Текст книги "Лжедмитрий. Царская плаха"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lzhedmitriy-carskaya-plaha-169906.jpg)
Автор книги: Александр Тамоников
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 4
Юрий Отрепьев жил на Москве уже больше трех лет. За это время он получил хорошее образование. Его обучением занимались дьяк Ефимьев и дед Замятня.
По рекомендации Федора Никитича Юрий поступил на службу к его брату Михаилу. Он быстро завоевал расположение к себе Романовых, пользовался честью и у кабардинского князя, московского воеводы и боярина Бориса Камбулатовича Черкасского. Его познания, полученные в результате учебы, и каллиграфический почерк, которым владел Юрий, выводили его из разряда обычных слуг. Он, скорее, был доверенным лицом Романовых и Черкасского.
Отрепьев понимал, что Федор Никитич, племянник царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного, является возможным претендентом на царский престол. Он знал и о тайном соперничестве боярина Романова и Бориса Годунова, о борьбе за власть в случае смерти царя Федора Ивановича. Юрий старался как можно лучше нести свою службу. Вельможи видели это, доверяли Отрепьеву тайные дела.
Декабрьским вечером Михаил Никитич велел позвать к себе Отрепьева.
Тот уже перешел жить из дома дьяка Ефимьева на подворье Романовых, тут же предстал перед окольничим.
– Слушаю, боярин!
На тот период Михаил Никитич не был боярином, этот титул он получил позже, в следующем году, но не имел ничего против подобного обращения к себе.
Он достал свиток, скрепленный печатью.
– Юрий, ты знаешь, где живет боярин Яковлев?
– Афанасий Андреевич?
– Он.
– Знаю.
– Надо отнести ему этот свиток. В нем то, что кроме боярина Яковлева не должен знать никто. Постарайся зайти на подворье так, чтобы тебя не заметили люди Годунова.
– Это можно сделать, если меня будут ждать на подворье и откроют потайные двери.
– Верно. Тебя впустят через задние ворота.
– Свиток передать лично боярину Яковлеву?
– Да, непременно ему. Если же по пути кто-то попытается остановить тебя, то письмо следует уничтожить.
– Да, боярин.
– Надо бы послать с тобой охрану, но это вызовет подозрения.
– Я пойду один.
– Хорошо. Ответа ждать не надо. Передашь свиток и обратно. Если сам Яковлев не задержит.
– Все понял, боярин.
– Тогда с Богом, Юрий!
Мороз крепчал. Отрепьев шел по улицам, кутаясь в тулуп, не забывал осматриваться, потому и заметил, что почти от подворья Романовых за ним следует какой-то мужик. Случайностью это быть не могло. Юрий дважды уходил в проулки, выбирался на соседние улицы, мужик не отставал.
«Это что еще за напасть, – подумал Отрепьев. – Слежка людей Годунова? Или Михаил Никитич послал за мной соглядатая, желая убедиться в том, что я честно исполняю его данное поручение? Такое тоже может быть.
Надо с этим что-то делать. Если мужик от Годунова, то придется отвадить его, коли же Михаила Никитича, то показать, что я несу службу как следует».
Он завернул в проулок, встал, вынул из-за пояса нож, ждал появления мужика и вдруг услышал знакомый голос:
– Не балуй, Юшка, да ножичек-то спрячь!
– Андрюша? – крайне изумился Отрепьев.
– Он самый. – В проулок вошел улыбающийся Холодов. – Здорово, Юшка!
– Откуда ты взялся, Андрюша?
Холодов подошел к Отрепьеву, обнял его.
– Да с князем я своим на Москве. Решил тебя повидать, прознал, что ты у Романовых обретаешься, ну и дождался, покуда выйдешь. А ты молодец, заметил. Давно ли?
– Так от самого подворья.
– Молодец, – повторил Холодов. – Как жизнь, Юшка?
– Ничего, слава богу, жить можно.
– А куда сейчас направляешься, коли не секрет?
– Секрет, Андрюша. Ты уж извиняй, сказать не могу.
– Ну и ладно.
Отрепьев внимательно посмотрел на Холодова.
– Нет, Андрюша, не для того ты шел за мной, чтобы повидаться. Мог окликнуть еще на Варварке, да и к Романовым прийти.
– Твоя правда. Я не только встретиться с тобой хотел, но и поговорить, да только так, чтобы никто не знал.
– Говори, я слушаю!
– Добро! Слушай. То, что ты устроился на службу к Романовым, хорошо, но опасно.
– В чем опасность?
– Ты слыхал, что царь Федор Иванович сильно заболел?
– Слыхал. И что?
– А то, что теперь начнется настоящая война за престол. Годунов убрал со своего пути всех, кто мог бы помешать ему встать во главе государства, кроме Романовых. Пока он их не трогает, опасается, а вот когда завладеет троном через сестру свою, примется за них, сделает это, как всегда, расчетливо, хитро.
– Зачем ему браться за Романовых, будучи царем?
– Затем, Юшка, чтобы на Руси вообще не осталось никого, кто мог бы оспорить его право на трон, в зародыше искоренить угрозу и возможные заговоры. Разделается Годунов с Романовыми жестко, примерно, покажет, что не потерпит никаких посягательств на престол, занятый им. Ты человек Михаила Никитича, да и боярина Черкасского…
Отрепьев прервал Холодова:
– Откуда знаешь?
– Я много чего про тебя знаю. Ты дослушай, потом спрашивать будешь.
– Лады, продолжай.
– Ты в этой сваре можешь головы лишиться. А кое-кому из влиятельных вельмож этого очень не хочется.
– Кому же?
– Не могу сказать, права не имею. Но знай, что за тобой уже сейчас стоят люди, имеющие в отношении тебя очень серьезные соображения.
– Ничего не понимаю. Что за люди? Какие соображения?
– Люди влиятельные. Коли их замыслы сбудутся, то ты, Юшка, взлетишь так высоко, что сейчас и представить себе не можешь. А посему будь осторожен. Службу справляй как следует, все одно от нее покуда никуда не деться, а вот когда запахнет жареным, на рожон не лезь.
– Теперь я понял, Андрюша. Те влиятельные люди, что строят насчет меня свои соображения, приставили ко мне тебя. Они сделали это еще в Галиче. Не случайно ты встретился со мной там.
– Ну если быть до конца честным, то раньше, еще на Москве, когда я увидел тебя с матушкой, идущей к стрелецкому голове. Но верь, привязанность у меня к тебе не по службе, а по душе. Я считаю тебя своим другом, надеюсь, ты относишься ко мне так же.
– Наверное, после таких признаний я должен погнать тебя, все рассказать Михаилу Никитичу, но нет во мне зла.
– Это потому, что мы друзья.
– Теперь ты постоянно будешь приглядывать за мной?
– Придется, Юшка, дабы чего худого с тобой не приключилось. Но ты этого больше не заметишь. Сегодня я сам дал тебе возможность увидеть слежку. О встрече нашей не надо никому говорить. Для тебя же лучше.
– А коли я захочу увидеть тебя, как это сделать?
– Когда придет нужда, я сам тебя найду. Ладно, Юшка, тебе пора. Мы и так задержались. Ступай. Рад был видеть тебя.
– Я тоже.
Холодов повернулся и скрылся за аркой.
Юшка продолжил путь к подворью боярина Яковлева, испытывая весьма противоречивые чувства.
«За мной стоят люди, у них какие-то замыслы. Если все получится, то быть мне на такой высоте, о которой сегодня и мечтать нельзя. Андрюша присматривает за мной больше трех лет.
Кто эти люди? Почему именно я им понадобился, причем сильно? Не зря же они такую кашу с Андрюшей заварили. Господи! – Отрепьев перекрестился. – Что ждет меня впереди? Обещанные высоты или плаха?»
Так, за раздумьями, однако не забывая осматриваться, Отрепьев дошел до подворья Яковлева.
У открытой калитки рядом с задними воротами стоял стражник.
– Я от Михаила Никитича. Боярин Яковлев должен знать обо мне.
– Покажи, что несешь.
– А вот это не твое дело.
– Покажи, – настаивал стражник, – а то не пущу.
Юшке пришлось доставать свиток.
– Проходи и пожди, пока закрою калитку.
Стражник проводил Отрепьева в дом.
В большой зале на деревянном стуле с высокой спинкой сидел боярин.
– Позволь войти? – спросил Отрепьев от дверей.
– Входи! Давай, что принес.
Юрий передал боярину свиток и спросил:
– Я могу идти?
– Погоди, сядь на лавку да сними тулуп, тепло здесь.
– Ничего, жар костей не ломит. – Отрепьев присел на лавку.
Яковлев осмотрел печать, сорвал ее, развернул свиток, прочитал письмо, поднялся.
Встал и Отрепьев.
– Тебя Юрием звать?
– Да, боярин. Отрепьев я.
– Слыхал. Михаилу Никитичу передай, что опасения, которые проявляет Михаил Никитич, не напрасны. Но что-либо предпринимать рано. Запомнил?
– Запомнил, передам слово в слово.
– Ты как шел сюда, подозрительных личностей не приметил?
– Нет. – О встрече с Холодовым Отрепьев предпочел умолчать.
Это не касалось боярина.
– Ступай сейчас же обратно и передай мои слова Михаилу Никитичу.
Через полчаса Юрий уже был на подворье Романовых.
Михаил Никитич ждал его.
– Ну и как?
– Сделал, как велено.
– Что просил передать Афанасий Андреевич?
Отрепьев повторил слова Яковлева.
– Ясно. Хорошо, теперь отдыхай, да о прогулке этой забудь.
– Уже забыл, Михайло Никитич.
– Завтра потребуется написать письмо одному вельможе, будь у меня после утренней трапезы.
– Слушаюсь.
– Иди!
В это же время Борис Годунов дожидался сестру.
– Как дела с Федором? – спросил он при ее появлении.
– Плохо, Борис. Федор на глазах тает. Не одолеть ему эту хворь.
– Что доктора говорят?
– А что они могу сказать? Делают, что возможно.
– О завещании Федор речь вел?
– Я спросила его об этом. «Завещание не нужно. Ты законная наследница», – ответил он.
– Это хорошо, правильно.
– Правильно-то, правильно, Боря, да вот только Федор повелел боярину Романову завтра прийти к нему.
Тень тревоги побежала по лицу Годунова.
– Зачем?
– Не объяснил.
– Ирина, идем-ка к царю.
– Он слишком слаб. Доктора дали ему какое-то снадобье, чтобы боль не мучила.
– Ничего. Потерпит. Дело слишком серьезное. Ты хочешь, чтобы все сорвалось в последний момент?
– Признаюсь, Борис, мне уже все равно, устала я.
– И от чего же ты, царица, устала?
– От тягот этих, от всего. Душит меня дворец, как темница. Может, ты без меня пройдешь к нему?
– Чтобы челядь завтра же разнесла по всей Москве, что Борис Годунов о чем-то пытал больного царя? Нет, пойдем вместе.
Ирина привыкла во всем подчиняться брату.
Царица и Годунов прошли в опочивальню царя.
Федор Иванович лежал на постели, повернул голову.
– Ирина, ты?
– Я, Федор, с братом.
– А я только засыпать начал. Что-то случилось?
Вперед вышел Годунов.
– Прости, государь, но дело неотложное.
– Ну что ж, раз неотложное, давай, Борис Федорович, говори. Может, в последний раз и видимся.
– Ну что ты, государь.
– Нет, Борис Федорович, чую, что смерть рядом. Все мы в руках Господа. Зачем пришли-то?
– Болезнь пройдет, – сказал Годунов, – но о престолонаследии надо подумать уже сейчас.
– Мы с Ириной о том говорили. Она пожелала после смерти моей постричься в монахини. А посему думаю, что престол должен занять Федор Никитич Романов. Но после того, как Ирина благословит его царствование. Завтра, если силы будут, предложу ему принять трон.
Годунов присел на стул возле кровати и проговорил:
– Воля государя – закон. Но что станет с твоей женой, со мной, с верными людьми, которые служили тебе верой и правдой, если на царство взойдет Федор Романов?
– О чем ты, Борис Федорович?
– Буду прям, государь. Ты, конечно, правитель великой державы, но никто, кроме меня, не знает, чем и как живет государство. Согласись, ведь это я принимал главные решения твоим именем с момента, как ты стал царем.
– Согласен, но не могу понять, к чему ты клонишь. Что может произойти с тобой, верными людьми, тем более с Ириной?
– А то, что Романовы изведут всех нас. Стоит только Ирине во исполнение твоей воли, о которой завтра узнает Федор Романов, благословить его на царство, и она тут же угодит в монастырь, но уже не по своей воле. Меня же с семьей в лучшем случае ждет опала и ссылка, в худшем – темница, из которой дороги нет. Верных тебе вельмож Романовы тоже не пощадят. Обдерут до нитки да выбросят за ненадобностью. Гнева Божьего, Федор Иванович, не боишься?
Царь побледнел и слабым голосом спросил:
– Что тебе надо, Борис Федорович?
– Я сделаю все, чтобы вылечить тебя, государь, соберу всех докторов, знахарей, мы справимся с болезнью. Только ты не бросай нас на произвол жестокой судьбы. Желаешь, чтобы Ирина постриглась в монахини, так и будет. Но не давай повода Романовым думать о престоле.
– Кто же тогда станет во главе государства, Борис Федорович?
– А это решит твоя прямая наследница, царица Ирина. Но после смерти твоей, а до нее, я уверен, далеко. Ну, а призовет Господь, что ж, тогда Ирина решит все по справедливости и закону.
– Это значит, что на престол взойдешь ты, Борис Федорович.
– Повторюсь, государь, царица сама решит, кому передать власть. Но прошу, не губи ты нас, не предлагай ничего Романовым.
– Ладно. Мне плохо, вызовите доктора.
Ирина бросилась из опочивальни.
Годунов нагнулся над смертельно бледным царем.
– Не губи, государь. При Ирине не говорил, один на один скажу. Отдашь трон Романовым, придется нам бежать. Но ненадолго. Я вернусь. Ты знаешь, за мной сила немалая. Не вводи страну в смуту. Ты же не хочешь, чтобы держава разбилась на мелкие куски, чтобы народ потом проклинал имя твое?
– Мне плохо, Борис Федорович.
– Ухожу! Но слова мои запомни.
Прибежал доктор, с ним царица.
– Пойдем отсюда, – сказал Годунов Ирине.
– Я должна быть с мужем, Борис.
– Ты должна ответить на несколько моих вопросов, а потом хоть всю ночь сиди с мужем. Иди за мной!
Они прошли в покои царицы.
– Что значит твое поведение, сестрица?
– О чем ты?
– Не понимаешь?
– Нет!
– Мне ты говорила об одном, а с Федором – о другом!
– Я не хотела доставлять ему боль, он все же мой супруг, отец нашей единственной дочери, умершей так рано.
– При чем здесь Феодосия?
– Она родилась вполне здоровой, но в скором времени стала хворой и скончалась во младенчестве.
– Ты на что намекаешь, Ирина? На то, что я имею отношение к смерти племянницы?
– Я ни на что не намекаю.
– Так, может, и царевича Дмитрия убили по моему приказу?
– Не знаю.
– Знаешь! Дмитрий погиб случайно. Но все это пустые разговоры. Завтра я останусь у себя на подворье, ты же должна присутствовать при разговоре Федора с Романовым. Но мне и дома будет известно каждое слово, произнесенное в опочивальне царя.
– Я сделаю, как ты хочешь, но после этого оставь меня в покое.
– Конечно, сестрица. Как только ты благословишь меня на царство, я оставлю тебя в покое.
– Ты никогда не думал, Борис, что твое стремление к власти может погубить тебя?
– Меня может погубить только чья-то глупость.
– Нет, брат, ты закончишь плохо.
– А вот это уже мои дела. Главное – начать, а каков будет конец, не столь важно. Спокойной ночи. Помни мои слова.
На следующее утро боярин Федор Никитич Романов был проведен в опочивальню царя.
Там, следуя наказу брата, находилась и царица Ирина.
Романов поздоровался, перекрестился на образа.
Царь Федор, почувствовавший себя немного лучше, предложил боярину присесть на стул, взглянул на жену и сказал:
– Ты бы вышла, Ирина.
– Ну уж нет! А коли тебе плохо станет? Помощь понадобится? Мне доктор оставил снадобья, объяснил, что делать. А Федор Никитич в это не посвящен. Ты уж извиняй, государь, но я тебя одного не оставлю.
Царь улыбнулся.
– Ладно, оставайся тут.
Ирина присела в дальнее кресло у оконца.
Царь повернулся к Романову и спросил:
– Как считаешь, Федор Никитич, после моей смерти кому Русью править?
– Ты не о том думаешь, государь. Выздоровеешь, поднимешься. Вопрос о престолонаследии ставить рано.
– А если Господу угодно прибрать меня?
– Все мы в Его руках. Коли так, то наследница – твоя супруга.
– Следует ли женщине?..
– Так ведь правила же Елена Глинская, жена Василия Третьего. И не хуже мужа. Да и в иностранных державах королевы не редкость. Но повторяю, не о том мы завели разговор.
– На мне кончается династия. Господь не дал наследника.
– Оставь пока этот вопрос, государь.
– Погоди. Ты имеешь право на престол. Тебя знают в народе, поддерживают бояре. Скажи, ведь думал о троне?
– Нет, государь, не думал. Грешно это при живом царе.
– Добро. Я услышал тебя. – Федор Иванович откинулся на подушку, лоб его покрылся испариной.
Царица тут как тут.
– Шел бы ты, боярин. Государю худо.
– Да, государыня, пойду. Скорейшего выздоровления тебе, царь. – Романов вышел из спальни.
Ирина приказала слугам вызвать доктора, сама же принялась смешивать снадобья, оставленные им для подобных случаев.
Снадобья, что сделала царица, и помощь доктора сняли жар. Федор Иванович задремал.
Ирина прошла в свои покои и очень удивилась, увидев брата, сидевшего там в кресле.
– Ты? А говорил, что у себя на подворье будешь.
– Я передумал.
– Злых языков не боишься?
– Я, Ирина, боюсь только крушения своих замыслов.
– Ты слышал разговор Федора с Романовым?
– Конечно.
– Доволен?
– Странное чувство, Ирина. И доволен, и нет.
– Чем же ты можешь быть недоволен? Федор не благословил Романова на царство, более того, тот сам отказался вести разговор об этом.
– Это-то и смущает. Другой схватился бы за свое право, дождался бы благословения, убедил бы умирающего царя в том, что именно он и есть законный претендент на трон, а Федор Романов даже не стал обсуждать этот вопрос. Почему?
Ирина присела в соседнее кресло.
– Чем ты сейчас недоволен, Борис?
– Тем, что не понимаю, почему Федор Никитич упустил, пожалуй, единственную возможность законно получить трон.
– Но ты же предупредил мужа, чтобы он не делал этого. Уверена, дойди дело до окончательного решения, он ничего не дал бы Романову.
– Не исключено. Но возможно и другое. Сейчас среди бояр у меня сильная поддержка. Патриарх Иов стоит за тебя. Вступать в конфликт, когда Федор еще жив, со стороны Романовых было бы опрометчиво. Федор Никитич понимает, что на данный момент он проиграет. А поражение для него равносильно смерти. Сейчас Романовым не под силу бороться со мной за престол. Они отступят, но не смирятся, станут накапливать силы, чтобы позже проявить себя. Но это будет потом. А теперь все идет как надо. Вопрос в том, сколько проживет царь. Думаю, недолго.
– Ты бы хоть при мне не говорил такие вещи, Борис.
– Ты еще заплачь. Хотя не надо, у тебя будет время для этого. Сегодня проведать царя собирается патриарх. Позже некоторые бояре. Патриарха не допустить ты не можешь, а вот бояр гони. Мол, не до вас царю. Как встанет на ноги, так и примет всех. О болезни не распространяйся.
– О разговоре Федора с патриархом тоже тебе доложить? Или ты, как и ночью, только сделаешь вид, что уехал из Кремля?
Годунов внимательно посмотрел на сестру.
– Ты, Ирина, тон этот оставь. Когда надо докладывать, я скажу, а что делать стану, тебя не касается. Если ты решила податься в монастырь, то обсуди этот вопрос с патриархом. Выпроси благословение и так, между прочим, скажи, что Федор Иванович в грамоте своей, написанной вчера, назначил его и меня своими душеприказчиками.
– Но Его Святейшество может затребовать грамоту.
– Ничего он требовать не будет. Поверит на слово. Потому как ты царица. Все, мне пора.
Царь Федор Иванович умер 7 января 1598 года, так и не оставив завещания. Тогда же на свет появилась та самая грамота, о которой ранее упоминал Годунов. В ней говорилось, что покойный царь не назвал имени преемника и назначил своими душеприказчиками патриарха и Бориса Годунова.
Во избежание бедствий междуцарствия патриарх повелел разослать по всем епархиям приказ целовать крест царице Ирине. Формально правление перешло к ней, но уже через неделю она объявила о решении постричься в монахини.
Это вызвало волнение в Москве. К Кремлю потянулся народ, стал требовать царицу. Ирина Федоровна вышла на Красное крыльцо и подтвердила свое намерение постричься. Борис Федорович объявил, что царица вправе сама определять свою судьбу. Покуда не решится вопрос с наследником престола, государством с благословения патриарха будет управлять он с боярами. Народ пошумел и разошелся. Январь – не время для долгого и бесполезного стояния у стен Кремля.
Федор Иванович был погребен в Архангельском соборе Московского Кремля. На девятый день после смерти мужа Ирина Федоровна удалилась в Новгородский монастырь и постриглась там, приняла имя инокини Александры.
Пришло время Годунову брать власть. Он сделал это с умом. Его сторонники собирали толпы. Народ слезно умолял Бориса не бросать детей своих и принять корону. Он вынужден был уступить, сам того не желал, но согласился занять трон.
9 февраля 1598 года, в день погребения Федора Ивановича, Ирина благословила брата на царство. 17-го числа того же месяца Земский собор единогласно избрал царем Бориса Годунова и принес ему присягу на верность.
Борис достиг поставленной цели, но с коронацией не спешил, внимательно следил за тем, как в народе воспринимают его избрание, кто из бояр выступает против, кто твердо встал на его сторону.
Венчание на царство состоялось лишь 1 сентября, в день наступления нового года по тогдашнему времени. Церемонию в Успенском соборе проводил патриарх Иов. Потом в Грановитой палате был дан пир в честь нового царя. Годунов приказал пригласить за столы не только представителей знати, но и купцов, городских старост, рядовых москвичей. Пиршество продолжалось десять дней.
Царь Борис повелел на год освободить население от уплаты налогов, объявил амнистию и обещал в течение пяти лет не применять смертную казнь. Он хотел угодить и знати, и простолюдинам, так как знал, что в народе его не любят, считают худородным, случайным человеком, хитростью и интригами пришедшим к власти.
Веселье омрачилось участившимися приступами подагры, которой болел Борис Годунов. Его все чаще мучили боли в суставах, в почках. Шотландский доктор Габриэль не смог определить причину заболевания, ограничивался применением снадобий, снимающих боль.
Борис терпел, не подавал вида, что болен. Торжества затмили собой подобные мероприятия при воцарении Федора Ивановича. Как было заведено на Руси, восшествие на престол нового царя сопровождалось раздачей щедрых милостей.
Празднества закончились, наступила повседневная жизнь. Годунов приблизил к себе людей, верных ему. Только Романовы оставались независимыми. С ними надо было что-то решать. Ведь любой из братьев мог оспорить законность восшествия Бориса на престол, в первую голову – Федор Никитич.
К тому же состояние здоровья Годунова с 1599 года резко ухудшилось. Болезнь уже валила его не на день-два, а на недели. От боли в спине он готов был на стену лезть. Скрыть это было уже невозможно.
Естественно, о болезни Годунова прознали Романовы. Борис почуял опасность.
Доктора, вызванные из Европы, установили причину болезни Годунова, но не облегчили его состояние. Почечнокаменная болезнь в то время была практически не изучена.
В то же время к Годунову стала поступать информация о том, что Романов собирает на своем подворье холопов, вооружает их.
В середине октября царь Борис вызвал к себе троюродного брата окольничего Семена Никитича Годунова, который теперь ведал политическим сыском.
Тот явился сразу же.
– Доброго здравия, государь.
– Тебе тоже. Пройди, присядь, разговор есть.
Окольничий устроился на широкой лавке, устланной ковром, слева от кресла царя.
– Я хочу знать, что происходит на подворье Романовых в Москве, в их вотчинах, – заявил Годунов.
– Государь, я уже докладывал, что Романовы собирают у себя на Москве холопов из вотчин. По моим данным, их почти сотня. Все с оружием.
– Сотня ратников у нас под боком? Для чего Романовы собирают их?
– Этого сказать не могу. Сколько ни пытались, внедрить к Романовым своего человека не получилось.
– А пытались ли?
– Посылали людей под видом горожан, которые якобы стоят за Романовых, но те не принимают никого постороннего, только своих, из вотчин, да тех, кто уже служил им.
– Но ты, Семен, понимаешь, насколько важно нам знать, к чему готовятся Романовы? Возможно, они и бояр на свою сторону переманивают, и стрельцов.
– Нет, государь. Я бы знал об этом.
– Когда узнаешь, поздно будет. А посему я порешил разгромить это осиное гнездо, подворье Романовых, чтобы о них на Москве ни слуху ни духу не было. Но сделать это надо с умом.
Окольничий взглянул на царя.
– Как именно?
– Надо найти повод для разгрома подворья и суда над Романовыми, чтобы в глазах народа все выглядело законно.
– Тебе так важно мнение народа?
– Да, важно. Я не желаю слышать от черни, что обманом и коварством взял власть, хочу, чтобы народ признал во мне царя строгого и справедливого. Вот почему мне нужен повод для расправы с Романовыми, последними из тех, кто хоть как-то может претендовать на престол. После меня должен править мой сын, и никто другой. Ты понимаешь меня, Семен?
– Как не понять, государь. Да вот где найти этот самый повод?
– А ты думай! Я тебя во главе сыска для чего поставил? Должностью хвастаться или службу нести?
– Я подумаю, государь.
– Прямо сейчас, при мне думай и выкладывай решение!
– Посоветоваться с верными людьми надо.
– Не надо ни с кем советоваться. Кроме нас двоих, об этом разговоре не должен знать никто.
Окольничий почесал бороду.
– Есть одна идея, только не знаю, подойдет ли.
– В чем идея?
– Можно человечка одного использовать. Есть такой дворянин Бартенев, казначей Александра Никитича Романова.
– Почему ты решил, что он станет работать против своего хозяина?
– А куда ему деваться, Борис Федорович? Бартенев неглупый человек. Он не станет служить боярину, который выступает против самого государя. Повелишь, я сегодня же хорошенько с ним поговорю.
Годунов встал с кресла, прошелся по зале, остановился, резко развернулся и проговорил:
– Хорошо, встречайся с ним и тайно вези его сюда, ко мне.
– Не много ли ему чести?
– Ты слышал, что я велел, Семен?
– Слышал, государь, только в голову не возьму, зачем тебе это. Я и сам справился бы.
– После разговора со мной он станет нашим человеком на подворье Романовых и думать не посмеет сделать что-то против меня. Когда мне ждать вас?
– Мои люди смотрят за подворьем Романовых. Как только Бартенев выйдет за ворота, я его возьму.
– Только тихо, Семен, чтобы ни единая живая душа про это не знала.
– Слушаюсь, государь.
– Тогда ступай! Тащи казначея сюда в любое время. Меня не будет, скажешь слугам – позовут. Стражников я предупрежу.
В тот же вечер, когда Борис Федорович находился в покоях сына, к нему явился слуга.
– Государь, прибыл Семен Никитич Годунов, с ним дворянин Бартенев.
– Быстро, – проговорил царь, погладил сына по голове, похвалил за красивые рисунки и прошел в залу.
Он сел в кресло, строго взглянул на пришедших.
– Ну?..
Растерянный дворянин поклонился, рукой коснулся ковра.
– Долгих лет тебе, государь.
– И тебе того же.
Окольничий же доложил:
– Вот, государь, доставил Бартенева.
– Вижу. Оставь нас вдвоем, да встань у дверей, чтобы даже стражники не могли ничего слышать.
– Слушаюсь. – Окольничий вышел.
Годунов вонзил в дворянина острый взгляд, под которым тряслись и не такие люди.
– Мне известно, кто ты, чем занимаешься у Романовых. Но я не знаю, что они замышляют, в том числе и Александр Никитич. Предупреждаю, на вопросы царя надо отвечать правдиво и полно. Ложь и молчание являются государственным преступлением, кара за которое – смерть. Это понятно?
Бартенев закивал.
– Да, государь.
Он сильно боялся, руки его дрожали, ноги пробирала судорога, голова тряслась. В глазах дворянина виднелся неподдельный животный страх.
Годунов усмехнулся.
– Сядь на лавку, а то от страха в обморок упадешь.
– Благодарю, государь. – Бартенев присел на лавку, сжал дрожащие руки.
– Отвечай, для чего Романовы собирают холопов у себя на подворье?
– Государь, об этом я могу говорить только с чужих слов.
– Говори с чужих.
– Слыхал я от людей, близких к боярину Федору Никитичу, что Романовы всерьез опасаются за собственную безопасность. Они думают, что ты, государь, уж прости, хочешь извести весь их род. Поэтому и собирают по своим вотчинам холопов. Те с оружием, больше с саблями, бердышами. Пищалей и самопалов мало, где-то десятка два.
– А сколько ратников на подворье?
– Точно не скажу, государь, примерно сотни полторы.
– Кто начальствует над ними?
– У каждого отряда числом человек в тридцать свой начальник, ну а над всеми Федор и Михаил Никитичи.
– Значит, Романовы решили, что я намереваюсь извести весь их род? Но разве полторы сотни холопов, большинство из которых и военного опыта не имеют, защитят их?
– Александр Никитич говорил, что если укрепиться на подворье, царь не решится на сражение.
Годунов ухмыльнулся.
– Верно говорил твой господин. Ни с того ни с сего напасть на подворье любого боярина невозможно. Это вызовет гнев сперва москвичей, а следом и всего русского народа.
– Так же и Александр Никитич говорил.
– Из твоих слов выходит, что Романовы укрепляются для защиты, а не для нападения.
– О каком нападении может идти речь, государь? Федор Никитич очень умный человек, он прекрасно понимает, что это смерти подобно, себе дороже выйдет.
– Не все ты знаешь, казначей. Романовы рассчитывают на то, что болезнь подкосила меня, готовят государственный переворот.
Бартенев открыл рот от удивления.
– Переворот?
– Именно. У Разбойного приказа есть доказательства этому. Но готовят хитро, скрытно, вовлекают в заговор все больше людей. Понятное дело, я допустить этого не могу. Федор Никитич все верно рассчитал. Царь не решится на захват подворья. Это вызовет волнения в городе. Но когда появятся веские доводы, я вынужден буду это сделать. Иначе возникнет угроза самой государственности.
– Извини, государь, я плохо понимаю тебя.
– А тебе и не надо ничего понимать. Вон на столе бумага, рядом перья. Садись и пиши донос в Разбойный приказ.
– Донос?
Годунов повысил голос:
– Тебе что, уши заложило?
– Нет, государь, я сейчас. – Бартенев сел за стол, взял перо, пододвинул к себе лист бумаги. – А что писать-то, государь?
– Пиши. В Разбойный приказ от дворянина Бартенева, казначея боярина Александра Никитича Романова. Сим доношу, что бояре Романовы имеют намерение отравить царя Бориса Федоровича и его семью, для чего на подворье втайне держат коренья, из которых знахари, верные Романовым, должны сделать яд, который и подсыплен будет государю с семьей во время одной из трапез.
– Но это же неправда.
– Пиши, если с головой распрощаться не хочешь. Поставь подпись и дату.
Бартенев написал, склонил голову и сказал:
– Это значит, что ты, государь, теперь имеешь повод уничтожить род Романовых.
– Ты сделал свое дело, за что будешь изрядно вознагражден, когда заговор будет раскрыт. Семен!
Окольничий вошел в залу.
Годунов кивнул на лист бумаги:
– Забери!
Семен взял донос, прочитал.
Борис Федорович взглянул на него и спросил:
– Думаешь, откуда взяться ядовитым кореньям на подворье Романовых?
– Да, государь. Это несложно сделать. – Окольничий кивнул на Бартенева. – Я дам ему коренья. Он пронесет их в дом и спрячет где-нибудь в укромном месте. Потом мы займем подворье и найдем их.
– Нет, это рискованно. Коренья могут быть случайно обнаружены до начала захвата поместья.
– Как же тогда быть?
– Мне все приходится решать самому! Неужели трудно догадаться, что во время захвата подворья туда можно пронести все что угодно, а затем найти и объявить, что оно находилось в тайнике?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?