Текст книги "Моя война"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moya-voyna-132074.jpg)
Автор книги: Алексей Федоров
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
21
Теперь, насколько позволит память, обрисую своих спутников.
Алексей – москвич, говорил, что он корреспондент какой-то газеты, кажется «Комсомольской правды». Моего роста, блондин с голубыми глазами, нос немного картошкой. Всегда разделял мое мнение, что засиживаться не следует, надо бежать. Характер спокойный, говорил мало, перед немцами не лебезил. Последний раз бежал один, в команде ни с кем не сдружился, но тяготел ко мне как к земляку. Возраст 24–26 лет.
Михаил – учитель из Курска, 24–26 лет. Шатен, подвижный, энергичный, говорливый. Я не помню его высказываний на «конференции» и после, но думаю, что он тоже торопился. В плен попал в 1943 году под городом Белым Смоленской области. Рассказывал, что Белый держали власовцы, и очень упорно. После взятия города танкисты давили власовцев без всякой жалости.
Яков – с Украины, ниже меня ростом, шатен с узкими бегающими глазами. Судьба свела меня с ним надолго, и позже я не мог понять, почему он решился на побег. Придет время, и он бесславно закончит свой жизненный путь.
Иван толстый – молодой, лет 19–20, паренек, с одутловатым лицом (за что и получил прозвище «толстый»), русский, с самого прибытия в команду «387 Rur» держался около меня и был готов бежать в любой момент. Когда вместо старика прибыл Сергей – ровесник Ивана, они быстро подружились и стали неразлучны. Ушли в Бельгию.
Сергей – в команде был всего 3–4 недели. По прибытии рассказал, что был пойман в Бельгии и при первом удобном случае пойдет туда же.
Вот и все мои коллеги по побегу. Где-то сейчас Алексей, Михаил, Иван и Сергей? Неужели только мне одному судьба улыбнулась? Страшно подумать, что кто-то из них попался и был опознан, – виселица.
Итак, мы шли час, другой, третий. Потом остановились у стога, перекусили, разулись и выжали портянки. Обуты мы были в брезентовые башмаки на деревянной подошве. Холод не располагал к отдыху и разговорам, и мы молча двинулись на запад. Дождь прекратился, тучи начали редеть, и между ними проглядывали звезды. Еще часа три быстрой молчаливой ходьбы.
– Дело идет к утру, не пора ли искать ночлег? – нарушил молчание Михаил.
– Пожалуй, пора, – ответил я. – Надо искать сарай с сеном.
Через несколько минут справа затемнели строения. Одинокая ферма, обнесенная высоким каменным забором. Не дом, а крепость, все закрыто наглухо, только щель между верхом ворот и балкой перекрытия. В эту щель и можно пролезть внутрь.
Все мы знали из опыта добычи продуктов в команде, что лезть безопасно, хозяева крепко спят на втором этаже в наглухо закрытой спальне и ничего не услышат.
И все же страшновато – кругом глухие каменные стены, окна дома закрыты массивными ставнями, и только одна щель, до которой еще нужно добраться. А не окажется ли этот дом-крепость ловушкой? Но промокшая насквозь одежда, холодный ветер и, главное, приближающийся рассвет ставили нас в безвыходное положение. А там, за стеной, сено!
И мы решились. Михаил и Алексей подсадили меня и Якова, а мы, в свою очередь, лежа поперек ворот, подтянули их к себе за руки. Спустились в кромешную тьму двора, вернее, сарая. Прямо был выход во двор, слева угадывалась стена, а справа на ощупь обнаружилась солома. В глубине очень большого двора залаяла собака. Но ее лай нас не испугал – мы привыкли к собачьему лаю за время побегов и набегов на хозяйства «бауэров». Знали, что хозяева все равно не выйдут во двор. К тому же опять пошел дождь. Под шорох дождя и скрип каких-то деревяшек от порывов ветра мы, подсаживая друг друга, забрались на солому.
В густой, прямо-таки осязаемой темноте съели свои запасы, установили порядок дежурства, зарылись поглубже в солому. Разулись, портянки выжали и положили под мокрую одежду на грудь, сушиться. Башмаки положили под голову и, плотно прижавшись друг к другу, быстро заснули…
Я дежурил первым. Глаза поминутно смыкались и появлялись сны, но, помня, как выдал нас храп, я делал все, чтобы не заснуть. Этого не позволял и храп ребят – когда кто-нибудь начинал храпеть, я толкал его в бок. Потом появились далеко не радужные мысли. Что нас ждет? Виселица или свобода? Как сложится наша судьба? Только бы скорее добраться до Голландии, там, говорят, жители помогут. И тут же вспомнились «джентльмены», доставленные в штрафной барак из Бельгии, и Сергей, что пошел с Иваном. Значит, и там могут поймать.
Вспомнил я разговор свой с «джентльменами», когда все поняли, что это не власовцы.
Я задал вопрос одному из них:
– Что-то вы хорошо выглядите для пленного.
Не отвечая, он спросил меня:
– Ты какого года?
– Пятнадцатого.
– И я пятнадцатого. А посмотри на себя. Ты – старик, а я молодой жених. Ты когда бежал?
– В октябре.
– И куда направлялся?
– На родину, на восток.
– Дурак, – сказал он беззлобно. – Из западной Германии идти на восток! Это же глупость. Через запад до родины может оказаться ближе. Надо бежать в Голландию, Бельгию, Францию. Там нашего брата встречают как родного. Мы полгода прожили в Бельгии. Вот почему я толстый.
– А если хочу воевать, а не отсиживаться у какой-нибудь вдовы? Что я буду делать в Бельгии?
– Там тоже можно воевать.
– Так второго фронта еще нет. Где вы собирались воевать? На сеновале с бельгийками?
– Там тоже есть свои «брянские леса»…
Он не закончил: второй дернул его за рукав и строго взглянул на говорившего.
Уже тогда мысль о партизанах окрылила меня, а сейчас опять взволновала. Но я гнал её. Не время сейчас мечтать, надо сосредоточить всю энергию на том, чтобы добраться до Голландии.
Я снова и снова гнал мысль о партизанах, а она лезла и лезла в голову.
Стало тепло, и меня опять начало клонить ко сну. Сколько времени мы пролежали? Не пора ли будить Алексея? Я растолкал тезку и, чтобы привести его в себя, прошептал:
– Я засыпаю, земляк, держись. Толкай тех, кто храпит, иначе попадёмся.
– Не засну, не бойся.
Сам я заснул моментально.
Проснулся от толчка и сразу услышал шаги по соломе, ворчание и заигрывающий собачий лай. Собака оказалась уже на соломе.
Сна как не бывало. Я почувствовал, что и товарищи не спят. Нервное напряжение моментально овладело всеми.
Человек сбрасывал вилами солому вниз. Мы были глубоко, но сколько соломы он будет скидывать? Собака может учуять? Минут 10–15 возился человек с соломой, рядом с ним вертелась собачонка, но, наконец, они спустились вниз. Пронесло! Мы облегченно вздохнули и стали прислушиваться к разговору во дворе. Долетавшие отрывочные фразы и слова тревоги не внушали. Постепенно успокоившись, задремали и заснули все, кроме дежурного.
Проснулись, когда было уже темно, шум на дворе стих, и мы начали готовиться к дальнейшему походу.
За ночь портянки высохли, более или менее обсохла одежда. Стараясь не шуметь, мы выбрались наверх, быстро обулись и, застыв в молчании, прислушались, нет ли чего подозрительного. Глаза привыкли к темноте, и мы увидели лестницу. Спускались по ней почти без шума. Без шума подошли к воротам. Тихо, по поперечным брусьям, скрепляющим доски ворот со стороны двора, по двое добрались до щели и, повиснув на руках, спрыгнули на землю.
Моросил дождь. Все поеживались от холода, пока я устанавливал направление дальнейшего движения по вчерашним ориентирам. Итак, пошли вторые сутки нашего исхода из Германии. Опять гуськом, опять молча идем на запад.
Через час голод остановил нас. Посовещались. Решили искать ферму. А вот и она. Зашли во двор, ворота были открыты, собаки не слышно. Сразу напали на крольчатник. Яшка шепчет: «Возьмем кролика, я его обдеру». Я хватаю в клетке на ощупь самого большого, он царапает мне руку задними лапами, кричит громко и пронзительно, как малый ребенок. Первый раз в жизни услыхал голос кролика, и такой громкий, что от неожиданности чуть не выпустил добычу. Судорожным движением выхватываю его из клетки и передаю Яшке. Ему было не впервые расправляться с кроликами. В его руках зверек вздрогнул и затих.
Мы вышли со двора и быстро направились дальше. Вот и лесок. Яшка мигом ободрал и выпотрошил трофей, а мы разложили костер. Это оказалось почти непосильной задачей – все было мокро, но Мишка недаром увлекался туризмом.
Мы разорвали кролика на четыре части и, плотно окружив небольшой костер, на палках стали жарить мясо.
Риск и недостаток времени не позволили нам как следует приготовить еду. Затоптав костер, мы двинулись дальше, на ходу расправляясь с полусырым жестким мясом. После лесочка, где мы готовили кролика, открылось большое поле. Идём целиной. Вдруг справа, метрах в двадцати от нас, – земляной вал. Похоже на зенитные батареи. Мы их видали немало. Отклоняемся влево, и вовремя – на бруствере показалась темная фигура – очевидно, часовой. Видел он нас или нет, неизвестно, но двигался он вдоль земляного бруствера, который являлся катетом треугольника, по гипотенузе которого мы шли, удаляясь от батареи.
Привела нас эта гипотенуза в большой парк с длинными узкими каналами, по берегам которых росли высокие, похожие на пирамидальные тополя, деревья. Каналы, по нашим прикидкам, располагались с севера на юг, а нам был нужен запад. Сколько мы ни ходили вдоль них, а пришлось преодолеть ручей (не канал) вброд, по пояс в воде. Февраль. Ледяная вода. Голод. Опасность. Вроде бы заболеть – пара пустяков, но нервное напряжение спасло нас от хвори.
Мы сняли, выжали и вновь надели сырую холодную одежду и пошли по тропинке.
Время было к рассвету.
Ферма. Отдельный сарай с сеном. (С сеном! Оно теплее соломы.) Забираемся поглубже, опять снимаем портянки для просушки на груди, прижимаемся плотно друг к другу и закуриваем. Опять я дежурю первым, и снова примерно в полдень на сено взбирается мужик и вилами начинает сбрасывать его. Чувствуем, приближается к нам.
Крайним со стороны приближающегося человека лежал Михаил, его-таки и вскрыл он, не задев вилами. Я лежал рядом и почувствовал, как Мишка от растерянности язык проглотил. Я сбросил с себя сено и увидел средних лет мужчину, растерянно смотревшего на Мишку. Я отрекомендовался по-немецки: «Мы русские военнопленные». – «А я – голландец. Работаю на фермера». Нам стало легче. Может, не выдаст.
Я попросил у него поесть, а Мишка, осмелев, стал совать ему в руки новые кальсоны, которые захватил с собой. Голландец от подарка отказался, но пообещал принести поесть и быстро ушел. На всякий случай мы обулись и осмотрели сарай на предмет срочной эвакуации в случае опасности. Спать уже не пришлось, а голландец не явился, и, как только стемнело, мы быстренько покинули сарай.
Но тут со мной случилась неприятность. Я перестал видеть, мне отказало зрение. Нужно было определить направление по ориентирам, намеченным утром перед заходом в сарай, а меня одолела куриная слепота.
Я попросил ребят вести меня под руки, объяснив им направление. Идем минут 30, а я по-прежнему ничего не вижу. Если так продолжится, то положение моё будет незавидное. Прежде всего, я стану бременем для моих товарищей. А вдруг опасность, погоня?!
Но примерно через час зрение постепенно вернулось. А вскоре мы уже были в подвале у «бауэра». Коньяк оказался кстати, а закусили мы мясными консервами. Но, к сожалению, без хлеба.
Небо по-прежнему покрыто тучами, темно, и мы движемся гуськом на запад. Или, во всяком случае, не на восток.
Вскоре перед нами возникло довольно крупное селение, и мы попадаем на его центральную улицу. Окна домов закрыты ставнями. Собак нет. Идем тихо по тротуару, и вдруг навстречу громкое «швайн» («свинья»). Похоже, патруль. Бросаемся к какому-то дому и забиваемся в промежуток между этим и соседним зданием. Менять место уже поздно. Если патруль увидит, бежать некуда. А тяжелый звук шагов уже рядом. Посреди мостовой спокойно, не торопясь, шли, тихо переговариваясь между собой, двое полицейских. Они нас не заметили, да и увидеть с середины мостовой нас в темной щели было невозможно. Когда они прошли, мы покинули убежище и, стараясь не шуметь, пошли по улице дальше.
Что за селение или городок, мы так и не узнали. Да и до этого ли нам было?
По-прежнему мучает голод. Впереди что-то темнеет. Лес, а может, парк… Но в этом лесу до того темно, что нетрудно и дорогу потерять. Никто ничего не видит. Беремся за руки, медленно, очень медленно идем лесом.
Лес показался нам бесконечным. Наконец, опять открытая местность, а время уже к утру. Вот и долгожданная ферма. Не ферма даже, а настоящая крепость. Обходим ее вокруг – ни одной щели. А тут уже всё заметнее становится рассвет. Решили забраться в том месте, где к стене вплотную примыкает внутреннее строение – по нашему мнению, сарай. При помощи длинной жерди, встав на плечи кому-то из ребят, я быстро оказался на стене и пролез в чердачное окно. Сено. Даю сигнал. Ребята быстро поднимаются. Тяжело было последнему, он лез по наклонной жерди, но ему помогли наши руки. Исследуем сеновал. Оказывается, мы на потолке, но сена, чтобы зарыться, вполне достаточно.
Мучит голод, но искать пищу поздно – светает. Зарываемся поглубже, как всегда, устанавливаем дежурство, и только хотели заснуть, как на дворе послышались голоса, и главное – прозвучала русская речь. Это работники у крупного «бауэра». Спуститься и попросить поесть? Эта мысль была не только у меня, хотя мы и не совещались. Но осторожность заставила отложить знакомство с земляками до лучших времен.
22
Говорят, на голодный желудок лучше спится. Это верно – спали мы без сновидений и крепко. Разбудить на дежурство соседа было нелегко. Но вот говорят также, что сон заменяет еду, – это неправда.
Вечером проснулись голодные, как волки. Еле дождались, когда на дворе всё стихнет и все улягутся спать. Наконец мы осторожно начали спускаться. Глаза уже привыкли к темноте, и мы стали различать предметы. Исследуем помещение – окна внутрь двора, ворота открыты. Вот бетонные закрома. Что в них? Кислая капуста. Закромов несколько. Мы разгребаем верх и начинаем набивать желудки квашеной капустой. Она нам кажется самым лучшим из того, что мы когда-либо в своей жизни ели. Но всему есть предел, даже истощенный голодный человек без хлеба много ее не съест. В поисках хлеба выходим во двор, вдоль стен пробираемся к дому, где должны быть русские. Дверь – настежь и богатырский храп. Вместе с Алексеем заходим к братьям-славянам. Различаем стол, а на столе – большую банку повидла, и всё. Искать больше не решаемся, можем кого-нибудь разбудить. Берём повидло и уходим. Тут же, прямо руками, все четверо вычерпываем его. Подходим к воротам, они на крепких запорах, но деревянная рама ворот обшита досками только снаружи. Значит, с выходом вопрос решен – по поперечным брусьям, как по лестнице. Рядом с воротами – бидоны с молоком. Пьем его и вылезаем через ворота. Снова в путь. Никого не смущает сочетание молока и квашеной капусты. И желудки нас не подвели. Но не прошло и часа, как опять начал мучить голод. А тут еще снег с дождем. Настроение меняется, хочется в тепло. Барак военнопленных уже кажется раем, а литр баланды пределом мечты. Хоть просись обратно в лагерь!
Говорят и пишут, что воспоминания о еде еще больше обостряют голод, портят настроение, от чего действительность становится хуже. Неверно это. По-моему, такие воспоминания есть защитная реакция организма от быстрого наступления голодной смерти. Они вызывают положительные эмоции, отвлекают от голодной действительности и скрашивают ее. Неправда, что реакция на них обостряет голод – он и без того острый.
Дождь, снег, холод, голод. Не можем найти пищу, промокли насквозь, замёрзли, зубы выбивают дробь, а дело идет к рассвету. Прижавшись вплотную друг к другу, засыпаем в сене очередного сарая. Стемнело, но мы не торопились вылезать – крестьяне еще не спят. Перекурили (к счастью, табачок не намок), переобулись, бельишко вроде подсохло, и тихо покинули сеновал. Решили обойти всю деревню в поисках пищи и нашли подвал с окошком, хорошо забранным решёткой. Есть так хотелось, что мы вытащили кирпичи и вырвали решётку. Как оказалось, не зря. Коньяк, колбаса, хлеб. Быстро все уничтожили, кое-что прихватили с собой и двинулись сквозь пелену дождя. Куда? Думали, что на запад, а когда под рассвет стали искать место для ночлега, то оказались опять около сарая, где спали прошедшим днем. В нерешительности остановились. Но начинало светать. Мы хотели уже вновь забраться на насиженное место, как из дома вышел хозяин и направился в нашу сторону. Он нас еще не видел, да и шел, пригнув голову от дождя, но у страха глаза велики, и мы бросились бежать. Топот ног, очевидно, заставил его поднять голову, и вслед нам полетело что-то очень крепкое. Не только мы были напуганы, испугался и он.
Бежали мы полем, деревня скрылась из поля зрения, сараев нет, леса нет, а уже светло. Решили залезть в стог соломы. Подсаживая друг друга, забрались наверх и быстро начали зарываться вглубь. Но что там было! Сплошное месиво – просто жижа. Весь стог пропитан водой. Отступать некуда, и мы легли в это месиво, отдельно друг от друга. Спать никому не пришлось, ведь снизу была вода, а сверху лил дождь. Рядом со стогом была пешеходная тропа, по которой довольно часто проходили люди, и мы слышали весь день немецкую речь. Не только выглянуть, но и повернуться было опасно – ведь сразу зашевелится солома наверху стога, и нас могут обнаружить.
Полумертвые от холода, мы не сползли, а попадали сверху, когда сумерки только начали сгущаться. Пошли дальше. Разрывы в тучах помогли нам определить направление – теперь-то мы твердо знали, что идем на запад. Но настроение было неважное, хотя дождь прекратился. Мы были насквозь мокрые, и, как всегда, мучил голод.
Шли полем, не разбирая дороги. На ногах, как пудовые гири, висела глина, и вдруг – ручей. Что делать? Брода близко нет, и мы перешли его по пояс в воде. Холод жуткий. Вода ледяная, мы и сами как ледышки. Настроение наше, без того очень плохое, ухудшилось.
Кончилось поле. Мы стояли на опушке леса и не знали, как в него войти. Темнота была невообразимая, прямо-таки жуткая какая-то, липкая.
В такую темень в лесу не пройдешь, да и что это за лес? Какие тайны он хранит в это военное время? А он лежал у нас на пути. Решили обойти его и двинулись на юг по опушке. Ни ветра, ни дождя, ни звука. Только густая темнота и чавканье ног по глинистой почве… Что это? Мы остановились около колеи от колес. Дорога! С востока на запад (или наоборот) через лес. Замечательно! Но в лесу-то темень непроглядная. Как не сбиться с дороги? Решили опять идти гуськом, держась за руки. Я шел впереди, с палкой. Долго ли, коротко ли, спотыкаясь, падая, натыкаясь на стволы деревьев и кусты, выбрались из леса. Опять поле. Дорога привела нас к маленькому городку. Если бы мы были сыты, то обошли бы его стороной, но голод и холод заставили углубиться в узкие улочки в поисках пищи. Нашли подвал. Тихо вырвали решетку. Яшка спустился и начал подавать нам съестное.
То ли мы действовали недостаточно тихо, то ли у хозяйки был плохой сон, но в нижнем окне, точно над подвалом, загорелся свет. Я нагнулся к отверстию подвала и крикнул:
– Яшка, шухер!
Его реакция была мгновенной: не успел я выпрямиться, как Яшка оказался рядом. И в это время свет из окна упал на нас – хозяйка приоткрыла штору.
– Кто здесь?
Мы бросились бежать вдоль улицы, стуча по асфальту деревянными подошвами и теряя съестное. Быстро пробежали через городок и оказались в поле. Мгновенно проглотили остатки трофеев – яблоки, колбасу и еще что-то. Червячка слегка заморили и, поскольку наступал рассвет, стали искать сарай с сеном.
На этот раз удачно – прямо по курсу, на бугре оказался сарай. Мы осторожно обошли его – это был наполовину сарай, наполовину навес. Под навесом – сено и солома, разделенные проходом, в сарае – за соломой немного сухих стеблей кукурузы, а за сеном (в выгороженном помещении) – мякина.
Рядом с сараем стояли большие круглые копны сена.
Мы с Мишкой предпочли сено, а Яшка с Алексеем – солому. Забирались в сено обычно от стенки, так сделали и в этот раз.
Ветер дул сильный и холодный, он быстро выгнал из соломы наших спутников, ведь солома продувается сильнее. И опять вчетвером, прижавшись друг к другу, мы уснули под утро 17 или 18 февраля 1944 года.
Дежурство устанавливать не забывали.
Когда наступила моя очередь караулить, было часа четыре дня. Я решил вылезти и оправиться. Ребята уже не спали, ведь через пару часов можно двигаться.
Я вошел в сарай и выглянул в дверь – по дороге в городок мимо нас шел путник. Я не мог его разглядеть, поскольку внезапно выглянувшее солнце слепило глаза, а он меня видел хорошо. Я шёпотом предупредил ребят о ситуации и стал ждать. Минуты через три в проход между сеном и соломой шагнул широкоплечий мужчина лет тридцати пяти – сорока. Одна рука была перебинтована и висела на перевязи.
– Ты кто такой?
– Русский военнопленный.
– Куда идёшь?
– Куда глаза глядят.
– Что думаешь делать?
– Хочу устроиться к «бауэру» на работу.
Все это говорилось громко, чтобы слышали ребята.
– Пойдём со мной.
– Если поведёшь в город, то не пойду.
– Пойдём, будешь у меня работать.
Мы вышли из сарая, и он направился к городку.
– Я не пойду в город.
– Не бойся.
– Нет, не пойду. Auf Wiedersehen.
Я быстрым шагом направился к лесу. Немец остался на месте, глядя мне вслед и что-то обдумывая. Очевидно, сожалел о том, что у него не в порядке рука, и он не может меня удержать силой.
«Auf Wiedersehen», – услышал я его крик почти около леса, к которому приближался легкой рысцой.
Я помахал ему рукой и послал воздушный поцелуй. В ответ он погрозил мне кулаком.
Я сел на пенёк и стал дожидаться сумерек. В лесу слышались голоса – командная немецкая речь изобиловала знакомыми словами:
– Los, los, Russe! («Давай, русский, пошел!»)
Там явно работали пленные. Кто они такие, сколько их? Но я не стал искушать судьбу и не пошел смотреть, да и нельзя было отлучаться – вдруг ребята вздумают уходить, а с моего пенька я мог их заметить.
Подмораживало. Чтобы не замерзнуть, я разложил маленький костер из сухих веток, от которых не было дыма, а заходящее солнце не давало возможности увидеть огонь. Просидел часа полтора и, когда начали сгущаться сумерки, короткими перебежками двинулся к сараю.
– Ребята!
Молчание. Я несколько раз повторил свой призыв, внутренне холодея от страха, – вдруг ушли. Но нет, не ушли.
– Ты один?
– Да.
– А мы думали, он тебя увел.
– Слезайте, двигаем.
– Сейчас.
Но так быстро уйти не удалось. Мы услышали топот нескольких пар ног, и я, не теряя времени, зарылся в стебли кукурузы. По голосам было ясно, что вошли трое: тот, с перевязанной рукой, и еще двое, кажется полицейские.
– Russe, raus! («Русский, выходи!»)
Знакомые слова. Четыре месяца назад мы с Николаем под такой же крик спускались с сеновала. Но теперь этот приказ не получил желаемого для немцев отклика. Сарай безмолвствовал. Между соломой и сеном по проходу они вошли в сарай, и луч фонаря скользнул по кукурузе. Один из полицейских шагнул на стебли, у меня сжалось сердце, но тут заговорил хозяин:
– Здесь его не может быть, здесь маис. Он в сене или в соломе.
Они вышли и полезли на сено, непрерывно крича: «Russe, raus! Russe, raus!»
Потоптавшись минут пять по сену и соломе, они спустились и стали совещаться.
– Может, он в копнах? – сказал хозяин, и они вышли из сарая.
Я выскочил из-под кукурузы и тихо позвал ребят. Они не заставили себя ждать и спустились вниз.
Пока немцы кричали и осматривали копны, мы через ту злополучную дверь, где меня увидел хозяин, вышли и, согнувшись почти до земли, стараясь не шуметь, двинулись на запад. А немцы продолжали кричать у копен.
Мы остановились около леса отдышаться.
– Вот это да! – промолвил кто-то. – Еще чуть-чуть и… – последовал известный жест петли на шее.
– Да, нужно быть осторожней, а то дойдет дело до виселицы…
– Этот чертяка мне всю морду искровянил своим сапогом, – сказал Мишка. – Так наступил на щеку, да еще прижал ее, что я чуть не завыл от боли, но не дернулся.
Мы в темноте стали разглядывать Мишкины царапины и предложили ему вымыть лицо, что он и сделал, пробив тонкий ледок большой лужи.
Небо было ясное, но безлунное. Видимость достаточная и даже излишняя. Дорога шла через лес. Мы шагали молча, думая о минувшей опасности и о том, где найти еду. Заросшие щетиной, худые, мокрые, грязные, мы были непривлекательным зрелищем.
Но благополучный уход от опасности поднял наше настроение. А оно, это проклятое настроение, все время было прескверное и улучшалось, да и то чуть-чуть, лишь после хорошей жратвы. Ясное дело, голод и холод не поднимают настроения. Но вот бороться с природой и идти к цели с плохим настроением тяжело. Тем не менее, преодолевая трудности и собственный страх, постоянно рискуя, мы шли на запад.
Да, риск в нашем положении был делом обычным и чаще всего оправданным…
Мы с Яшкой оказались в подвале большой одиноко стоящей фермы, а Мишка с Алексеем ждали нас за углом сарая. Когда мы выглянули из подвала, ребят на месте не оказалось, и нам пришлось тащить провиант без их помощи. Очутившись за углом, мы увидели их за соседним сараем.
– Часовой ходит, – шепнули они.
– Где?
– Вот здесь только что прошел. Как он вас не заметил?
– Идём, – сказал я, направляясь к большому отдельно стоящему сараю, чувствуя, что там сено.
Поели на сеновале. Покурили. Установив дежурство и зарывшись поглубже, заснули.
Нас разбудила русская речь. Подумалось: вот бы спросить – далеко ли до Голландии? Нет, риск неоправдан. Когда смолкли голоса, мы потихоньку вылезли. Было темно.
– Там был коньяк, – сказал вдруг Яшка. – Пойду, возьму его.
Мы не пытались его отговорить, хотя у нас были продукты, и стоило ли рисковать из-за коньяка? Но, как назло, очень хотелось выпить. И мы вернулись все вместе. Яшка спустился вниз, а мы напряженно ждали его наверху, считая секунды. Управился он быстро, и мы с коньяком двинулись на запад. Мороз крепчал. Около копны мы выпили и бодро зашагали, закусывая на ходу.
Шли быстро, помогали выпитый коньяк и уверенность в правильном направлении – Полярная звезда светила справа.
Лес. Поле. Опять лес. На опушке отдых и молниеносное уничтожение оставшихся продуктов, особенно спиртного, а потом опять в путь. По сторонам дороги закончился мелкий сосняк, когда показались первые признаки рассвета.
Надо искать сеновал, в лесу оставаться на день опасно – могут обнаружить. Скорее вперед. Увидели железную дорогу. Пересекаем ее почти бегом и опять углубляемся в мелкий сосновый лес. Когда же он кончится?! Наконец, опушка, неподалеку поле и стога, большие круглые. Впереди мелькнул огонек, другой – селение. Почти бегом приближаемся к нему. Что за черт – нет сараев с сеном. Обошли несколько домов – сена нигде нет. Придётся бежать в лес, который виднеется с другой стороны деревни. Наконец Мишка находит нужный сарай. Заходим. В темноте трудно разобрать что где, но у Мишки кошачье зрение. Быстро разулись, портянки на грудь и зарываемся в сено. Его мало, но внутри сарая оно не продувалось…
Проснулись от острого чувства голода. Был день, но, который час, мы не знали. Мишка обулся и спустился вниз. Скоро мы услышали его шепот:
– Есть картошка, ведро, лес рядом, я пойду, сварю картошки.
– Иди, – сказал я после короткого совещания с товарищами, – только осторожней, чтобы не увидели.
– Не увидят.
Мишка отсутствовал часа полтора.
– Тебя никто не видел?
– Никто.
Обжигаясь, по-быстрому чистили картошку и большими кусками проглатывали ее. Торопились, как будто чувствовали, что наш разведчик все же нас подвёл.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?