал Политов и вставлял какой-нибудь уточняющий вопрос. Иван Александрович охотно отвечал и на него, но опять-таки сухо, хоть и довольно ясно. Черешнев, который расположился на стуле, быстро записывал его ответы на лист. Когда Иван Александрович закончил свой рассказ, прошло по меньшей мере, часа два. Он совсем не заметил, как пролетело время, и с удивлением обнаружил в коробочке для карандашных стружек пять докуренных им сигарет.

– Вы очень хорошо излагаете, Иван Александрович, – заключил старший следователь. – С вами работать, как со свидетелем, истинное удовольствие. Позвольте только ещё кое-что уточнить.

– Да, пожалуйста.

– Вы долго пробыли в кабинете погибшего, когда обнаружили его тело?

– Нет, я почти сразу вышел.

– Хорошо, – Шоныш посмотрел на Черешнева, и тот сделал пометку на своём листе.

– А вы заметили что-нибудь необычное?

– Нет. Впрочем, что именно?

– Не обратили внимания, что лежало на столе?

– Там лежал, по-моему, какой-то лист.

– А кроме него? Пепельницу не заметили?

– Да. Кажется, заметил.

– Вы не смотрели, что там находилось?

– Нет, конечно. У меня нет привычки заглядывать в пепельницы.

– Ясно. Ещё вопрос: вы ничего не брали из кабинета, может быть, мелочь какую?

– Нет, конечно, ничего, – ответил Политов, но губы его дрогнули.

– Вы не заметили, что у погибшего левая рука была как будто вытянута вперёд и что-то сжимала?

– Вполне возможно, – несколько взволновавшись, ответил Политов. – Но я на это не обратил внимания. Я там пробыл совсем недолго.

– Иными словами, не заметили?

– Говорю же – нет.

– Благодарю, Иван Александрович, – заключил Шоныш и потёр руки. – И последний вопрос: не знаете ли вы, отдавал ли Евгений Павлович в последние три дня каких-либо распоряжений? Предположим, распоряжений на будущее, если его не станет, или же каких-либо долговременных?

– Кажется, нет. А должен был?

– Есть такая мысль.

– Нет, я не знаю.

– Хм, ну что ж. В целом, я закончил. Антон, ты тогда всё оформи до конца. Пусть подпишется, выдай повестку и закругляйся.

Шоныш поднялся, а за ним невольно поднялись и все остальные.

Он отдал свой лист, который лежал всё это время перед ним, Черешневу и принялся складывать свои бумаги обратно в портфель. Потом он снял с вешалки плащ и, перекинув его через руку, попрощался:

– Всего вам доброго.

– До завтра, – ответил Политов.

– Нет, – Шоныш медленно заводил головой. – Далее вести это дело буду уже не я.

Когда в кабинете остались только Черешнев и Политов, последний спросил:

– А что же тогда он приезжал, если дело не его? – и мотнул головой в дверной проём.

– Он старший следователь, – не поняв вопроса, отвечал Черешнев и вновь продолжил прерванную допросом свою бурную деятельность, сопровождаемую энергией и шумом.

Несмотря на данные указания о «закруглении», Политов освободился довольно поздно. Выйдя из Минкомпресса на улицу, где уже давно сгустились вечерние сумерки, он первым делом направился к магазину, чтобы купить сигарет. Свои давно уже кончились, а курить хотелось нестерпимо. Осознание того, что с ним произошло за истекший день, нагнало Политова только тогда, когда он встал возле спуска в подземку и закурил. До этого момента ему казалось, что всё происходящее к нему не относится. Словно бы это был сон, в котором он хоть и присутствовал, но видел большую часть со стороны. Только сейчас Иван Александрович ощутил, в каком он был всё это время напряжении, и как он теперь устал. От этого понимания по телу Политова прокатился болезненный озноб, и руки его задрожали. Он одиноко стоял под дождём и в беспокойстве вспоминал свой допрос, то, о чём он рассказывал следствию, а главное – что он утаил, как отвечал на вопросы и прочие подробности. Затем Политов зажмурился и как бы невольно потянулся к перу, лежавшему у него в кармане пиджака. Несмотря на всю тревогу, которая пришла на смену внешнему спокойствию и длительному напряжению, ему сейчас стало интересно, ради чего он так сегодня рисковал. Ведь за всё время он даже не успел рассмотреть перо как следует. Да и теперь он почему-то не смел достать его, а только ощущал в кармане его тяжесть, гладкий рельеф корпуса и приятную прохладу.

Докурив, Иван Александрович нервным движением откинул окурок в сторону мусорной урны и быстро начал спускаться вниз, в метро.

Домой он возвращался подавленный, разбитый и задумчивый. А между тем это были ещё не все приключения, выпавшие на его долю в тот день. С ним произошёл ещё один инцидент, глубоко потрясший его, но, очевидно, желающий показаться ему с первого взгляда пустой случайностью.

Тут надо сказать, что дорога, ведущая непосредственно от троллейбусной остановки до дома Политова, пролегала напрямик, пересекая густо засаженный деревьями и тускло освещённый в ночные часы бульвар. В позднее время, как правило, он был пуст и безлюден, чем и отличался, по мнению Ивана Александровича, в лучшую сторону в смысле безопасности и надёжности от других возможных маршрутов. А кто-кто, а уж Политов разбирался в этих понятиях, и, как всякий добропорядочный горожанин и домосед, являлся весьма осторожным, если не сказать робким, человеком в отношение городских прогулок в пору, когда бледная луна уже успевала взойти на ночной небосклон.

Политов сошёл с троллейбуса, обогнул его и быстрым шагом направился известным ему путём через бульвар. Впереди ему ещё необходимо было преодолеть одну проезжую дорогу, чтобы оказаться у входа в свой тёмный и глухой двор.

Он шёл скоро и не осматривался по сторонам. Его сейчас занимали мысли лишь о том, как быстрее добраться до своей квартиры. С неба так же моросил дождь, было сыро, и становилось зябко.

Миновав засыпанный листьями бульвар, Политов подступил к дороге, где по привычке взглянул вправо, чтобы убедиться, что путь свободен от автомобилей, и перешагнул через низенькую ограду на проезжую часть.

Тут, наверно, Ивану Александровичу следовало бы взглянуть ещё и налево, чтобы обезопасить себя окончательно, но привычка сработала безотказно, – дорога была с односторонним движением, а предчувствия угрозы с другой стороны не возникло.

Как только Политов вступил на асфальт и сделал самый первый шаг, как слева что-то взревело, и его окатило ярким светом. Он, машинально уклоняясь, даже не задумываясь над тем, что происходит, каким-то лихорадочным прыжком отскочил назад. Там ему под ноги попалась та самая низенькая ограда, которую он только что перешагивал, и он повалился на спину, на сырую и пахнущую прелой листвой землю.

Дико блуждая испуганными глазами, Политов приподнялся на локтях и увидел, что в том месте, где он только что хотел перейти дорогу, остановился чёрный седан. Водителя он разглядеть не смог, но почему-то Иван Александрович почувствовал в своей груди какой-то беспричинный страх.

Резким движением он приподнялся и встал, не сводя взгляда с автомобиля. Тот не двигался и, оставаясь на месте, тихо и мягко урчал своим мощным мотором. Так прошло несколько секунд, пока машина вновь не взревела и, круто развернувшись, покатила налево вдоль бульвара.

Политова обуял какой-то глупый и совсем неясный леденящий ужас. Обхватив двумя руками свою сумку и прижав её к груди, он вновь перепрыгнул через ограду и опрометью бросился домой.

***

– Да-а, – протянул Ланц и потёр висок, когда рассказ был окончен. – История, брат. Но с другой стороны, чего ты так распереживался? Я, например, не вижу тут ничего особенного.

Он собрал два стакана вместе и, вновь наполнив их коньяком, расставил их обратно.

– А я вижу, – нахмурившись, ответил Политов.

От Ланца, как и от следствия, он, разумеется, скрыл тот факт, что завладел пером своего начальника.

– Положим, с автомобилем случайность, – продолжал Ланц. – Да, быть может, он не заметил знак и поехал не туда или был пьян, что скорее всего. А потом остановился и посмотрел – всё ли с тобой в порядке, да и поехал. А?

– Ещё Шоныш, – задумчиво добавил Политов.

– А что Шоныш? – поднимая стакан с намёком, что пора бы и выпить, спросил Ланц.