Текст книги "Моя война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moya-voyna-132074.jpg)
Автор книги: Алексей Федоров
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
11
Вот показалась хата. Темно, люди спят. Решили постучать, чтобы определиться, где находимся. Открыл старик, впустил в хату и предложил варёной кукурузы. Объяснил, что мы в девяти километрах от станции Ерастово. На этой станции мы высаживались. Она недалеко от Пятихаток. Старик оставил ночевать. Расположились на полу.
Утром нас разбудили голоса. В хату вошёл полицай. Он был одет в телогрейку, на пальце левой руки – алюминиевое кольцо. Мы испугались, но он даже не обратил на нас внимания, поговорил с хозяином и ушёл.
Завтракаем, прощаемся. Опять на восток. Душа поёт: «Подари мне, сокол, на прощанье саблю». Как прекрасна жизнь! Обмениваемся впечатлениями, рассказываем друг другу о себе.
Тимофей Кучеров – старший воентехник, сорока девяти лет. Работал в Башкирии на суконной фабрике то ли экономистом, то ли делопроизводителем. Быстро идти не может – больное сердце.
Энкавэдэшник отмалчивается, больше слушает. Но мы не обращаем на это внимания и изливаем душу. Всех мучает мысль: где же Михаил? Проходя по деревням, останавливаемся и спрашиваем о нём. И вот в одной деревне нам сказали, что часа три-четыре назад прошёл рыжий парень, перевязанный, в зелёных брезентовых сапогах. Ну, конечно, это он, больше некому. Пытаемся нагнать его, спрашиваем в других деревнях – безрезультатно. Михаил для нас пропал.
Энкаведэшник останавливается почти у каждой хаты и что-то выспрашивает. Наконец к вечеру, по выходе из деревни, он говорит: «Ребятки, я останусь здесь в примаках, идти мне некуда». Почему? Ведь мы же все идём к партизанам. «Нет, мне место здесь». Так мы остались вдвоём.
С Тимофеем Кучеровым, которого я стал звать батькой, идём на восток, гуськом. В деревнях нас поят, кормят и оставляют ночевать. В одной деревне мы встретили советского майора в полной военной форме со знаками различия. Но он был на коляске (без ног). Ездил из деревни в деревню, немцы его не трогали.
Скоро Днепр. Как-то мы через него переправимся? Погода хорошая (мы бежали одиннадцатого августа). В поле поспевала кукуруза, и мы ели молочно-сладкие початки.
В одной деревне нас встретила молодая женщина. Была она не помню уже из какого города, но жила в сельской местности. В разговоре с нами ругала немцев и жаловалась на свою судьбу. Вдруг вошёл старик и спросил: «Зачем ты пустила их в хату? Тебя же расстреляют». «Ну и пусть», – с какой-то обречённостью ответила женщина. Далеко не все украинцы ругали москалей, советскую власть, Сталина. Там, где мы проходили, люди ругали немцев. Нас встречали хорошо. Только в лагерях проявлялся национализм; в основном среди офицеров. Почему? Плен, наверное, их напугал и деморализовал.
Так мы дошли до Днепра. Правый его берег высокий, а левый, на который нам нужно перебраться, – низкий, песчаный, поросший кустарником. На крутом берегу стоит большое село.
Батька не умел плавать, значит, надо мастерить плот из веток и камыша. Подходим к берегу. Откос покрыт большими валунами. До воды метров сто. На берегу стоит лодка и рядом полицай. Прячемся за камнями. Закуриваем и думаем, что ночью надо будет обязательно переправиться. Вдруг детский голос спрашивает: «Дяденьки, вы хотите переправиться?» – «Нет, кто тебе сказал». – «Да вы не бойтесь, полицай вас не заарестует. Он приказал вам идти в лодку». Делать нечего, идём. Два пассажира и полицай встречают нас молчаливым, но дружелюбным, полным любопытства взглядом. «Садитесь». Ни слова больше. Молчим и мы. На середине реки полицай спрашивает: «А платить-то есть чем?» – «Нет, денег у нас нет». – «Вот ремни у вас хороши», – говорит он. Я снимаю и протягиваю ему ремень, но он отказывается. «Самому пригодится. Небось из плена бежишь к партизанам». – «Нет, что вы, иду домой». – «Ну, это дело ваше».
Просим высадить нас на маленьком песчаном островке, что метрах в десяти – пятнадцати от берега. Прощаемся, благодарим и стаскиваем с себя бельё, бьём вшей, устраиваем постирушки. Потом нежимся на солнце.
Вечереет. Переплываем на берег. Батька плыл, положив руки мне на плечи. На берегу рыбачий поселок. Рыбаки чинят сети. Останавливают нас, спрашивают, кто мы, предлагают остаться с ними. «До конца войны переживёте. Харч у нас хороший, рыба есть, а хлеб будет». Батька не против, раздумывает. Но я говорю твёрдо – нет. Мы же идём в Брянские леса, к партизанам. Какие могут быть сомнения? Батька сдаётся, и мы идём к следующему селу.
Около околицы у батьки сердечный припадок. Что делать? Иду к старосте села, говорю, что мы идём из окружения из-под Ростова в Белоруссию. Я – Гомельской области, а батька – из Минской. «Так вы что, с отцом вместе воевали?» – спрашивает староста. «Нет, я просто так его зову. Помогите нам, он сердечник, ему идти нельзя, может умереть». Староста кричит полицая. Сердце уходит в пятки, а у околицы лежит батька. Староста говорит полицаю: «Поставить их у Богомаза!» Вместе с полицаем идём за батькой. Под руки ведём его к Богомазу. В покосившейся избе живёт этот старик со старухой. Батька лежит и стонет, охает, а Богомаз рассказывает мне о своём несчастье.
В период коллективизации его, бедняка, поселили в дом раскулаченных, а теперь немцы вернули хозяев-кулаков и его выселили в старую хату, в которой даже рам нет, одни дыры вместо окон, а вязать рамы сил нету, столяру заплатить нечем. Тихим голосом батька говорит: «Подожди, отец, свяжу тебе рамы».
На другой день мы принялись за работу.
Дед кормил нас на славу: курочки, сметана, ну и самогонка, конечно. Неделю мы стояли у Богомаза. Батьке стало получше. Богомаз сосватал нам ещё работу, но я торопился. И мы покинули деревню.
12
Опять поле, солнце, на душе песня: «В путь-дорожку дальнюю». Идут дни, идём мы. Курс на северо-восток. Кажется, в Лебединском районе Сумской области мы зашли в деревню. Жители встретили нас странными взглядами. Ни одного вопроса мы от них не услышали. Остановились у какой-то хаты. Хозяйка дала нам напиться и шёпотом спросила: «Вы не парашютисты?» – «Нет, а что такое?» – «Да вот сегодня ночью где-то здесь спустились советские парашютисты. Один прямо пришёл и сдался. Сейчас полицаи и немцы ищут их по всем лесочкам. Уходите отсюда скорее».
Дай бог ноги! Трудно идти старику, но темп мы взяли приличный. Мы обещали Якову Жогло зайти к его жене. И вот мы в Ахтырском районе Сумской области. Село Чупаховка, где жил Яков, расположено в огромной котловине. Село очень большое и просто так, без разведки, заходить туда опасно. Спрашиваем встречную старушку, знает ли она Параску Микитичну Жогло. «Знаю, миленький, а вы что, от Яшки, что ли?» – «Да мы вместе с ним были в плену» – «А он-то где, миленький?» – «Увезли в Германию» – «Ох ты, батюшки! Я сейчас позову Параску, а вы в село не ходите. У нас начальник полиции удавился, сейчас там очень много полицейских». В кустах ждём Параску. Минут через тридцать подходит полная, статная, я бы сказал, красивая женщина. Мне сразу вспомнилась Аксинья из «Тихого Дона». Мы вышли.
«Здравствуйте. Вы от мужа, а где он?» И, не дожидаясь ответа, начинает оправдываться, говоря, что вы не верьте, что я живу с фельдшером. Это всё неправда, я жду Якова. Успокаиваем, объясняем, где Яков, рассказываем ей всё. На прощание она даёт нам сало и называет адрес брата Якова.
Идём в то село, оно по пути. Брат Якова, колхозный кладовщик (немцы колхозы сохранили), радушно встречает нас и закатывает обильный обед. На столе «четверть» самогона. За столом – его друзья-старики. Беседа затянулась далеко за полночь. Старики спрашивали нас о фронте, о Красной Армии, о Сталине. Сами они говорили мало и мнение не высказывали. Жизнь научила осторожности.
Утром мы направляемся на север. По мере продвижения меньше дают поесть, в разговоры не вступают, ночевать без разрешения старосты не оставляют. Чувствуется, что приближаемся к партизанским краям. Решаем, что нам ещё рано переходить на нелегальное положение и прятаться в лесу, будем идти деревнями. Приходится идти к старосте. Он разрешает остановиться, смотрит мои документы. Батька отнекивается, говорит, что документов не было.
По мере продвижения на север мы меняем места нашего «окружения». Сначала Ростов, потом Харьков, а теперь уже Курск. В одном селе старостой оказался бывший раскулаченный. «Кто, куда, зачем?» – были его вопросы. Я предъявил документы, сказал, что идём из окружения из-под Курска. Идём домой, воевать надоело. «Правильно делаете, только вы бойтесь партизан».
На ночь он закрыл нас в амбаре. Ожидали неприятностей, но наутро он нас выпустил, накормил, и мы пошли дальше. Решили следующую ночь в деревне не ночевать и заснули на берегу реки под стогом. Ох и холодно было ночью! А утром нас обнаружили пастухи, но ничего, всё сошло.
Мы прошли село Клепалы и вошли в село на берегу. Там в одной из хат нас предупредили, чтобы мы не ходили через мост, на нём стоит полицай, и вообще сейчас везде их много, охрана усилена, а в лесах, за рекой, стоят немецкие части. На той стороне Сейма расположен город Путивль, который весной был взят партизанами Ковпака, и все предатели, которые были назначены немцами на административные посты, уничтожены.
Возвращаемся в Клепалы. Хотели ночью переплыть Сейм, но тут и случилась неприятность. Из-за угла вышел молодой парень с повязкой полицая и винтовкой в руках. «Стой, партизаны, так вас перетак…» Ведёт нас в полицию. Начальник – бывший офицер Красной армии – спокойно говорит: «Вот как хорошо работают бывшие комсомольцы. Ещё двух партизан задержали. Снимайте ремни». Отдаем ремни. Нас заперли в маленькой камере. На окне – решётка. Утром нас вызвали и повезли в районный центр Бурынь в тюрьму.
Часа через два батьку вызвали на допрос. Его привели, меня взяли. В комнате площадью метров двадцать за самодельным столом сидел начальник полиции – невысокого роста, жиреющий, самодовольный, лет сорока – сорока пяти. За другим, маленьким, столиком сидел мужчина лет на десять моложе – следователь. Вопросы задавал начальник полиции.
– Так вы, говоришь, не партизаны? – начал расспрашивать меня.
– Конечно, нет, я же показал документы, – сразу отвечаю ему.
– Да, документы твои на столе. Вот они. Так… Идёшь домой. Молодец, так и надо. Довольно воевать. А кто, по-твоему, выиграет войну?
Я отвечаю, что победят русские.
– Почему? Ты разве не видел, сколько наших самолётов полетело на фронт, а большевистских самолётов и не видно. А Красная армия существует или вся уже сдалась?
Отвечаю, что армия существует, и очень большая.
– А воевать она хочет?
Говорю, что дерутся как черти.
– А чем же они вооружены?
Рассказываю, что Красная армия имеет хорошее вооружение, вхожу в азарт, начинаю рассказывать о разгроме немцев под Москвой. Слушают разинув рот. Чувствую, что зарапортовался, заканчиваю агитационную речь словами: «Ну мне всё равно, лишь бы до дома добраться». Следователь говорит: «Ты счастливый человек. У вас ведь в Белоруссии колхозов уже нет, землю поделили, а у нас на Украине колхозы ещё не распустили».
Прошу отпустить нас.
– Нет. Этого мы не можем.
Два дня нас держат в тюрьме, почти не кормят. Батька работает у начальника полиции, плотничает. Дня через три мы уже в конотопской тюрьме. Она недалеко от центра города, в каком-то бывшем административном здании.
13
Небольшие бывшие кабинеты окрашены масляной краской, деревянный пол тоже выкрашен. Спим на полу. Дневной рацион питания: граммов по восемьдесят хлеба и ведро горячей воды на всю камеру. Заключённым из местных жителей передают домашние посылки, а мы медленно умираем. Сокамерники с нами не делятся. Их всех ждёт смертная казнь, и тем более непонятно, почему они так жадничают перед смертью. На что надеются?
На допросе та же версия, что иду из-под Курска домой. Как спасения от голодной смерти, ждём отправки в лагерь военнопленных. Ведь там дают триста граммов хлеба и три литра баланды в день.
Ура! Через неделю нас отправляют в лагерь. Вернули документы, поверили, что мы не партизаны. Лагерь расположен в больших казарменных зданиях, трёх-четырёхэтажных. Общие нары заполнены до отказа людьми и блохами. Насекомые досаждают днем и ночью. Нам повезло – успели к завтраку. Получаем дневной паёк хлеба и, не успев получить баланду, буквально проглатываем его. Вот она, долгожданная баланда из варёного проса… густая. Но, к великому сожалению, она пресная, в ней нет ни грамма соли. Почему – непонятно.
Утром другого дня мы попадаем в команду, работающую на реке Сейм по перегрузке грузов (мост разрушен), идущих с севера и северо-востока в Германию. Из вагонов на паром и с парома опять на платформы грузим доски. Есть шанс на побег. И с той, и с другой стороны нас охраняют по два немца. Второй день работаю без батьки. Для него эта работа тяжела, и он пошёл с плотниками в город. Вечером предлагаю ему план побега. Батька бежать отказывается, ссылаясь на сердце, на наступающие осенние холода.
– Лучше я останусь здесь и попробую связаться с партизанами в городе, – говорит он. И добавляет: – Прости меня…
Я злюсь. Эгоизм молодости мешает мне понять, что человек в пятьдесят лет может быть больным и слабым.
На третий день работы в поезде, который подвозит нас от лагеря к мосту, разговариваю с одним парнем о побеге. Выслушав моё предложение, он вдруг начал кричать, угрожая, что расскажет немцам о моих планах. Сидящий рядом со мной молодой человек вынимает нож и приставляет его к горлу крикуна. Тот мгновенно замолкает и даёт слово, что никому ничего не скажет.
Наутро мы с моим новым приятелем обсуждаем план побега: во-первых, надо обязательно попасть в ту часть команды, которая работает на другом берегу Сейма, а во-вторых, мы должны постоянно держаться друг друга, чтобы сразу использовать любую возможность.
Утро четвёртого дня пребывания в лагере выдалось на редкость для нас удачное. Шел сильный дождь, был воскресный день, и на работу выходила только наша команда. Я прощаюсь с батькой, мы целуемся, на глазах у него слезы. Идем. Нервы напряжены. Удастся ли? На конечном пункте выпрыгиваем из вагона и мчимся к берегу, чтобы попасть на ту сторону. Благополучно переезжаем. Ответственный за работы немец заводит нас в уцелевший станционный дом, объясняет: двадцать человек сушат одежду, а другие двадцать работают. Через полчаса меняемся, а сейчас – быстро за дровами. Выходим, с нами ещё пять человек. Подмигиваю напарнику. И вдруг в ответ – отрицательное покачивание головой. Тихо спрашиваю, в чём дело. А он: «Я не пойду».
Ну и чёрт с тобой, пойду один!
Немцы вышли из станционного здания – это хуже. Собираю дрова, незаметно переползаю в канаву и бегу по ней. Сердце стучит, как молот. Ведь канава выходит прямо к зданию, и если часовой увидит, то обязательно подстрелит. Не увидел. То ли он глядел в другую сторону, то ли сильный дождь укрыл меня, но, пробежав метров сто по канаве и не получив пулю в спину, я мигом поднялся на железнодорожное полотно, пересёк его и без остановки добежал до леса. Промок насквозь, а на душе спокойно. Из меня рвётся привычный мотив: «В путь-дорожку дальнюю». Бояться погони нечего! Мой побег могут обнаружить только часов через восемь, а сейчас дождь смоет все следы, и собаки будут бессильны. Хочется есть. Обрываю остатки конопли и ем прямо с листьями. Иду лесом, полем, в деревни заходить боюсь. Но голод не тётка. Захожу – накормили, подсушил одежду. Дождь перестал, и я иду дальше. Снова зашёл в деревню. Накормили и дали хлеба на дорогу. Ночью, ворочаясь в копне соломы, я с тоской думал о том, как же тяжело в побегах одному, тем более – осенью.
День выдался солнечный, и утром я расположился в каком-то огороде, где обнаружил капусту и рыжие-прерыжие огурцы. Я так увлекся едой, что не заметил, как ко мне подошёл старик-сторож. Он улыбнулся и, ничего не сказав, вынул краюху хлеба и кусок сала. Я поблагодарил его, и, ни словом не обменявшись, мы расстались.
Пообедать мне удалось в полевой бригаде, что убирала картофель. Подошёл, поздоровался, объяснил, кто я. Меня пригласили поесть. Начали расспрашивать. Я стал рассказывать о разгроме немцев под Москвой, увлёкся. Женщина, пригласившая меня, вдруг шепчет: «Осторожнее, сволочи везде есть, заканчивай еду и уходи. Если приедут немецкие надсмотрщики, тебя могут выдать».
Иду дальше с таким расчётом, чтобы город Глухов остался левее. Ночью в лесу наломал веток березы, а костёр развести боюсь. Холод не даёт спать. Чтобы согреться, среди ночи пустился в пляс. Так и не уснул до самого утра. А при дневном свете увидел, что кругом в лесу всё покрыто инеем.
Захожу в деревню – накормили. Разговоров никаких. Опять зашагал на север. Погода солнечная, но осенняя. Выстирал в ручье портянки, развесил на кустах сушить. Откуда-то слышались выстрелы, наверно, партизаны близко. Как мне их найти? Теперь и в деревни заходить будет опасно, придётся несколько дней голодать.
Портянки подсохли, я надел сапоги и только хотел идти, как вдруг из-за кустов: «Стой! Партизан!» И в грудь мне упёрся ствол винтовки. Опять попал. Страха уже нет. Очевидно, привычка. Какой я партизан? Объясняю, кто я, куда я иду, прошу меня отпустить. Полицай уверяет, что сделать этого не может, хотя и верит мне. Он забрал у меня документы и приказал идти в полицию. Прошу его, чтобы он не водил меня туда, потому что меня передадут немцам, а те направят в лагерь, где зимой я подохну. Но он приказывает идти. Идёт за мной, подсказывая путь. Подходим к большому селу Ярославец. Там крестьяне убирали поздние яблоки. Они напихали их мне в мешок. Полицай успокаивает. «Не бойся, если ты не партизан, тебе ничего не будет. Наш начальник – бывший лейтенант РККА».
Входим в помещение полиции, я жую яблоко. Полицай рапортует начальнику, тот поворачивается ко мне и кричит, подкрепляя свою ругань матом: «Что, за двадцать пять лет советской власти вас не научили, как надо стоять перед командиром?» Вытягиваюсь по стойке «смирно». Меня раздевают догола, осматривают всего, проверяют сапоги, начинают допрашивать. «Испугался?» Я говорю, что мне не хочется снова попасть в лагерь. «Ты не бойся, мы тебя отправим на родину. Осмотрел я тебя потому, что неделю назад так же вот один пришёл, мы его оставили ночевать, а он был обут в галоши, подвязанные веревкой. Ночью вытащил из галоши наган и застрелил нашего хлопца. Правда, мы его тут же убили, но хлопца-то потеряли».
– Поставить его к Мужику! – дает команду.
Хата Мужика недалеко от колодца. Хозяйка говорит, что сейчас накормит меня, и тихо добавляет: «Не вздумай от нас бежать. Хата под наблюдением, и тебя сразу застрелят. Тут часто бывает, что налетают партизаны. Тогда полицаи убегают в другое село. Партизаны поджигают их хаты и убивают скот».
Утром меня вызвали в полицию, приказали, вернув документы, садиться в телегу. «Вот председатель колхоза и полицай довезут тебя до деревни Х, им по пути, а там полицай тебя повезёт дальше, одному ходить здесь опасно». Я прошу меня отпустить, но тщетно. Так что вместо пути на север меня везут на запад, в «родной» Гомель. Не было печали – черти накачали. По дороге председатель колхоза расспрашивает меня о фронте. Я что-то ему рассказываю. Он слушает, слушает и вдруг говорит: «А что-то у тебя акцент московский?» Я не нашел ничего лучшего, как спросить, а что такое акцент? Он начал объяснять, а я тем временем постарался перевести разговор на другую тему. Да-а-а, председатель колхоза, судя по разговору, человек был грамотный.
На следующий день меня повезли в другую деревню, потом ещё в одну. Ночь я провёл в тюрьме при полиции не помню уже в какой деревне, ко мне привели ещё одного такого же, как я, молодого парня, но его везли под вооружённой охраной.
Случайно я попал на собрание бригадиров колхоза. Его вёл немец, судя по всему, агроном. Он стучал кулаком по столу и ругал крестьян за то, что они самовольно поделили землю и не засеяли межи. Их непременно надо засеять, потому что германскому государству очень нужен хлеб.
Один из бригадиров заявил: «Господин начальник! Ведь землю обещали поделить». Немец разгорячился и начал орать: «Сейчас идёт война, Германии необходимо продовольствие». – «А что же будем есть мы?» – раздался голос. «Как что? Разве мало вам дали – по триста граммов на человека в день».
Самый замечательный допрос я выдержал в Холме. Следователь предложил мне сесть на табуретку. Он вкрадчивым голосом спрашивал, кто я, откуда, где воевал, какое у меня образование. Я сказал, что семилетка. И вдруг, глядя на меня в упор, задаёт мне вопрос: «А ты Фёдорова знаешь?» Я был огорошен: откуда он знает мою фамилию? Но тренировка в притворстве помогла мне скрыть волнение. – «Нет, не знаю». – «Ты врёшь, ты же из его шайки». – «Ей-богу, не знаю, о ком идёт речь». И я действительно не врал. «Так ты не знаешь его?» Я осмелел и сам задал вопрос: «Скажите, кто он такой?» – «Это секретарь Черниговского обкома партии и руководитель партизанских банд».
Вот где и как я впервые услышал о своём знаменитом однофамильце – дважды Герое Советского Союза Алексее Фёдорове. Судьба свела меня с ним только в 1963 году. Мы должны были вдвоём ехать во Францию, но французы не дали нам визы на въезд. И пока это дело утрясалось, мы с ним о многом поговорили. Я рассказал ему и об этом случае. Он смеялся и расспрашивал о моей дальнейшей судьбе.
А тогда, в далеком 1942-м, мы вместе с моим попутчиком оказались в тюрьме. Днём работали на участке следователя – сгребали в копны сено. Участок был в лесу. Казалось бы, место очень благоприятное для побега, но сердце чувствовало, что что-то тут не то. И сено в октябре, и охраны никакой. Работая, мы обсудили это и решили выждать. Как оказалось, не зря.
Часа в четыре из-за кустов со стороны леса вышел полицай с винтовкой в руках и повёл нас в деревню. После мы узнали, что он целый день лежал за кустами и ждал, когда мы попытаемся бежать. И слава богу, какая-то сила удержала нас на месте.
В тюрьме нам тоже устроили испытание. Охранник при нас разобрал свою винтовку и усердно начал её чистить. При этом он мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик, но с нами не разговаривал. Парень был плюгавенький, и для нас придушить его не составило бы труда. Тем более что мой коллега был здоровяк. Мы переглянулись и поняли, что повторяется то, что было в лесу. Случайно взглянув в окно, я увидел невдалеке тени. Свет мешал разглядеть, но и так было понятно – нас провоцировали.
В другой камере сидел одинокий арестант. Поздно вечером к нему в одиночку зашли несколько полицаев и пожилого возраста крепкий мужчина. «Ты за что убил моего сына?» – спросил заключённого этот старик. Заключённый ответил, что он не убивал, что это ошибка, что это не он. «Я тебе покажу, сволочь большевистская, не ты». Он и полицаи принялись избивать заключённого. Наш полицай тоже был там.
Через какое-то время все вышли, а полицай зашёл к нам и объяснил, что в той камере сидит пойманный партизан, который застрелил полицая, а сейчас отец того предателя приходил на очную ставку.
Наутро нас вместе с этим партизаном, связав по рукам и ногам, положили в телегу и куда-то повезли. Две телеги, два полицая.
К концу дня прибыли в Карюковку, и нас поместили в камеру с нарами. Дверь открылась, вошли два полицая. Один из них следователь, другой – начальник полиции. Вошли они вместе со вчерашним стариком. Один из полицаев обратился к нему: «Кто из них?» Старик прямо указал на партизана. Его увели.
Стемнело, когда партизана привели обратно. Он лёг около меня, его била лихорадка. Стуча зубами, сказал: «Завтра утром мне конец». Я спросил его: «Тебе холодно?» Он сказал – нет, это так, волнение. Я обнял его и прижал его спину к своей груди, чтобы немного согреть.
Успокоившись, он рассказал свою историю:
– Я не партизан. Я шёл к партизанам, и не один, мы шли вдвоём. Сам я из Мариуполя – майор кадровых частей. В начале войны попал в окружение, в плен, бежал и жил в селе на правой стороне Днепра. В августе или сентябре мы с приятелем, вооружённые пистолетами, решили идти в Брянские леса к партизанам. В одном селе молодой полицай хотел нас арестовать, но выстрелом из пистолета я убил предателя, и мы смогли скрыться. Заночевали в стогу сена. Там нас и нашли полицаи. Они окружили стог, меня схватили, а приятель удрал. Теперь меня расстреляют.
Всю ночь мы не спали. К утру он, кажется, на часок заснул.
Рано утром в камеру вошёл следователь. «Вставай!» Майор встал, пожал нам руки и вышел с гордо поднятой головой. Его вывели на двор и поставили к стене тюрьмы. Окно было высоко и за решёткой, поэтому мы ничего не видели.
– Ну говори, ты расстрелял хлопца? – спросил его следователь.
– Нет, это был не я, – ответил майор по-украински.
– Врёшь, подлец! – и мы услышали звук удара.
Все свои слова следователь сопровождал крутым русским матом.
– Не я, господин следователь, – твёрдо отвечал майор.
– Ах, ты ещё будешь врать!
Раздался выстрел. Слышно было, как по стене поползло тело. «Что держишься за живот, притворяешься?» Очевидно, другой полицай подошёл к телу и сказал:
– Господин следователь, вы попали ему в живот.
– Добить собаку!..
Выстрелы, и всё кончено. Этот десятиминутный эпизод ошеломил нас. Мы не могли даже разговаривать. Русские люди уничтожали друг друга в угоду немцам!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?