Читать книгу "День начинается"

Глава шестая

1

Этот дом знали в городе все. Он был выстроен лет пятьдесят назад на самой окраине. Тогда, в те далекие дни, он был самым замечательным домом во всем городе, если не считать домов миллионера Гадалова. И даже с гадаловскими домами он спорил своей красотой. Трехэтажный, с большими широкими окнами, лепными украшениями, с двумя подъездами. За высокой железной оградой высились огромные тополя.

Шли годы. Город разрастался вширь и ввысь. Появились здания новейшей архитектуры, и дома гадаловские, и этот, за железной оградой, уже не считались замечательными.

Незримые нити связывали этот дом с далеким Севером, Саянским хребтом, с таймырскими тропами, с тайгой… Люди уходили отсюда во все концы Восточной Сибири. Этот дом жил бурной жизнью рудоискателей. В стенах его билось горячее сердце. Тут жила мысль, ищущая, дерзающая мысль человека.

Одуванчик недолюбливал дом геологоуправления. Тут надо творить. Мыслить. Искать и находить. А Матвей Пантелеймонович любил пофилософствовать вообще, на любую тему, только не о том, как и где искать железо, огнеупоры, медь, олово, бокситы, каменный уголь, мрамор… Ему бы старую Сибирь, таежную, медвежью! Вековой кержацкий дух старообрядческой деревни!.. Но всего этого нет, а есть обширный кабинет с табличкой «Старший геолог». Есть три окна, выходящие в ограду. Шкафы. И дела, дела. А ко всему – Муравьев, враг праздности. Враг пустословия. Он все видит. Ему верят. Это он подбивает разведать всю Северо-Енисейскую тайгу! Дикая фантазия. Сумасбродство. Трудно жить и работать с таким человеком. И он не один. Их много таких, беспокойных и настойчивых: Ярморов, Катерина Нелидова, Анна Нельская, Сергей Всеволодов, Миханошин. А кто они? Недавно оперившиеся птенцы.

Работать, искать и находить!..

Одуванчик смотрит в окно. Брезгливо морщит губы. Перед окном, в ограде, автомашины, штабеля буровых труб, дизельные моторы, генераторы, локомобили, разобранные фермы буровых вышек… И серое небо. Студеное. Одуванчик вздрогнул и, ткнув папиросу в пепельницу, подняв брови, с недоумением посмотрел на Муравьева. И как это он входит бесшумно?

– М-м… Вы ко мне?

Муравьев молча положил перед Матвеем Пантелеймоновичем кипу бумаг.

– Что тут за кружева?

– То есть… позвольте… Кружева?

– Что вы тут выдумываете? – так же строго продолжал Муравьев. – Вы за или против разведки в отрогах Талгата? Ничего не понимаю! Это же проект Ярморова и Нелидовой. Где их маршруты? Объяснительная записка? У вас? Почему не согласовали с Новоселовым? Давайте мне точные расчеты, Матвей Пантелеймонович. Где бурить? Чем бурить? Точнее, точнее. И без общих мест. Туда отправляем оборудование, тракторы, моторы, автомашины… Туда едут люди. А вы? Вы еще считаете вопрос проблематичным? Старая история, знаете ли. План работ будем слушать в среду.

Муравьев оставил бумаги и собрался уходить. Губы Матвея Пантелеймоновича задрожали.

– Нет, позвольте. Позвольте… – Одуванчик забеспокоился. – Я… Я Талгат не беру на свою ответственность. Доподлинно. Я не верю в мрак таинственной неизвестности! А дела Талгата мрачны. Там только платина. Только платина кое-где. А то, что мы ищем… То, что мы ищем, того нет. М-да… Это фантазия Ярморова. Фантазия! Не верю! Надо проверить.

– Не верите? – Голос Муравьева холодный. – Не верите? А во что вы верите? В Барсуки верили? Нет. А там марганец. В Аскиз верили? Нет. А там железо. В Приречье верите?

Ага! Он намекает на Северо-Енисейскую тайгу? Да, да. Прощупывает позицию Матвея Пантелеймоновича, Но не так-то просто прощупать Одуванчика! Одуванчик не из робкого десятка. Но надо выждать время… Ответить дипломатичнее, так, чтобы Муравьев не почувствовал в нем открытого противника.

– В Приречье? – с ухмылочкой переспросил Матвей Пантелеймонович. – М-м… Как вам сказать. Грандиозная проблема!.. М-м. Вероятно, там что-то есть. Что-то есть. Край далекий. Не тронутый разведкой. М-м… В доподлинном смысле.

– Ну-ну, – буркнул Муравьев. – План работ слушаем в среду, – и медленно пошел к двери.

«Однако он сегодня в пресквернейшем расположении духа, – отметил Одуванчик. – Что бы могло быть тому причиной? Таинственный мрак душа человека. Но, надо думать, до среды его волнения улягутся и план он утвердит».

Успокоив себя так, Одуванчик вышел в коридор, побеседовал с геологами в коллекторской и в обеденный перерыв в буфете, за одним столиком с покладистым Чернявским, подкрепился индийским чаем.

– Люблю этот чай, – сообщил Одуванчик. – В нем есть какая-то сила проникновения в кровь человека. Моя Анна Ивановна пьет его до перебоев сердца. И вот я пристрастился. А вот другое что не могу. Претит. А вы обожаете?

Чернявский широко зевнул, протер заспанные глаза.

– Чай? Какой чай? Дрянь такую не пью, – решительно отверг он. – Я обожаю водку с хреном. Вы не пробовали водку с хреном?

Одуванчик опасливо повел головою справа налево и, видя, что сослуживцы не обращают внимания на их разговор, наклонился к уху Чернявского и таинственно предупредил:

– От вас пахнет, Тихон Павлович. Весьма. И хреном, и водкой. Это в определенном понятии вещь недопустимая, хотя вы и есть человек, отдыхающий после полевых работ, но все-таки находитесь в некотором роде на службе. Не советую попадаться на глаза Муравьеву. Сегодня он, так сказать, на экстраординарный лад настроен.

Чернявский распахнул мягкое черное пальто и, взъерошивая волосы, добродушно улыбнулся.

– Ну и черт с ним вместе с его экстраординарностью! – ответил он Одуванчику. – Имею деньги – пью. А Муравьев что? Сухое понятие как в женском, так и в водочном вопросе. Я так жить не умею, Матвей Пантелеймонович. Решительно опровергаю такую жизнь. Работать запоем, и пить запоем, и любить запоем! Как вам это нравится? – вдруг спросил он, дохнув водочным перегаром.

Одуванчик сморщился, запрокинул голову и чихнул.

– Будьте здоровы, – пожелал Чернявский.

– Премного благодарен, – ответил Одуванчик.

На этом они и закончили свою приятную беседу.

Вечером у подъезда геологоуправления Одуванчик встретился с Катериной Нелидовой. Она шла к Муравьеву. В котиковой дохе, в шали и белых чесанках, румяная и сильная. Густые черные волосы, выбившиеся из-под шали, почти совсем закрывали ее лоб.

Одуванчик приветствовал ее долгим пристальным взглядом.

– Что вы так смотрите на меня? – удивилась Катерина.

– Неотразимая суть превыше всяких объяснений, – туманно ответил Одуванчик и, закатив глаза под лоб, взглянул на сизое, холодное небо. Потом сообщил: – Григорий Митрофанович высказал мне сегодня свое крайнее неудовлетворение проектом работ в отрогах Талгата. И точности в маршрутах нет. И перспективности нет. И ваша объяснительная записка ему не понравилась. И проект Ярморова… Все не так, как надо. М-м… Мрачен он, весьма мрачен.

– Кто? Проект? Чем мрачен? Чем он бесперспективен? – спросила в недоумении Катерина.

Одуванчик видит, как она мнет в руках перчатку, и вкрадчиво поясняет, что мрачен не проект, а Муравьев. Почему он все эти дни такой угрюмый? Чем вызвано то, что он днюет и ночует в геологоуправлении?

– Не кажется ли вам, – таинственно продолжает Матвей Пантелеймонович, – что после саянской разведки Григорий Митрофанович резко изменился? Похоже, что он решает какую-то свою внутреннюю задачу. А в такое время к нему не подступись. М-да. Только занят он не отрогами Талгата или Саянами. Тут другое. Вы помните ту женщину в шинели?

– Помню. А что? – голос Катерины прозвучал как-то странно глухо. Одуванчик смотрел на нее, не сводя глаз, но потом, точно устыдившись, отвернулся и стал смотреть вдоль улицы.

– А что? – повторила свой вопрос Катерина.

– Мне кажется… Мне кажется, именно с той ночи Григорий Митрофанович решает свой внутренний вопрос.

– С той ночи? Ну и что ж! Пусть. А кто она?

– М-м… понятия не имею.

– А как она попала к вам в вагон?

Одуванчик ухмыльнулся и, втягивая голову в каракулевый воротник, объявил:

– Все это покрыто мраком таинственной неизвестности. Начало всему – Ачинск. Сумрачная ночь. Бурная, со снегом и…

В этом месте Одуванчик пустился в такие путаные и витиеватые рассуждения, что Катерина перестала его слушать. Неужели Григорий никогда не любил ее? Но ведь она-то любит Григория! И почему они так часто ссорились? Как встреча, так и ссора.

А тем временем Одуванчик говорил о непостоянстве любви и дружбы. И что он так изощряется? Может быть, он умышленно разглагольствует про незнакомку и мрачность Григория?

– Если вникнуть в душу человека, – ворковал Одуванчик, – то, мне кажется, во всякой душе встретятся такие темные, таинственные углы, где…

– Оставьте углы! – небрежно оборвала Катерина и торопливо вошла в подъезд геологоуправления.

Одуванчик пожал плечами, тяжко вздохнул, прикурил папиросу и, свернув в узкий переулок, пошел к своему дому.

2

Одуванчик шел по городу, продолжая размышлять о темных таинственных углах человеческой души. Но именно душевные чувства человека были чужды Одуванчику. Совесть, честь, добро, любовь, ненависть, участие, сострадание – все эти слова были для него такими же холодными, пустыми и ничего не значащими, как и его рассуждения, которые возникали в его уме произвольно, а потом бесследно исчезали. Одуванчик любил просто думать о том, что, как и где сказать, какое выражение придать своему лицу при том или ином разговоре, – и все эти думы шли не из глубины души, а от холодного и изощренного в подобных рассуждениях ума. Если Одуванчик слышал, что кто-нибудь говорит о душевных чувствах, то внутренне хихикал.

«Души нет, а есть только брюхо».

И он старался, чтобы его брюхо было всегда сытым. Все его усилия были направлены только на то, как бы создать для себя уютное благополучие, обеспечить себе сытую старость.

«Я, – говорил себе Одуванчик, – имею пять способов приобретать и двадцать пять способов тратить. Теперь я приобретаю, а тратить буду потом. Всему свое время. У цветка не спрашивают, почему он цветет, но все знают, что цветок отцветает и вянет. Так и я, пока я цвету, я приобретаю, когда я отцвету, я буду тратить».

И эту свою «философию» Одуванчик с удовольствием развивал в часы досуга, не догадываясь даже о том, что такой философией жили обыватели за много лет до его рождения. В обществе же, среди людей, Одуванчик говорил и делал так, как делали и говорили другие. Он всегда первым являлся на собрания и заседания, участвовал в общественных комиссиях, писал статьи в стенгазету, но все это он делал не от души, а от ума, с расчетом. Так же он и читал газеты, не потому, что испытывал потребность в таком чтении, а чтобы составить по газетам какое-то «меню» на день для разговоров с людьми. Своего же мнения о событиях он не имел.

У Одуванчика не было никакой цели в жизни. Да и Одуванчика единого и неделимого также не было. Был Одуванчик внутренний, туманный, противоречивый, всегда скептически ко всему настроенный и ни во что не верящий, и был Одуванчик внешний, суетливый, везде сующий свой птичий нос, самодовольный, осмотрительный, знающий геологию, как содержимое своих карманов. Одуванчик редко ошибался в своих геологических выводах, и не потому, что его знания были совершенны, а потому, что он никогда не предпринимал рискованных шагов.

Одуванчик слыл образованным человеком и всегда с особенной торжественностью говорил о том, что он еще в 1915 году закончил университет. Но если бы спросить у Одуванчика, что прежде возникло – дух или материя, он не сумел бы ответить, ссылаясь на то, что он человек беспартийный. В действительности Одуванчик был невежественным человеком, он верил в приметы, в дурной глаз и в дореволюционные годы даже занимался спиритизмом.

«Ну, теперь Катерина рвет и мечет в доподлинном смысле», – подумал Одуванчик, приближаясь к своему дому. Он был доволен, что сумел подпустить такую шпильку, от которой Катерина надолго потеряет душевное равновесие.

Дома Одуванчика встретила приземистая, важная Анна Ивановна, в полосатом халате, и первым ее вопросом было:

– Ну, что Муравьев? Утвердил план?

Анна Ивановна, как секретарь геологоуправления, принимала, участие в составлении объяснительной записки к плану.

– Что же ты молчишь?

Матвей Пантелеймонович только махнул рукой, давая этим понять Анне Ивановне, что ему крайне неприятен разговор о Муравьеве. Анна Ивановна, будучи человеком не столь одаренным от природы, чтобы понимать язык жестов, сочла себя оскорбленной. Как! Он не желает разговаривать с ней? И губы Анны Ивановны сжались в упрямую твердую складку.

Матвей Пантелеймонович, видя в лице своей обожаемой супруги эту мгновенную перемену, не обещающую ничего доброго, поспешно размотал пуховый шарф, снял черную, отороченную серым каракулем бекешу и, неся ее на вытянутой руке, как некую драгоценность, убрал в гардероб в прихожей. Посмотрел там в зеркало, с удовлетворением отметив здоровый румянец на щеках, и тогда уже вернулся в просторную гостиную, заставленную буфетом, стульями, диваном, украшенную картинами и двумя зеркалами в резной оправе.

Анна Ивановна стояла теперь у круглого стола. Над столом под зеленым абажуром с бахромой горела люстра.

– Мне кажется… в доподлинном смысле… – начал было Матвей Пантелеймонович, хихикая и потирая руки в предвкушении ужина.

– Тебе кажется!.. – прервала Анна Ивановна, окинув пронизывающим взглядом фигуру супруга с головы до пят. – Тебе все кажется!.. Кто разведывал Бареневский хребет?

– Бареневский хребет?

– Бареневский. Или ты забыл? Память-то у тебя коротка! Все забываешь. И что ты только помнишь? А вот другие за тебя все помнят и все знают!

– Другие? Что помнят?

– Все помнят! А у тебя ни памяти, ни мнения своего – ничего нет! Думает за тебя Милорадович. Работает Муравьев. Вот я и хочу знать: кто разведывал Барени, ты или Муравьев?

– Я или Муравьев?!

Брови Матвея Пантелеймоновича удивленно поднялись.

– Я или Муравьев? – переспросил он. – Хотел бы я знать, какие штаны носил Муравьев в те годы? В доподлинном смысле, он ходил тогда без штанов! Разведку возглавлял я в 1923 году. М-м… в 1923 году!

– И что ты там нашел?

Матвей Пантелеймонович погрузился в глубокое раздумье. Он важно опустился в кресло, положил ногу на ногу, потер глаза, посмотрел на кончики своих пальцев, как бы изучая их, а тогда уже сообщил:

– Ты хочешь сказать: что я там искал? М-м… Адский металл. Золото! В геологическом отношении Барени являются предгорьем Саралинского золотоносного хребта. Помню, мне там встретился кусок магнитного железняка с зернами самородного золота. Но… промышленного месторождения там… м-м… нет.

– А бокситы?

– Бокситы? М-м… мне кажется…

– Тебе все кажется! А там бокситы – алюминий, вот что там! – выпалила Анна Ивановна. – Муравьев потянет тебя за нос. Он тебя потянет!

– Меня? За нос?!

– А кого же? Тебя! – говоря так, Анна Ивановна с шумом отодвинула венский стул, пошла к письменному столу, взяла какую-то стопку бумаг и подала ее Матвею Пантелеймоновичу. – Он не из простачков, как я вижу, – говорила она, энергично жестикулируя. – Он не из тех! Это вы при Васильеве работали так и сяк. При Муравьеве будете работать вприпрыжку. Так вам и надо! План по Талгату не утвержден? А я что говорила? Я это предвидела. Он требует документальности и документальности. И подумать, Муравьев – начальник отдела металлов!.. Где же был ты? Где же твое влияние, твои связи? Или все это ничто? Дым? Так и есть – дым.

Анна Ивановна, приходя в возбуждение, имела привычку говорить громко, резко и вдобавок пользоваться самыми рискованными эпитетами. Из ее дальнейшего рассказа Матвей Пантелеймонович узнал, что Муравьев заготовил особо важный доклад в Москву о месторождении бокситов в Бареневском хребте, и копию этого доклада она не подшила в дело, а принесла почитать Матвею Пантелеймоновичу. Тогда, в те далекие дни, Одуванчик, возглавляя поисковую партию, поставил на месторождении крест. Он искал только золото. Теперь Муравьев опроверг доводы Одуванчика. А бокситы – это бомбардировщики, истребители. Это легкие устойчивые сплавы. И те пластообразные залежи древней коры выветривания, которые таят в себе Барени, надо дать промышленности. Немедленно. Теперь же! Там же, в Баренях, были встречены руды цинка.

– Ну, что теперь скажешь?

Одуванчик читает доклад Муравьева и содрогается от зависти. Какая ясность ума! Какая проникновенность, какие широкие познания у этого безусого юнца!.. Да кто он? Птенец. Птенец!.. И куда он метит? Что он еще скажет завтра, послезавтра? Он изучил даже такие документы, о которых Матвей Пантелеймонович и понятия не имел, будучи начальником бареневской партии двадцать лет назад! Откуда он сумел их заполучить? Из Томска или Иркутска? Алюминий, алюминий!.. Чувство досады, стыда, зависти, самообвинения – все смешалось и бурлило в Матвее Пантелеймоновиче. Проспал Барени!.. А тут еще Талгат, Саяны, Барольск…

3

Какое-то мгновение Одуванчик находился еще под неприятным впечатлением от доклада Муравьева. На его лице отразилось что-то похожее на работу мысли: брови его нахмурились, глаза посуровели. Но сосредоточиться Матвею Пантелеймоновичу так и не удалось: до него донесся раздражающий запах ужина. Теперь он уже не мог думать ни о Баренях, ни о бокситах и алюминии, ни даже о том, что Муравьев не уделил ему и двух абзацев в своем докладе; единственное, что занимало его, это был ужин, мясной, с маринованными белянками, с кетовой икрой под зеленым луком. Ах, какое удовольствие насытить утробу вкусным ужином, а затем сытым взглядом скользнуть по богатой обстановке комнат, удалиться к себе в кабинет и там, в уютном мягком кресле, предаться праздным размышлениям. Ах, какое удовольствие!..

– Не кажется ли тебе, Аннушка, к грибочкам следует подать нечто наиболее существенное и необходимое как для пищеварения, так и для приятного расположения духа, а? – спросил Матвей Пантелеймонович, слегка подавшись вперед всем корпусом.

– Мне ничего не кажется!

– Очень жаль, очень жаль! А я что-то прихварываю, – пожаловался Матвей Пантелеймонович, ухватившись за левый бок, – в кабинете сквозняк, погода скверная и вообще, в доподлинном смысле…

– Ты здоровее слона! – определила Анна Ивановна, подавая на стол бутылку со столовым вином. – Барени улетели? – спросила Анна Ивановна и показала пальцем в сторону резного буфета, точно Барени находились в каком-то ящике буфета, а потом улетели по вине Матвея Пантелеймоновича. – Улетели, улетели!.. Была птичка с рукавичку, а теперь и той нет!

Матвей Пантелеймонович сморщил свой птичий нос, но тут же улыбнулся и с отменным усердием взялся за жаркое и грибки.

Анна Ивановна хорошо знала способности мужа притворяться больным. «Его и пулей не прошибешь, – отметила Анна Ивановна. – Куда там пулей!.. Ядром из пушки не прохватишь!» При этом Анна Ивановна имела в виду ядро от пушки Пугачева, которое она видела в историческом музее.

«А дом мой полная чаша, – думал между тем Одуванчик, старательно пережевывая мясо. – Что Барени? Мрак таинственной неизвестности!.. А вот тут я живу, доподлинно! Еще бы мне купить где-нибудь радиолу или фортепьяно, м-да. Так это, для полноты картины!..»

Но квартира четы Одуванчиков и так являла собой довольно законченную картину мещанского благополучия.

Каждый, кто побывал в этой квартире, испытывал неприятное давящее впечатление от обилия всевозможных вещей, забивших комнаты. Тут было множество столов, столиков, шкафчиков, полочек, этажерочек, тумбочек, мягких стульев и простых табуреток, два дивана, два гардероба, буфет, кровати… Все эти вещи были чинно расставлены по своим местам и украшены всевозможными салфеточками и скатерочками; застланы разнообразными коврами и покрывалами. На столах, комоде, этажерках, тумбочках, буфете и даже на гардеробе стояли разные флакончики, коробочки, статуэтки. И все это скопище вещей говорило о полном безвкусии хозяев и об их упорном стремлении к накоплению. Все эти вещи своим чопорным видом мешали бы настоящему человеку свободно двигаться и думать. Казалось, каждая вещь кричала: «Не задень меня! Не помни! Не урони! Не поцарапай! Не толкни!..» И каждая из них как бы говорила: «Не я создана для того, чтобы человеку было хорошо и удобно, а человек создан для того, чтобы мне было хорошо и удобно!»

Но этот душный мир вещей и был той стихией, в которой так свободно чувствовали себя супруги.

После сытного ужина Матвей Пантелеймонович в прекрасном расположении духа удалился к себе в кабинет и, картинно выбросив вперед ногу в фетровом сапоге, откинув голову назад, величественно уставился в угол потолка, на густую паутину.

«Гм! Что бы это могло быть? – думал Одуванчик. – Мне кажется, в доподлинном смысле, там паутина! М-да, паутина».

В этот момент за спиной супруга остановилась черноволосая Анна Ивановна, и она так же, как и ее муж, слегка запрокинув голову, молча уставилась в тот же угол на паутину и задумалась: надо ли паутину смести или оставить ее до новогодней уборки?

Из состояния глубокой задумчивости супругов вывел чей-то стук в дверь. Анна Ивановна, покинув наблюдательный пост, выплыла, подобно ладье, в переднюю, и вскоре там раздался ее восторженный возглас: «Аркадий Мелентьич!.. Аркадий Мелентьич!..» На голос жены вышел и Матвей Пантелеймонович с сияющим лицом и, встретив своего покровителя и единомышленника профессора Милорадовича, казалось, готов был растаять от умиления. Одной рукой он помогал профессору избавиться от пальто, подбитого лисьим мехом, в другой артистически, на отлете держал шляпу, трость и перчатки профессора. Анна Ивановна кинулась в гостиную собирать на стол, сопровождая свои движения восклицаниями: «Аркадий Мелентьич! Аркадий Мелентьич!..»

Между тем профессор Милорадович, отпрыск некогда знаменитых санкт-петербургских господ Милорадовичей, приветливо улыбаясь, вошел в гостиную, проследовал за хозяином в кабинет и весьма осторожно опустился в кожаное кресло. Все с той же приветливой улыбкой на розовых губах он сообщил:

– А я к вам с приятнейшей новостью! К нам едут гости из Америки!

– Гости из Америки? – переспросил Матвей Пантелеймонович, весь превратившись в слух. – Что вы говорите!.. Из Америки? Что вы говорите!..

– Что там такое? – раздался из гостиной голос Анны Ивановны.

Матвей Пантелеймонович поспешно ответил на вопрос жены и, торопливо размяв в пальцах папироску и подав ее Аркадию Мелентьевичу, с нетерпением ждал подробностей.

– Едут, едут, едут!.. Через Владивосток, – сказал Аркадий Мелентьевич, гася в углах пухлых губ елейную улыбку и придавая своему лицу серьезное выражение.

– М-да, что бы это значило? – Одуванчик, склонив голову к плечу, задумался.

– Это значит, что нам, русским ученым, выпала счастливая возможность встретиться с просвещеннейшими людьми, – ответил Милорадович. – Как мне удалось узнать, экспедицию возглавляет ректор Гарвардского университета Авраам Шкала. Весьма забавный и мудрый старик. Знаток Востока и славянофил. Я имел честь, будучи в Америке… – Приняв непринужденную позу, развалившись в кресле и вытянув ноги на ковре, Аркадий Мелентьевич рассказал, как ему посчастливилось однажды встретиться с ректором Гарвардского университета мистером Шкалой и его непременным спутником, рыжей собачкой с черными подпалинами на боках. – И эта собачка, – говорил профессор, – имеет довольно занимательную историю. Однажды в Сирии она спасла своего патрона от гремучей змеи.

– Какая потрясающая история! – воскликнула Анна Ивановна, любезно приглашая профессора на чашку кофе.

И уже за столом Аркадий Мелентьевич рассказал, что в свите Авраама Шкалы едут члены национального географического общества Америки Сэмюел Дэла, член Американского геологического общества Билль Смолетт и какой-то журналист с польской фамилией. И что американские ученые едут заниматься в Сибири только вопросами науки: археологией, геологией, палеонтологией и этнографией.

– Политику делают политики; науку – ученые; простые люди делают жизнь, – сказал Милорадович, окидывая довольным взглядом разнообразные стеклянные и хрустальные вазы, наполненные печеньем, розанцами, вареньем и ароматным медом из цветов иван-чая. Анна Ивановна умела так же аппетитно сервировать стол, как и угощать избранных.

– Ах, откушайте розанцев, Аркадий Мелентьевич!.. Ах, вы не попробовали песочников! А вот это медовички, медовички! Мои любимые! Да уделите же внимание заварным калачикам! И безе ждет вашего внимания! Ждет, ждет, ждет! – так потчевала Анна Ивановна Аркадия Мелентьевича. И Аркадий Мелентьевич с похвальной добросовестностью и незаурядным аппетитом жевал и розанцы, тающие во рту, и песочники, рассыпающиеся на зубах, и безе, легкое, воздушное, изготовленное на белках и сахаре, и, расточая любезности, сияя полнокровным розовым лицом, улыбался Анне Ивановне.

– Чудо, чудо, а не безе! – говорил Аркадий Мелентьевич, грациозно держа двумя пальцами легкое, хрупкое, прозрачное печенье. – Ах, прелесть! Ах, прелесть!.. Это мне чем-то напоминает фешенебельный отель в Бостоне. Приятнейшее впечатление!

– Что вы, что вы! – полузакрыв глаза, отвечала Анна Ивановна. – Я и представить себе не могу Бостон. Это, однако, такое чудо, что ах…

– Ну, я бы не сказал, что Бостон чудо, – мягко заметил Аркадий Мелентьевич. – Бостон далеко еще не Нью-Йорк. Далеко еще не Нью-Йорк.

– Что вы говорите? – изумилась Анна Ивановна. Аркадий Мелентьевич заметил, что ему совсем недавно, накануне войны, посчастливилось прожить в Нью-Йорке что-то около двух лет. – О, какое счастье! – горячо воскликнула Анна Ивановна.

И Аркадий Мелентьевич, поощренный вниманием Анны Ивановны, заговорил о Нью-Йорке. О, какое совершенство Нью-Йорк в представлении Аркадия Мелентьевича! Он смотрел Нью-Йорк и с самолета ночью, и из окна автомобиля; огненный, громоздкий, ревущий город так и стоит перед глазами Аркадия Мелентьевича со своими небоскребами, с Эмпайр-стэйт-билдинг, с Пятой авеню, с Бродвеем, с Рокфеллеровским центром, с лайнерами, поднимающимися вверх по Гудзону!..

– Говорят, в Нью-Йорке есть страшные негритянские кварталы и трущобы бездомных? – спросила Анна Ивановна, подливая сливки в кофе Аркадия Мелентьевича.

– Я в тех кварталах не бывал, – ответил Аркадий Мелентьевич и сразу направил разговор в русло геологии. Он уже заготовил кое-какие материалы к приезду делегации из Америки для Вашингтонского географического общества. Матвей Пантелеймонович к приезду гостей из Америки должен подготовить доклад о новых месторождениях редких ископаемых в Сибири.

– Ах да! Кое-что надо подготовить и по Приречью, с которым так носится Муравьев. От нас гости ждут чего-то значительного, экстравагантного!..

Матвей Пантелеймонович, подняв плечи на уровень своих оттопыренных ушей, вежливо заметил, что он, как временно исполняющий обязанности главного геолога управления, не имеет данных о новых месторождениях, так как все важные материалы хранятся в сейфах Муравьева и его заместителя Ярморова.

– А я ведь только врид! Только врид! – печально сказал Одуванчик.

– Да, да, пренеприятнейшее положение! – согласился Милорадович. – Это только говорит о том, что у нас не умеют ценить настоящих специалистов. – Но Милорадович никогда не поставит на одну доску какого-то Муравьева с Одуванчиком! И как профессор-консультант геологоуправления, он постарается сделать все для того, чтобы Матвей Пантелеймонович был утвержден главным геологом. – А докладик вы подготовьте, подготовьте! Там что-то есть в этой фантазии Муравьева! Что-то есть. И для Америки это будет весьма своеобразный сюрприз: если мы думаем искать железо где-то на краю земли, то что надо думать об исходе войны, а? Но… не будем думать! Тут уже начинается политика.

– Ах, как мне надоел Муравьев с политикой! – призналась Анна Ивановна. – И во всем у него политика: и в поведении, и в разговорах с рабочими, и даже с уборщицей! И везде, везде политика! Он весь из политики, да еще Ярморов!

Долго еще продолжался этот разговор, в котором собеседники выявили полное взаимное согласие и единомыслие. Наконец гость стал прощаться. Одуванчик пообещал профессору Милорадовичу подобрать необходимые материалы о новых месторождениях полезных ископаемых; профессор Милорадович, в свою очередь, заверил Одуванчика, что во всем его поддержит. Анна Ивановна под впечатлением приятной беседы с Аркадием Мелентьевичем два раза глубоко вздохнула и, растроганно пожимая руку профессору, пожелала ему здоровья и всяческих благ в жизни.

4

…Ночью Матвей Пантелеймонович проснулся от какого-то странного толчка внутри: «Билль Смолетт! Билль Смолетт!» – нашептывал кто-то ему в уши.

«Как я его видел? – припоминал Одуванчик кошмарный сон. – И совершенно явственно, точно он был здесь. Да, да, здесь. Билль Смолетт! Билль Смолетт!.. Гм! Что бы это значило, а? Странно, очень странно!»

Одуванчику показалось (или померещилось во сне, он и сам не знает), будто в прихожую вошел человек в смокинге и в мягкой фетровой шляпе. И Одуванчик вышел к этому человеку.

«Прошу прощения, сэр, – сказал человек в смокинге, – вы и есть мистер Одуванчик, э?»

«Я и есть Одуванчик», – ответил Матвей Пантелеймонович заплетающимся от страха языком. Он хотел разглядеть лицо человека в смокинге и не мог. Видел шляпу, галстук, сверкающие кольца на пальцах, а лица не видел. «Неужели он без лица?» – спросил себя Одуванчик, леденея с ног до головы.

«Так, так, сэр! А я к вам из Америки, – сказала безликая тень в смокинге. – Америка не забывает своих верных друзей! Нет, нет, мы не забываем! У нас все записано и учтено, сэр. Ваше имя у нас в таком же почете, как и имя профессора Милорадовича. Я вас знаю хорошо, сэр. Мы с вами работали в Омске в доме Самардина, на углу Иртышской и Доровской. Не так ли, сэр, э? Я – Билль Смолетт. Билль Смолетт, э!»

У Матвея Пантелеймоновича перехватило дух, и что-то неприятное с морозцем сжало сердце. Дом Самардина!.. Дом Самардина!.. Одуванчик отлично помнит этот из красного кирпича дом со звездным флагом США! Да, да, со звездным флагом США! В доме Самардина в те годы размещалась американская экономическая миссия при правительстве Колчака. Одуванчик, в ту пору еще молодой, только что начавший свою жизнь, мобилизованный Колчаком, работал консультантом-геологом в экономической миссии. Но ведь это было так давно! Так давно!.. И кто, чья тень из прошлого стоит теперь перед Одуванчиком? Кто этот в смокинге, с таким ледяным, давящим взглядом? Чья тень?

В мозгу Одуванчика вмиг открылись все клапаны, которые были так плотно замурованы до этой минуты. Из какого-то уголка памяти вдруг выглянул американский военный атташе, суровый и даже жестокий полковник Чэттерсворт и его шеф мистер Ричард Смарт. И… какой-то молодой человек с выпуклыми рачьими глазами. Этот молодой мистер с выпуклыми глазами весьма удачно делал свою карьеру в доме Самардина. Его звали Билль Смолетт! Билль Смолетт! Неужели эта тень в смокинге и есть тот самый молодой мистер, с которым Одуванчик путешествовал однажды по Саралинскому золотоносному кряжу и потом так позорно бежал от партизан.