Читать книгу "В переулках Арбата"

Тщательное обследование дома позволило обнаружить не только всякого рода трещины, но и дневники Константина Мельникова. Это стало новостью номер один. О дневниках никто не знал и раньше не слышал. Это стало огромным подспорьем и для ученых, и для будущих реставраторов, так как архитектор подробно задокументировал ход проектирования и строительства здания. «Мы их расшифровали и смогли проследить ход мысли Мельникова, причем буквально по дням строительства. И дом – это не просто здание, это живой организм, на первый взгляд невероятно простой, но гениальный по замыслу и продуманный по долгосрочному выживанию», – рассказал директор Музея Мельниковых. Он добавил, что реставрация – это еще один шаг на пути включения памятника в список всемирного наследия ЮНЕСКО. В 2022 году дом был закрыт на реставрацию.

Закончить рассказ о выдающемся памятнике русского авангарда закономерно было бы словами самого Константина Мельникова: «В наш век появления Конструктивизма, Рационализма, Функционализма и АРХИТЕКТУРЫ не стало… Что касается меня, я знал другое, и это другое – не один конструктивизм. Люблю личность, уважаю личность и услаждаю личность. Каждую догму в своем творчестве я считал врагом, однако конструктивисты все в целом не достигли той остроты конструктивных возможностей, которые предвосхитил я на 100 лет». Трудно с этим не согласиться.

Дискутировать можно по другому поводу. В 2016 году на карте столицы, на территории бывшего завода ЗИЛ, появилась улица Архитектора Мельникова. Это хорошо, но почему в названии улицы присутствует не имя, а профессия? Все очень просто: одна улица Мельникова в Москве уже есть, с 1967 года, у Симоновского вала. Я в связи с этим вот что предлагаю: пусть будут две улицы: 1-я улица Мельникова и 2-я улица Мельникова. Тогда уж точно не перепутать.

Глава 3
Дом Михаила Лермонтова

«Москва – моя родина, и такою будет для меня всегда: там я родился, там много страдал и там же был слишком счастлив» – так писал Михаил Лермонтов Марии Лопухиной 2 сентября 1832 года. Появился на свет великий русский поэт в Москве 3 октября 1814 года в доме у Красных ворот. Здание не сохранилось, зато стоит по сей день другой дом, где Михаил Юрьевич вместе с бабушкой Елизаветой Алексеевной Арсеньевой жил в 1829–1832 годах. Это особняк с мезонином купчихи Ф.И. Черновой, построенный после 1812 года (ныне Малая Молчановка, дом № 2). К тому моменту, когда бабушка наняла дом, внук ее уже учился в Благородном пансионе при Московском университете, куда его зачислили в сентябре 1828 года и к поступлению в который он усиленно готовился, проживая поначалу на Поварской.

Лермонтов любил учиться, недаром весной 1829 года в одном из писем он отметил: «Вакации (каникулы.– Авт.) приближаются и… прости! достопочтенный пансион. Но не думайте, чтобы я был рад оставить его, потому учение прекратится; нет! дома я заниматься буду еще более, нежели там». Однако ему было не суждено закончить пансион. В апреле 1830 года выдано было свидетельство из Благородного пансиона «Михаилу Лермантову в том, что он в 1828 году был принят в пансион, обучался в старшем отделении высшего класса разным языкам, искусствам и преподаваемым в оном нравственным, математическим и словесным наукам, с отличным прилежанием, с похвальным поведением и с весьма хорошими успехами; ныне же по прошению его от пансиона с сим уволен».

Неизвестный художник. Миша Лермонтов 1820–1822 гг

На решение Лермонтова покинуть учебное заведение повлиял царский указ от 29 марта 1830 года, преобразовывавший Университетский благородный пансион во вполне рядовую гимназию по уставу 8 декабря 1824 года на том основании, что существование пансиона с особенными правами и преимуществами, дарованными ему в 1818 году, противоречило новому порядку вещей и нарушало «единство системы народного . просвещения, которую правительство ставило на правилах твердых и единообразных». Преобразование пансиона в гимназию расширяло и полномочия воспитателей, обладавших правом применять такой вид наказания, как розги.

Указ явился следствием неожиданного визита императора Николая Павловича в пансион в марте 1830 года, находившийся в то время на Тверской улице (ныне на его месте Центральный телеграф). Царя настолько возмутила слишком свободная обстановка в пансионе, что он решил его закрыть. Зуб на пансион государь точил давно, ведь это учебное заведение считалось рассадником вольнодумства. «Московский университетский пансион приготовлял юношей, которые развивали новые понятия, высокие идеи о своем отечестве, понимали свое унижение, угнетение народное. Гвардия наполнена была офицерами из этого заведения», – писал декабрист В.Ф. Раевский. И это действительно так: пансион дал России столько декабристов! В его стенах учились Н.М. Муравьев, И.Д. Якушкин, П.Г. Каховский, В.Д. Вольховский, Н.И. Тургенев, А.И. Якубович. Опасность пансиона была в том, что «семена» свободомыслия сеялись в головы его учеников в гораздо более раннем возрасте, а значит, в университетские стены приходили уже убежденные либералы-максималисты. Неудивительно, что наконец-то «дошло до сведения государя императора, что между воспитанниками Московского университета, а наипаче принадлежащего к оному Благородного пансиона, господствует неприличный образ мыслей». Процитированные слова содержатся в специальном предписании начальника Главного штаба Дибича флигель-адъютанту Строгонову от 17 апреля 1826 года.

Неизвестный художник. Елизавета Алексеевна Арсеньева, урожд. Столыпина, бабушка М.Ю. Лермонтова по материнской линии. Начало XIX в

Уйдя из Благородного пансиона в апреле 1830 года, Лермонтов получил возможность целиком посвятить себя «маранию стихов» – именно так он обозначит свое основное и любимое занятие, записав в тетради в том же году: «Когда я начал марать стихи в 1828 году [зачеркнуто: в пансионе], я как бы по инстинкту переписывал и прибирал их, они еще теперь у меня. Ныне я прочел в жизни Байрона, что он делал то же, – это сходство меня поразило!» К Байрону он в это время обращался часто: «Еще сходство в жизни моей с лордом Байроном. Его матери в Шотландии предсказала старуха, что он будет великий человек и будет два раза женат. Про меня [мне] на Кавказе предсказала то же самое [повивальная] старуха моей Бабушке. Дай Бог, чтоб и надо мной сбылось, хотя б я был так же несчастлив, как Байрон».

На Малой Молчановке Михаилу Юрьевичу предстояло пережить самый плодотворный этап своего поэтического творчества – создать более половины всех стихотворений из написанных им. Кабинет поэта находился в мезонине купеческого дома.

По соседству, на углу Большой Молчановки и Серебряного переулка, жили знакомые – Лопухины: «В соседстве с нами жило семейство Лопухиных, старик отец, три дочери девицы и сын; они были с нами как родные и очень дружны с Мишелем, который редкий день там не бывал. Были также у нас родственницы со взрослыми дочерьми, часто навещавшие нас, так что первое общество, в которое попал Мишель, было преимущественно женское, и оно непременно должно было иметь влияние на его впечатлительную натуру», – вспоминал Аким Шан-Гирей, троюродный брат поэта.

К.Ф. Юон. Московский университет. 1820-е гг.

Семья Лопухиных принадлежала к старому дворянскому роду. В Москве они были хорошо известны: Александр Николаевич, который тогда был отнюдь не стариком – ему едва перевалило за полвека, его жена Екатерина Петровна (урожденная Верещагина и тетка «Сашеньки» Верещагиной, лермонтовской кузины), их дочери, Елизавета, Мария и Варвара, и сын Алексей.

Алексей Лопухин и Мишель стали настоящими друзьями, сохранив свою дружбу в течение всей жизни, что было не таким уж и привычным явлением для Лермонтова. Они вместе учились в Московском университете, переписывались (сохранилось по крайней мере четыре письма поэта к Лопухину). Обсуждали молодые люди и сугубо личные проблемы. Так, когда в 1833 году Лопухин увлекся Е.А. Сушковой, то Лермонтов (сам некогда влюбленный в нее) пытался воспрепятствовать серьезным намерениям друга.

Все это указывает на действительно теплые отношения между Лопухиным и Лермонтовым. Вспомним, что и у Пушкина был такой близкий друг, в сердечных делах которого он принимал искреннее и деятельное участие. Это Павел Воинович Нащокин, который жил в Москве. Пушкин не раз гостил у него. Когда однажды Нащокин испросил у Александра Сергеевича совета по вопросу женитьбы, Пушкин одобрил его выбор. В другой раз уже сам поэт советовался с Нащокиным, выспрашивая его мнение о своей невесте Наталье Гончаровой. Но если Нащокин выбор Пушкина поддержал, то Лермонтов, наоборот, отговорил Лопухина, открыв ему глаза на Сушкову как на, по его мнению, неискреннюю, кокетливую и расчетливую особу (с принципиально иной оценкой ситуации можно ознакомиться в «Записках Екатерины Александровны Хвостовой, рожденной Сушковой».– Ред.). В дальнейшем в 1836 году сюжет этот Лермонтов использовал при написании романа «Княгиня Лиговская», так и оставшегося незавершенным.

Алексей Лопухин женился в 1838 году на В.А. Оболенской. Когда на следующий год у них родился сын, Лермонтов посвятил ему стихотворение «Ребенка милого рожденье». Впоследствии Лопухин служил в Московской синодальной конторе. Для чего мы столь подробно ведем читателя за руку по хитросплетениям семейного древа лермонтовского друга? А вот для чего. Тот самый «милый ребенок» Александр, имя которого осталось в истории благодаря тому, что ему адресовал произведение сам Лермонтов, оставил очень важное свидетельство. Конечно, сам он в свои младенческие лета вряд ли вообще понимал, кто такой Лермонтов. А вот его отец…

Дело в том, что именно на одной из стен комнаты Алексея Лопухина на Малой Молчановке Михаил Юрьевич и нарисовал знаменитый портрет своего легендарного предка, испанского герцога Лермы, от которого, как полагал поэт в ту пору, он и вел свое происхождение. На эту тему написано немало трудов. Почему он связывал свой род с именем герцога, объясняет биограф поэта Владимир Бондаренко: «Стремление Лермонтова облагородить род отца в тот период совпало с тягой к испанской революции, соединялись страсть к свободе и возрожденное достоинство Лермонтовых. Удивительно, как быстро некоторые наши лермонтоведы в угоду юношеским фантазиям Лермонтова придумали фантастическую версию, что герцог Лерма переехал в Шотландию и дальше уже пошел род Лермонтов. Сам поэт, получив отрицательный ответ из Мадрида (это была справка из Мадридского исторического архива.– Авт.), про Испанию благополучно забыл. Да и герцог Лерма, личность вполне достоверная, ни к какой Шотландии не подходит. На самом же деле корни Лермонта не в каких-то там испанских Лерма, как считают некоторые лермонтоведы, а в славной и милой деревушке на берегу реки Лидер, недалеко от впадения ее в одну из главных шотландских рек Твид, расположенной на юго-востоке Шотландии, вблизи от знаменитого Мелроузского аббатства».

Если бы только Лермонтову выпала такая удача – выехать в Шотландию и самому побродить по берегам реки Твид, вбирая воздух, коим дышали его далекие предки! К сожалению, он вынужден был лишь предполагать, а располагал он в тот момент только кусочком угля, которым и нарисовал портрет герцога. Не зря Лермонтов брал уроки в предпансионную пору. К сожалению, как выглядел тот портрет, мы можем представить себе лишь по воспоминаниям того самого Александра Алексеевича Лопухина. Через сорок лет после гибели Михаила Юрьевича Александр Лопухин написал письмо начальнику Николаевского кавалерийского училища А.А. Бильдерлингу, по инициативе которого создавался Лермонтовский музей, открытый в 1883 году. С этим письмом Лопухин передавал в дар будущему музею картину Лермонтова «Предок Лерма»: «Позвольте мне, бывшему воспитаннику Школы гвардейских подпрапорщиков и [кавалерийских] юнкеров, коего рождения воспето Лермонтовым [ „Ребенка милого рожденье…“], принести свой вклад в устроенный Вашим превосходительством Лермонтовский музей. Прилагаемое изображение рисовано рукою поэта при следующих обстоятельствах: покойный отец мой был очень дружен с Лермонтовым, и сей последний, приезжая в Москву, часто останавливался в доме отца на Молчановке, где гостил подолгу. Отец рассказывал мне, что Лермонтов вообще, а в молодости в особенности, постоянно искал новой деятельности и, как говорил, не мог остановиться на той, которая должна бы его поглотить всецело, и потому, часто меняя занятия, он, попадая на новое, всегда с полным увлечением предавался ему. И вот в один из таких периодов, когда он занимался исключительно математикой, он однажды до поздней ночи работал над разрешением какой-то задачи, которое ему не удавалось, и, утомленный, заснул над ней. Тогда ему приснился человек, изображенный на прилагаемом полотне, который помог ему разрешить задачу. Лермонтов проснулся, изложил разрешение на доске и под свежим впечатлением мелом и углем нарисовал портрет приснившегося ему человека на штукатурной стене его комнаты. На другой день отец мой пришел будить Лермонтова, увидел нарисованное, и Лермонтов рассказал ему, в чем дело. Лицо изображенное было настолько характерно, что отец хотел сохранить его и призвал мастера, который должен был сделать раму кругом нарисованного, а самое изображение покрыть стеклом, но мастер оказался настолько неумелым, что при первом приступе штукатурка с рисунком развалилась. Отец был в отчаянии, но Лермонтов успокоил его, говоря: „Ничего, мне эта рожа так в голову врезалась, что я тебе намалюю ее на полотне“, – что и исполнил. Отец говорил, что сходство вышло поразительное. Этот портрет приснившегося человека с тех пор постоянно висел в кабинете отца, от которого и перешел мне по наследству. К сожалению, я не могу определить, в котором году было написано это изображение, и в настоящее время за смертию всех лиц, домашних моего отца, которые могли бы дать мне эти сведения, это остается неразъясненным».

В этом маленьком послании есть и подтверждение обнаружившимся у Лермонтова еще в пансионе математическим способностям, когда его учителем был знаменитый Перевощиков, однако главное здесь другое: Лопухин передавал музею портрет работы Лермонтова. Невестка Александра Лопухина, Е.Д. Лопухина, поясняла: «Существовало предание о том, что фамилия Лермонтовых происходила от испанского владетельного герцога Лермы, который, во время борьбы с маврами, должен был бежать из Испании в Шотландию. Это предание было известно Михаилу Юрьевичу и долго ласкало его воображение. Оно как бы утешало его и вознаграждало за обиды отцу. Знатная родня бабушки поэта не любила отца его. Воспоминание о том, что дочь Арсеньевой вышла замуж за бедного, незнатного армейского офицера, многих коробило. Немудрено, что мальчик наслушался, хотя бы и от многочисленной дворни, о захудалости своего рода. Тем сильнее и болезненнее хватался он за призрачные сказания о бывшем величии рода своего. Долгое время Михаил Юрьевич и подписывался под письмами и стихотворениями: „Лерма“. Недаром и в сильно влиявшем на него Шиллере он встречался с именем графа Лермы в драме „Дон Карлос“. В 1830 или 31 году Лермонтов в доме Лопухиных, на углу Поварской и Молчановки, начертил на стене углем голову (поясной портрет), вероятно, воображаемого предка. Он был изображен в средневековом испанском костюме, с испанскою бородкой, широким кружевным воротником и с цепью ордена Золотого Руна вокруг шеи. В глазах и, пожалуй, во всей верхней части лица не трудно заметить фамильное сходство с самим нашим поэтом. Голова эта, нарисованная al fresco, была затерта при поправлении штукатурки, и приятель поэта Алексей Александрович Лопухин был этим очень опечален, потому что с рисунком связывалось много воспоминаний о дружеских беседах и мечтаниях. Тогда Лермонтов нарисовал такую же голову на холсте и выслал ее Лопухину из Петербурга».

Тот факт, что портрет работы Лермонтова сохранился в семье Лопухиных почти через пятьдесят лет после его создания, свидетельствует, прежде всего, об их удивительно трепетном отношении ко всему, что связано с памятью о поэте.

Не менее искренними были воспоминания сестры Алексея Лопухина, Марии Александровны. Будучи на двенадцать лет старше Лермонтова, она испытывала к нему сестринские чувства. Детская привязанность их развилась в нечто больше и вышла далеко за пределы Малой Молчановки, поэтому Лермонтов называл Марию Лопухину не иначе как «Милым другом», подчеркивая, что «что бы ни случилось, я никогда не назову вас иначе…» (из письма от 23 декабря 1834 года).

Поэт посвятил Марии Лопухиной стихотворения «Для чего я не родился», «Что толку жить!.. Без приключений», «Парус», «Он был рожден для счастья, для надежд», «Молитва»… Из Петербурга до поступления в юнкерскую школу он писал ей каждую неделю. В одном из девяти сохранившихся писем к Лопухиной от 2 сентября 1832 года есть очень важные строки: «Москва – моя родина, и такою будет для меня всегда: там я родился, там много страдал и там же был слишком счастлив».

Смерть своего друга Лермонтова она оплакивала в письме от 18 сентября 1841 года: «Последние известия о моей сестре Бахметевой поистине печальны. Она вновь больна, ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели, настолько была слаба. Муж предлагал ей ехать в Москву – она отказалась, за границу – отказалась и заявила, что решительно не желает больше лечиться. Быть может, я ошибаюсь, но я отношу это расстройство к смерти Мишеля, поскольку эти обстоятельства так близко сходятся, что это не может не возбудить известных подозрений. Какое несчастие эта смерть; бедная бабушка самая несчастная женщина, какую я знаю. Она была в Москве, но до моего приезда; я очень огорчена, что не видала ее. Говорят, у нее отнялись ноги и она не может двигаться. Никогда не произносит она имени Мишеля, и никто не решается произнести в ее присутствии имя какого бы то ни было поэта. Впрочем, я полагаю, что мне нет надобности описывать все подробности, поскольку ваша тетка, которая ее видала, вам, конечно, об этом расскажет. В течение нескольких недель я не могу освободиться от мысли об этой смерти, я искренно ее оплакиваю. Я его действительно очень, очень любила».

М.Ю. Лермонтов. В.А. Лопухина-Бахметева. 1835 г.

Последняя фраза: «Я его действительно очень, очень любила» – звучала тогда не только из уст одной лишь Марии Лопухиной, но и ее сестры Варвары Александровны Бахметевой. Бахметевой она стала после замужества, а ведь ее фамилия могла быть другой. Варенькой Лопухиной поэт очень увлекся в свой «малый молчановский» период жизни, уже после Н.Ф. Ивановой. Современник писал: «Будучи студентом, он был страстно влюблен в молоденькую, милую, умную, как день, и в полном смысле восхитительную В.А. Лопухину; это была натура пылкая, восторженная, поэтическая и в высшей степени симпатичная. Как теперь, помню ее ласковый взгляд и светлую улыбку; ей было лет 15–16; мы же были дети и сильно дразнили ее; у ней на лбу чернелось маленькое родимое пятнышко, и мы всегда приставали к ней, повторяя: „у В[ареньки] родинка, В[аренька] уродинка“, но она, добрейшее создание, никогда не сердилась. Чувство к ней Лермонтова было безотчетно, но истинно и сильно, и едва ли не сохранил он его до самой смерти своей, несмотря на некоторые последующие увлечения; но оно не могло набросить (и не набросило) мрачной тени на его существование; напротив: в начале своем оно возбудило взаимность, впоследствии, в Петербурге, в гвардейской школе, временно заглушено было новою обстановкой и шумною жизнью юнкеров тогдашней школы; по вступлении в свет – новыми успехами в обществе и литературе; но мгновенно и сильно пробудилось оно при неожиданном известии о замужестве любимой женщины; в то время о байронизме не было уже и помину».

П.Е. Заболоцкий. Портрет М.Ю. Лермонтова. 1837 г.

Знакомство Лермонтова с Варварой Лопухиной случилось в первых числах ноября 1831 года, а 4 декабря он был приглашен на ее именины. Вскоре поэт написал: «Вчера еще я дивился продолжительности моего счастья! Кто бы подумал, взглянув на нее, что она может быть причиною страданья!» Эта запись тем не менее не отражала истинного положения вещей. Лермонтов в течение всей жизни то и дело мысленно обращался к личности Варвары Лопухиной. Учась в юнкерской школе, он нередко зарисовывал ее профиль в своих тетрадях, интересовался ею. Например, в письме к Марии Лопухиной он спрашивал: «Я очень хотел бы задать вам один вопрос, но перо отказывается его написать». Мария Лопухина правильно интерпретировала этот вопрос, поняв, о ком и о чем хочет узнать поэт, и написала, что Варенька проводит однообразные дни, охраняющие ее «от всяких искушений». Лермонтов успокоился, но не перестал вспоминать Вареньку. Однажды спор о ней стал причиной ссоры Лермонтова с его другом Акимом Шан-Гиреем, что говорит о том, что чувства к Варваре Лопухиной по-прежнему жили в душе поэта:

«Через год, то есть в начале 1834 г., я прибыл в Петербург для поступления в Артиллерийское училище и опять поселился у бабушки. В Мишеле я нашел опять большую перемену. Он сформировался физически; был мал ростом, но стал шире в плечах и плотнее, лицом по-прежнему смугл и нехорош собой; но у него был умный взгляд, хорошо очерченные губы, черные и мягкие волосы, очень красивые и нежные руки; ноги кривые (правую, ниже колена, он переломил в школе в манеже, и ее дурно срастили).

Я привез ему поклон от Вареньки. В его отсутствие мы с ней часто о нем говорили; он нам обоим, хотя и неодинаково, но равно был дорог. При прощаньи, протягивая руку, с влажными глазами, но с улыбкой, она сказала мне:

– Поклонись ему от меня; скажи, что я покойна, довольна, даже счастлива.

Мне очень было досадно на него, что он выслушал меня как будто хладнокровно и не стал о ней расспрашивать; я упрекнул его в этом, он улыбнулся и отвечал:

– Ты еще ребенок, ничего не понимаешь!

– А ты, хоть и много понимаешь, да не стоишь ее мизинца! – возразил я, рассердившись не на шутку.

Это была первая и единственная наша ссора; но мы скоро помирились».

Время шло, и в конце концов на горизонте возник другой жених: пусть не такой молодой и талантливый, зато основательный. Им оказался тамбовский помещик Николай Федорович Бахметев. Доброхоты быстро донесли эту весть до Лермонтова. «Когда разнесся слух, что Варенька Лопухина, „снизойдя одному из ухаживавших [за ней], выходит замуж“, поэт пришел в негодование, потом загрустил и долго не виделся с нею. Они случайно встретились опять в доме у общих друзей. Там объяснилось, что все вздор, что никогда не думала она любить другого, и что брак, о котором было заговорили, был исключительно проектирован родными», – указывал лермонтовед Павел Висковатов.

В письме к своей кузине А.М. Верещагиной Лермонтов довольно сдержанно отреагировал на ранившее его известие: «Melle Barbe выходит замуж за г. Бахметьева. Не знаю, должен ли я верить ей, но, во всяком случае, я желаю m-lle Barbe жить в супружеском согласии до празднования ее серебряной свадьбы и даже долее, если до тех пор она не пресытится». Всю свою горечь поэт выплеснул в творчестве, посвятив Варваре Лопухиной ряд стихотворений.

Но все же забыть Лопухину Лермонтову было не суждено, воплощение ее образа он искал и в других женщинах. Пятигорская знакомая Лермонтова в последний год его жизни, Екатерина Григорьевна Быховец, вспоминала: «Так он мне всегда говорил, что ему жизнь ужасно надоела, судьба его так гнала, государь его не любил, великий князь ненавидел, [они] не могли его видеть – и тут еще любовь: он был страстно влюблен в В.А. Бахметьеву; она ему была кузина; я думаю, он и меня оттого любил, что находил в нас сходство, и об ней его любимый разговор был».

Интересно, что имя Варвары Лопухиной долгие годы не упоминалось ни в комментариях к сочинениям Лермонтова, ни в работах о нем. Даже через сорок лет после смерти поэта его биограф Висковатов вынужден был всячески обходить факт романтических отношений между поэтом и В.А. Лопухиной по требованию ее родных. Так же и Шан-Гирей не мог напечатать свои воспоминания, в которых упоминалась Лопухина. Лишь смерть ее мужа Николая Бахметева в 1884 году отменила негласное табу. Жили Бахметевы в Москве на Арбате.

По свидетельству Шан-Гирея, как раз в то самое время, что Лермонтов жил на Малой Молчановке, «с 1829 по 1833 год… он был характера скорее веселого, любил общество, особенно женское, в котором почти вырос и которому нравился живостию своего остроумия и склонностью к эпиграмме; часто посещал театр, балы, маскарады; в жизни не знал никаких лишений, ни неудач; бабушка в нем души не чаяла и никогда ни в чем ему не отказывала; родные и короткие знакомые носили его, так сказать, на руках». Балы и маскарады проводились в Благородном собрании в Охотном ряду, где Михаил Лермонтов однажды под Новый, 1832 год выступил в роли астролога. Неподалеку находился и Большой театр, где поэт также любил бывать.

Следующим после пансиона вполне привычным этапом жизни Лермонтова как представителя московской дворянской молодежи стал университет. Учеба в Московском университете вполне укладывалась в укоренившуюся уже схему, согласно которой отучившийся в Благородном пансионе молодой человек должен был плавно перейти на иную ступень образования, на этот раз высшую. Настало время и Михаилу Юрьевичу переступить порог университета, чтобы внести свою лепту в «торжество наук и искусств». 1 сентября 1830 года в Правлении Московского университета слушали донесение от ординарных профессоров Снегирева, Ивашковского, экстраординарного профессора Победоносцева, адъюнктов Погодина, Кацаурова, лекторов Кистера и Декампа: «По назначению господина ректора Университета мы испытывали Михайла Лермантова, сына капитана Юрия Лермантова, в языках и науках, требуемых от вступающих в Университет в звании студента, и нашли его способным к слушанию профессорских лекций в сем звании. О чем и имеем честь донести Правлению Университета».

С самого начала учеба Лермонтова в университете не заладилась, все из-за холеры. Год, в котором Лермонтов вступил в университетские стены, был очень нелегким для Москвы, и вызвал эти трудности не приезд государя, а холера. Эпидемия пришла с Ближнего Востока и завоевывала Россию с юга: перед болезнью пали Астрахань, Царицын, Саратов. Летом холера пришла в Москву. Скорость распространения смертельного заболевания была такова, что всего за несколько месяцев число умерших от него россиян достигло 20 тысяч человек. Очевидец писал: «Зараза приняла чудовищные размеры. Университет, все учебные заведения, присутственные места были закрыты, публичные увеселения запрещены, торговля остановилась. Москва была оцеплена строгим военным кордоном, и учрежден карантин. Кто мог и успел, бежал из города».

27 сентября 1830 года эпидемия прервала едва начавшуюся учебу студента Лермонтова, заставив его вместе с бабушкой, подобно другим москвичам, запереться в доме на Малой Молчановке. Однако он не терял времени, сочинив немало стихотворений. Как раз в сентябре в журнале «Атеней» было напечатано стихотворение «Весна» («Когда весной разбитый лед»), ставшее первым известным опубликованным произведением поэта. 1 октября появились стихотворения «Свершилось! полно ожидать» и «Итак, прощай! Впервые этот звук».

Екатерина Сушкова так объясняет причину возникновения одного из этих стихов: «В конце сентября холера еще более свирепствовала в Москве; тут окончательно ее приняли за чуму или общее отравление; страх овладел всеми; балы, увеселения прекратились, половина города была в трауре, лица вытянулись, все были в ожидании горя или смерти. Лермонтов от этой тревоги вовсе не похорошел. Отец мой прискакал за мною, чтоб увезти меня из зачумленного города в Петербург… С неимоверною тоскою простилась я с бабушкой Прасковьей Петровной (это было мое последнее прощание с ней), с Сашенькой, с Мишелем; грустно, тяжело было мне! Не успела я зайти к Елизавете Алексеевне Арсеньевой, что [и] было поводом к следующим стихам».

Уже через два дня Лермонтов написал «Сыны снегов, сыны славян». 4 октября – стихотворение «Глупой красавице» («Амур спросил меня однажды»), 5 октября – стихотворение «Могила бойца», сопровожденное припиской: «1830 год – 5-го октября. Во время холеры-morbus», 9 октября – совсем уж жуткое название – «Смерть». Поэт развивает тему и в другом стихотворении – «Чума». Здесь уже и по названию ясно, о чем оно.

Мало-помалу холера стала отступать, и с началом 1831 года в Московском университете возобновились занятия, «но лекции как самими профессорами, так и студентами посещались неаккуратно», – писал профессор Степан Шевырев. Немало лекций пропустил и студент Лермонтов, получив по одному из предметов «тройку». Учился он тем не менее с удовольствием и не стесняясь спорить с профессорами. Один из современников рассказывает такой случай. «Профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал Лермонтову какой-то вопрос. Лермонтов начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:

– Я вам этого не читал; я желал бы, чтобы вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда могли вы почерпнуть эти знания?

– Это правда, господин профессор, того, что я сейчас говорил, вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками из своей собственной библиотеки, снабженной всем современным.

Мы все переглянулись. Подобный ответ дан был и адъюнкт-профессору Гастеву, читавшему геральдику и нумизматику. Дерзкими выходками этими профессора обиделись и постарались срезать Лермонтова на публичных экзаменах».

В связи с этим эпизодом вспоминается характеристика, данная Лермонтовым нанятому бабушкой преподавателю Алексею Зиновьеву, готовившему его к пансиону в 1828 году. Уже тогда дерзкий юноша засомневался в его способностях. В университете максимализм Лермонтова проявился с еще большей силой. Вот как он сам написал об этом в «Княгине Лиговской»: «Приближалось для Печорина время экзамена. Он в продолжение года почти не ходил на лекции и намеревался теперь пожертвовать несколько ночей науке и одним прыжком догнать товарищей. Вдруг явилось обстоятельство, которое помешало ему исполнять это геройское намерение… Между тем в университете шел экзамен: Жорж туда не явился. Разумеется, он не получил аттестат».

Не пришел Лермонтов и на экзамен к Победоносцеву, что избавило последнего от необходимости выслушивать правду-матку от нахального студента. Вообще сверстники Лермонтова тоже не особенно церемонились с профессором Победоносцевым: «Не забыть мне одного забавного случая на лекции риторики. Преподаватель ее, Победоносцев, в самом азарте объяснения хрий вдруг остановился и, обратившись к Белинскому, сказал: