Текст книги "Моя война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moya-voyna-132074.jpg)
Автор книги: Алексей Федоров
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
8
Около часа я дожидался эту женщину. Наконец она появилась в сопровождении двух немцев, показала им пальцем на то место, где мы с ней стояли. Немцы огляделись и увидели мои следы на рыхлой земле. По следам добрались до меня. Наган в живот, обыскивают, по-русски говорят плохо, один из них находит справку, забирает в карман. Идём в деревню, к нам присоединяется её староста. Он уговаривает меня не воевать, ругает за попытку перебраться через линию фронта и говорит, что я должен быть благодарен его жене за то, что она выдала меня немцам. А село, как хорошо помню, называлось Богородичное.
Меня привели в штаб. Офицер устроил краткий допрос. Кто, куда, откуда, зачем? Говорю, что иду из окружения, пробираюсь к своим. Переводчик – чех – пытался меня переводить.
– А почему в штатском? – спрашивает офицер. – Шпион?
Он рисует на обратной стороне пачки папирос «Казбек» виселицу, показывает мне – «шпион, капут». Тогда чех вспомнил о справке. Достает её, читает и переводит. Лейтенант что-то сказал, замахнулся на меня стеком, но не ударил. «А если бы тебе удалось перебраться к своим, разве ты не рассказал бы, что видел здесь?» – спрашивает он меня. Я ответил, что воинская дисциплина обязывает меня всё рассказать. Он спросил меня ещё о чём-то, но на некоторые вопросы я отказался отвечать. Ко мне подошли два солдата и вывели из хаты. На выходе я услышал по-немецки: «Сегодня вечером» (Heute Abend). В воспалённом мозгу сразу же возникла мысль, что сегодня вечером меня повесят. «Бежать, скорее бежать!»
И когда оказываюсь в крестьянском бомбоубежище – землянке – тут же начинаю копать, пытаясь найти выход на волю, но в тишине раздались ровные шаги часового, и я понял, что пытаться бежать просто бессмысленно. Трезвое осмысление ситуации успокаивает. Хочется пить. Открываю крышку над выходом, часовой равнодушно смотрит на меня. Прошу воды. Рядом – кухня. Повар, оглянувшись по сторонам, прячет буханку хлеба под фартук, подходит и бросает мне. Кричит по-русски: «Спать, спать!» – закрывает отверстие и наваливает на доски камень. Мне хочется пить, а дают хлеб. Правда, через некоторое время я почувствовал и голод. Буханка исчезла в мгновение ока. Часа через три отваливается камень и над выходом появляется офицер, но не тот, который допрашивал. Улыбаясь, он предлагает мне выйти из моего заточения. Вылезаю. Неподалеку от моей ямы – небольшая поляна с тремя еще свежими пеньками. На двух расположились два офицера, на третий предлагают сесть мне. Протягивают чашку кофе. Я быстро и с удовольствием пью. Наливают ещё. Молча разглядывают меня. Я пью ещё и ещё. Спрашивают: напился? Отвечаю – да. Просят удалиться в землянку.
Вечером меня не повесили, подумал я, значит, повесят утром. Начался дождь, да ещё какой: как из ведра. Землянку затопило. Я сидел на ступеньках в воде. Шанса бежать не было никакого. Выход плотно завален камнями. Наконец настало утро, и меня вывели из моего заточения. Ефрейтор и солдат получили от офицера пакет и повели меня из деревни. Дорога шла через лес, может даже через тот самый Теплинский. Иду и думаю: если решат расстрелять, побегу. А что: силы есть, бегаю хорошо, в лесу попасть в убегающего не так просто. Надо рискнуть.
Припекало солнце. Дело солдатское – никуда не торопись и всюду будешь вовремя. Километрах в двух от леса ефрейтор предложил перекурить. Дали сигарету и мне, смеются, хлопают по плечу, призывают не бояться. Я спросил: расстреляют ли меня? А они, смеясь, отвечают – нет. Часа через полтора мы подошли к лесистой балке, заполненной немцами. В лесу стоял шикарный автобус. Как выяснилось, это был штаб. Ефрейтор вошел в автобус и кому-то отрапортовал о своём прибытии, затем вернулся, кивнул мне и с солдатами пошёл обратно.
Я стою у автобуса, грязный, усталый, одетый в нищенское тряпье, настроение ужасное. И вдруг слышу: «Гражданин Фёдоров, войдите!»
Захожу в автобус.
– Садитесь, – говорит по-русски офицер в чине капитана. – Будем знакомы. Я тоже русский, моя фамилия Зюзин, работаю при штабе полевой жандармерии переводчиком. Вот этот, – он указал на сидевшего в кресле офицера, – шеф полевой жандармерии. Я прочитал протокол вашего допроса. Считаю, что вы поступили неосторожно, не отвечая на некоторые вопросы. Ведь «передовики» – они звери. Могли вас расстрелять или повесить. И потом, к чему этот риск – переходить линию фронта? Надо беречь свою жизнь. Война скоро кончится. Я тоже очень сожалею о поражении Родины, но считаю, что такая операция необходима для очищения страны от заразы большевизма. Скоро отдохнем. А сейчас идите к ручью, умойтесь, и вас отведут в палатку.
Солдат отвёл меня к ручью. Я старательно вымылся. Мне дали кофе с хлебом и отвели в палатку.
В одном её углу лежал истощённый человек, тоже военнопленный, капитан. В другом было несколько буханок белого хлеба. Из разговора выяснилось, что он – украинец, так же, как и я, пытался через Теплинский лес пробраться на ту сторону Донца. Но лес окружен немцами, и пройти к своим не удалось. Он решил сдаться. После этого начал ругать большевиков, москалей, Сталина. Мне эти разговоры пришлись не по нутру, но я промолчал.
Открылась палатка. Немецкий офицер протянул мне свои ботинки, щётку и гуталин. Я отодвинулся. Хохол говорит мне: «Бери, чисть, получишь буханку хлеба». Видя, что я отказываюсь от работы, офицер спросил почему. Сказал ему, что я тоже офицер, и чистить ботинки кому-то не собираюсь.
Он вдруг заулыбался и сказал, что действительно офицеру чужую обувь чистить негоже, и кинул ботинки хохлу, приказав: «Быстро!» (Schnell.)
А меня позвал выйти. Мы сели на бревно, закурили его сигареты и общались, насколько позволяло мне знание немецкого языка, до тех пор пока капитан не почистил ботинки. Получив пачку сигарет, он поблагодарил немца, а на меня взглянул с ненавистью.
Я лёг и пытался осмыслить своё положение. Было трудно понять, что происходит. С одной стороны – наша пропаганда о зверствах немцев, да и сам я видел, как они расстреливали людей из колонны. С другой – сейчас нормальное, даже гуманное отношение к военнопленным. Что это? Действительно ли немцы уничтожают военнопленных по какой-то системе? Или здесь проявляется индивидуальное отношение отдельных немцев? Факты были настолько противоречивы, что я не мог прийти ни к какому выводу.
Часов в пять вечера к палатке подошёл солдат и повёл меня в штаб. Я вошёл в автобус, там были Зюзин и его шеф – майор. Стол накрыт. Стояли бутылки с вином и один свободный стул. «Мой шеф, – начал Зюзин, – хотел бы поговорить с советским интеллигентом в спокойной обстановке. Это не будет допросом. И на любой вопрос, который вам будет задан шефом, хотите – отвечайте, а хотите – нет. Вы тоже можете задавать вопросы. Право ответа шеф оставляет за собой».
«Что это? Ловушка, замаскированный допрос?» – пролетела мысль. Делать нечего. Сажусь.
– Кто, по-вашему, выиграет войну? – с интересом поглядывая на меня, начал беседу майор. Я ответил, что, конечно, мы.
– Почему?
Я ответил, что у нас много человеческих и технических ресурсов и что, очевидно, союзники скоро откроют второй фронт, а война на два фронта для Германии гибельна.
Майор улыбнулся и возразил:
– Вы знаете, что промышленность всей Европы работает на нас, следовательно, наши ресурсы превышают ваши, а человеческого материала в европейских странах не меньше, чем у вас. И о втором фронте думать рановато. Скоро у вас откроется второй фронт на Дальнем Востоке – японцы ведь наши союзники. В то время как англичане и американцы не смогут начать боевые действия против нас, потому что мы топим их кораблей больше, чем они производят.
Под влиянием нескольких рюмок вина я начал горячиться в споре. Зюзин сказал, что горячиться не стоит, ведь это – спор двух солдат, которые, может быть, больше не увидят друг друга никогда. Майор поинтересовался, много ли азиатов в нашей армии. Я ответил, что у нас представлены народы всех республик. «Кого вы считаете вашим лучшим генералом?» Я ответил, что генерала армии Жукова. Он согласился. «Какой танк вы считаете самым лучшим?» Я сказал, что Т-34. «О, это лучший в мире танк, – признал майор». Потом у нас зашёл разговор о ресурсах. Он сказал, что у Германии очень много синтетического бензина и, кроме того, в Румынии, как он выразился, «мы столбом нефть качаем».
Говорили и спорили мы с этим офицером примерно час. Затем майор ушёл, а Зюзин начал рассказывать о себе. Подробностей не помню – от вина клонило ко сну. Ночью спал как убитый.
9
Утром меня посадили в легковую машину и в компании двух немцев, которые ехали по своим делам, доставили в город Дружковка, в очередной лагерь.
Военнопленные солдаты находились в железобетонном многоэтажном здании производственного назначения прямо на бетонном полу по всем этажам. Для офицеров особо выделенного места не было, да и офицеров не было. Меня поместили в одну комнату с полицаями и врачами-украинцами. Полицаи были молодые солдаты, а врачи все – офицеры. При знакомстве между нами и врачами завязался спор с врачами. Они хором нападали на большевиков, Сталина, москалей, которые со времён Петра эксплуатируют-де Украину. Полицаи в споре не участвовали. Видно было, что эти ребята для сохранения собственной шкуры решили прислуживать немцам. И они добросовестно делали своё дело. Во время трёх– или четырёхдневного пребывания в этом лагере я видел, как не раз гуляли ремни полицаев по спинам голодных военнопленных. А немцы не вмешивались. Во время одного из споров присутствовал лагерный повар – бывший черноморский моряк. Он следил за дискуссией молча, потом встал и, обложив хохлов витиеватым русским матом, предложил мне выйти. Зашли к нему. Он сказал, что мои доводы не убедят эту контру, и что он тоже спорил с ними, а теперь просто их ненавидит. Рассказал о себе, накормил меня жирной свининой, в результате чего у меня сильно расстроился желудок.
Лагерь в Дружковке не был стационарным, поэтому нас вскоре должны были перевести в другой. Врачи и полицаи с ненавистью смотрели на меня. До ликвидации лагеря меня одного направили в офицерский лагерь в небольшом городишке Константиновка.
Я ехал по дорогам промышленной Украины, видел разрушенные заводы, здания без крыш, сожжённые мазанки. Двигались немецкие автомашины, танки, самоходные артиллерийские установки и тягачи. В кузовах автомобилей сидели немецкие солдаты – сытые и самоуверенные. От их вида на душе становилось тяжко.
Лагерь в Константиновке размещался на месте бывшего фосфатного завода. Большая территория, обнесённая колючей проволокой, имела ряд зданий барачного типа, в которых теснились несколько тысяч военнопленных. В помещениях всем места не хватало, и люди спали на голой земле. Офицерское отделение расположилось в центре лагеря в маленьком здании, обнесённом колючей проволокой. Рядом была санчасть и так называемый госпиталь. Туда можно было пройти из офицерского домика. Врачи – хохлы – были настроены резко антисоветски: те же речи, что и в Дружковке, а вот фельдшеры были свои ребята. Они молчали в спорах с врачами, но были на нашей стороне. Офицеров было человек восемнадцать разных рангов и возрастов. Запомнил я одного – москвича Сашку – лётчика. Отец его тоже лётчик, кажется генерал, а жил он в Москве на Ленинградском шоссе. Среди офицеров был комиссар с четырьмя «шпалами». По национальности украинец. Как же он ругал советскую власть, москалей, Сталина! Имея хорошо подвешенный язык и ориентируясь в литературе и истории, он всегда подбирал веские аргументы для доказательства своих доводов. Все офицеры его ненавидели. Он хвалил националистическое правительство Украины и бубнил, что, как только вырвется на свободу, отдаст всего себя, все свои силы и знания борьбе за самостийную Украину. Это же надо – комиссар, коммунист! А может, провокатор?
Офицеры быстро нашли общий язык и договорились о побеге при транспортировке. Из рассказов старожилов лагеря я узнал, что прошедшей зимой военнопленных не кормили. Сотни людей умерли с голода. Их зарывали в общую яму и засыпали шлаком. Весной эти ямы начинали вонять, и тогда на них наваливали горы шлака. Рассказывали про одного немецкого солдата, наверное коммуниста, который помогал военнопленным бежать. Он сам предлагал им уходить, когда было его дежурство.
Однажды, когда в его присутствии ребята начали перелезать через колючую проволоку, неожиданно появился начальник. Часовой моментально обернулся и, увидев очередного убегающего, тут же снял его метким выстрелом. За что получил благодарность начальства. Поэтому среди наших офицеров не утихал спор: правильно ли поступил этот немец. Сошлись на том, что он сделал всё верно. Отпустив несколько сот человек, он не имел права ставить под удар свою жизнь. Ведь скольким людям он мог бы ещё помочь!
Приводили и такой случай. Замерзшие трупы складывали в мертвецкую. Она обслуживалась тоже военнопленными. И вот однажды ночью, когда служитель дремал около печки, вдруг начал рассыпаться штабель трупов и из середины вылез голый покойник. Он подошёл к печке и стал греть руки. Служителя охватил ужас. Оказалось, что один парень очнулся от холода и ожил. Его, как редкостный экземпляр, немцы начали откармливать, но в апреле или в мае он всё же умер.
Как-то в наш лагерь явился немецкий офицер и по-русски дал команду: «Украинцам становиться в строй!» Поскольку все время были разговоры, что хохлов скоро будут распускать, то строиться бросились не только они, но и русские. Выстроив всю эту команду, офицер обратился к военнопленным: кто желает поступить в немецкую армию? Снабжение там будет такое же, что и для немецких солдат.
Соблазн, конечно, был сильный, ведь все мы прекрасно понимали, что в этом лагере вряд ли сможем выжить. Слишком жестокое отношение к нашему брату – советскому солдату и офицеру. Казалось, что уцелеть просто невозможно. Никто на такой благополучный финал и не рассчитывал. Тем не менее из нескольких тысяч подняли руку, кажется, человек двадцать, да и то это были перебежчики, которых содержали отдельно и кормили из другого, намного более сытного котла.
А наша кормёжка была организована так. Три раза в день мы вставали в общую длинную-длинную очередь и медленно продвигались к большим бакам. Счастливцы имели котелки, а у кого их не было, пользовались пилотками. Литровым черпаком повара наливали баланду из варёной гнилой пшеницы, да и той было с гулькин нос. По мере приближения к котлам нетерпеливые бросались вперед, нарушая очередь. Стоявшие рядом толстомордые полицаи – все бывшие офицеры – лупили их по спинам пряжками. Немцы стояли в стороне и никогда не вмешивались в избиение. Три литра баланды в день и граммов триста хлеба с опилками – это был наш суточный рацион. Мы мучились желудком, попадали в лазарет, где не было никаких лекарств, кроме марганцовки, и многие умирали. Лучшим лекарством был бы хлеб, но его-то и не хватало.
Я тоже заболел и оказался в лазарете. В одной комнате со мной расположился совершенно здоровый лет пятидесяти перебежчик, капитан Георгий Александрович Иванов. Он люто ненавидел большевиков. Нам он рассказывал, что его отец – дворянин, при царе был командиром Преображенского гвардейского полка. Жили они прекрасно, имели даже собственную яхту, на которой в 1912 году он ходил в Стокгольм, участвовал в Олимпиаде. Так же, как и я, он в своё время бегал восьмисотметровку. По образованию инженер. При советской власти был арестован по делу промпартии. Процесс тот он назвал фальсификацией, но хорошо отзывался о советских тюрьмах. Главное – там неплохо кормили: два или три фунта хлеба в день и много гречневой каши. Это говорилось для сравнения с лагерным питанием. Осужденный по делу промпартии к расстрелу, который заменили десятью годами, он был направлен на работу к авиаконструктору Туполеву по созданию резиновых скатов из синтетического каучука для самолёта АНТ-14. Создав шины, он через два года получил свободу. Работать уехал на завод в Симферополь. Там его и застала война. Он ушёл в крымское ополчение, договорившись с женой встретиться в Гамбурге. У него было много знакомых в Германии. Владея немецким языком, Иванов работал при комендатуре лагеря.
Однажды он сказал мне, чтобы я прекратил споры с врачами и армейским комиссаром-украинцем, который особенно активно дискутировал с остальными офицерами, выступая против советской власти, Сталина и москалей. «Наконец-то наступает эра свободы для Украины, – говорил этот прохвост. – Я тут не задержусь. Там, за Днепром, наше украинское правительство, найдутся знакомые, выручат меня».
На другой день после построения украинцев вновь пришла группа немецких офицеров во главе с генералом (а с ними десять солдат с автоматами) и вновь предложили им построиться.
Теперь уже построилось гораздо меньше желающих. Генерал дал команду «Смирно!». Отсчитал сто рядов по четыре человека, остальных приказал распустить. Отобранным объявил, что отныне все они зачисляются в германскую армию. И добавил: «Может, кто-то не желает служить нам, так пусть поднимет руку». Нежелающих не оказалось. Всем было ясно, что последует за отказом.
Однажды привели большую партию военнопленных из-под Калача. Немцы начали наступление на Сталинград. Военнопленных обыскивали за колючей проволокой около лазарета и снимали с них сапоги ради экономии – пусть летом военнопленные ходят босиком, а зимой что-нибудь им выдадут. Офицеров не раздевали, не разували и не обыскивали. По следу от нашитой на рукаве звездочки искали только комиссаров.
Как-то раз военнопленным удалось раздобыть газету «Правда», кажется, за июнь. Там было сообщение Информбюро о катастрофе, которая разразилась под Харьковом. Говорилось примерно так: сейчас ещё продолжаются бои (хотя всё было кончено три недели назад) на Изюм-Барвенковском направлении, и в ходе боев за Харьков немцы потеряли убитыми какую-то баснословную цифру. У нас убитых немного, а без вести пропавших 75 тысяч. Это было сплошное враньё. Тут следует верить только немецким данным уже нашего времени. Например, Типельскирх в своей книге «История Второй мировой войны» пишет, что под Харьковом было взято в плен 250 тысяч советских солдат и офицеров.
10
Зная о моём намерении бежать, фельдшеры дали мне метрику и, кажется, справку или красноармейскую книжку, сейчас не помню, одного умершего военнопленного – Курочкина Михаила Яковлевича, девятнадцати лет, проживавшего до войны в селе Уборки Лоевского района Гомельской области. Внешность моя, конечно, не соответствовала девятнадцати годам, ибо, забегая вперёд, скажу, что в то время, когда нас отправляли в гомельский лагерь, меня называли дедом. Худой, морщинистый, с отросшей бородой.
К тому же за несколько дней до отправки моя желудочная болезнь усилилась, меня буквально одолел понос, и я переходил в разряд «доходяг», поэтому при транспортировке был помещен не с офицерами, а с больными в санитарный вагон.
И вот ночью слышу стрельбу. Было ясно, что это конвоиры стреляют по убегающим. Я подтянулся на руках за деревянную перекладину над окном товарного вагона, оторвал колючую проволоку и начал вылезать ногами вперед. Но больные меня схватили и втащили обратно, заявив, что сбежать не дадут, ведь из-за меня расстреляют весь вагон. И чтобы я не смел даже думать о побеге, потому что, если я попробую бежать ещё раз, они доложат немцам. Да, случаи расстрела за побег товарищей в практике плена были. Поэтому мне пришлось на какое-то время от мысли о побеге отказаться.
Но, когда мы прибыли в Днепропетровск, выяснилось, что офицерский вагон пуст. Из пятидесяти офицеров в нём остался один сильно потрёпанный капитан Иванов, поведавший мне, что он пытался воспротивиться организации побега, за что его избили и хотели придушить. В окно сначала вылез лётчик Саша. Он пробрался к двери, открыл её, офицеры начали выпрыгивать, а конвой, увидев с паровоза такое дело, открыл огонь. Я очень жалел, что мне не удалось бежать с офицерами, и был рад за них, особенно за Сашку.
В Днепропетровске нас поместили в тюрьму с окнами, закрытыми деревянными щитами во времена Ежова. Готовясь к побегу, я не хотел отдавать свои сапоги, и в то же время, лучше было бы выглядеть как рядовому, ведь офицеру бежать труднее. При осмотрах и обысках я начал лавировать – где заявлю что я офицер, где скажу что рядовой. И, что было важно, так удалось остаться в сапогах. А затеряться среди тысяч солдат, расселившихся в камерах и на улице, было нетрудно.
За время переезда мне пришлось дня три поголодать, то есть не есть вообще ничего, и моему желудку такая диета пошла на пользу. Да и в Днепропетровском лагере кормили, можно сказать, хорошо. Два раза в день по литру густой лапши и приличной порции чёрного хлеба. Говорили, что лагерь снабжался националистическим украинским правительством. Пробыв там дня три, я начал организовывать «бригаду» для побега. Быстро договорился с одним, тоже выздоровевшим, ветеринарным фельдшером Михаилом из Белоруссии и с Яковом Жогло из села Чупаховка Ахтырского района Сумской области. Согласился бежать и невысокого роста сантехник из Нового Афона.
Одиннадцатого августа большую колонну повели на посадку в вагоны. Мы четверо держались друг друга. Нужно было занять место у вагонного окошка, но там уже сидели грузин и здоровяк-русский. Они о чем-то шептались.
В обычном двадцатитонном товарном вагоне тех времен помещались пятьдесят человек. Ложатся головами к стенкам по двадцать пять человек, ноги в середине. Посреди вагона – параша. Два маленьких окна, расположенных по диагонали на уровне человеческой головы, заделаны густой сеткой из колючей проволоки. На крыше нашего вагона со стороны площадки установлена будка, в которой сидели два охранника из крымских татар. И то, что на нашем вагоне ехал конвой, значительно усложняло положение.
Я лежу рядом с грузином, слева от меня Михаил, напротив – Жогло, а техник из Нового Афона почему-то лёг в другом углу вагона. Шепчемся с Мишкой – что делать? Решил поговорить с соседями по душам. Объясняю им, кто мы и чего хотим. Русский здоровяк, оказавшийся каменотесом из Тбилиси, приветствует наше решение, уступает место, сам бежать отказывается и говорит: раз уж судьба так сложилась, поеду в Германию, посмотрю, как там живут, может, повышу свою квалификацию, а потом свои знания отдам Родине. Так и сказал: «Отдам Родине».
Мы лежим и слушаем разговоры пьяных конвоиров. Миновали Днепродзержинск. Темно, скоро одиннадцать часов, конвоиры умолкли – уснули, пора «стартовать». Встаю, подтягиваюсь на деревянной балке и ударом ног выламываю сетку. С противоположного конца вагона раздается незнакомый голос: «Лёшка, ты что?! Брось это дело. Нас всех за тебя расстреляют». Стало ясно, что кто-то настучал этому человеку о нашем побеге. Это сделал струсивший техник из Нового Афона. Я ответил: «Давайте бежать все вместе». – «Нет, – ответил голос. – Сейчас бежать не время: на ходу поезда, да ещё с охраной над головой. Это значит остаться без головы». Три человека двинулись с того края, чтобы помешать нашему побегу. Мишка был рядом со мной, я начал будить Жогло. Тот не «просыпался». Я понял, что он струсил. К нам присоединились ещё двое – Тимофей Кучеров из Башкирии и работник НКВД из Константиновки. Камнетес и грузин встали на нашу защиту. Помню, камнетес сказал: «Если струсили, сидите на месте. Они молодцы. Они добьются своего и ещё ордена получат». В вагоне началась свалка. Я быстро накинул бывшее при мне одеяло на проволоку, чтобы не зацепиться, и вылез на буфера. За мной вылез Мишка, за ним Тимофей Кучеров и энкавэдэшник. Мы слышали крики в вагоне и боялись, что проснутся конвоиры. Но они, очевидно, были пьяны и спали. Я увидел, как снимается одеяло, поднимается сетка и чем-то твердым прибивают гвозди. Сетка встала на место, вагон успокоился (это было в ночь с 11 на 12 августа).
Поезд мчится под уклон. Михаил стоит с левой стороны, а с правой – я. В середине – Кучеров и энкавэдист. «Лёшка, станция», – крикнул Михаил. Я увидел цветные огни. Поезд мчался с бешеной скоростью. Только я хотел предупредить Михаила, чтобы не прыгал, как он сиганул с левой стороны поезда между путями. Мы думали, что он разбился, но потом, как оказалось, он шёл впереди нас. У станции поезд замедляет ход, мы прыгаем на земляную платформу. Собираемся вместе и бросаемся вперёд, подальше от железнодорожного пути. Болото. По грудь в воде мы переходим на ту сторону. Я разуваюсь, выливаю воду из сапог. Все выжимают бельё. Ночь безлунная, но звёздная. Идём на восток.
Перед тем как направиться на восток, мы прошли километра два вдоль железнодорожного пути, покрикивая Михаила. Иногда, где позволяло болото, мы выходили на железнодорожный путь. Идти по полотну было опасно: железная дорога охранялась вооруженными полицаями. Михаила не нашли и двинулись на восток.
Курс на Брянские леса, к партизанам. До них далеко, километров шестьсот – семьсот. Примерно через час мы наткнулись на огород и стали поедать сырые кабачки, огурцы и тыквы…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?