Читать книгу "Семья вурдалака"

Придя к себе, Амвросий увидел в комнатах множество золотой посуды. Мешки с золотом лежали на полу, а на дворе стояли колесницы с прекрасными конями в богатых сбруях.

– Что это значит? – спросил Амвросий.

– Это прислал тебе кесарь! – отвечали слуги, не радуясь его приходу и поглядывая на него исподлобья.

Сердце Амвросия болезненно сжалось. В полдень он всенародно принес жертву Юпитеру и отважился просить помилования Виктору и Леонии. Ему отказали и дали золота. Он в отчаянии побежал к Амене.

– Еще не все потеряно, мой друг! – сказала она. – Напиши к своим друзьям, чтобы они, подобно тебе, на время притворились. Прислужница моя найдет средство доставить им твое письмо и к утру принесет ответ. Не пренебрегай также подарками кесаря: они тебе пригодятся для спасения друзей, если нам не останется другого средства, а отказом ты только раздражишь Максимиана.

Амвросий послушался Амены и постарался утопить в вине угрызения совести.

– Не будь так печален! – сказала ему Амена. – Если ложное зазрение не удержит твоего друга и невесты, то их простят так же, как простили тебя, а с твоим золотом вы можете бежать на край света. Впрочем, я уверена, что они поймут всю цену твоего самоотвержения и не откажутся последовать твоему совету!

Она взяла в руки лиру, и тихие ее звуки погрузили его неприметно в сладостный сон. Ему представилось, что он древний герой, презирающий все труды и опасности и жертвующий собою для спасения других. В воображении своем он уже могучею рукою и хитрым умом одолевал все препятствия и преграды. Виктор и Леония были освобождены и со слезами благодарности обнимали его колени.

– Если бы ты не был христианин, – шептала ему Амена, – то вступил бы в число полубогов!

Он предавался упоению гордости, но его разбудил поцелуй Амены. Она подала ему ответ Виктора и Леонии.

«Неверный брат, слухи о твоем отступничестве до нас дошли, но мы не хотели им верить. Нас нарочно вывели из темницы, дабы мы собственными глазами увидели, как ты преклоняешь голову перед идолом и приносишь ему нечестивую жертву. Мы сочли это адским наваждением, но ты сам к нам пишешь, что хочешь, чтобы мы следовали твоему примеру, да оградит нас сила Господня! Напрасно ты нас уверяешь, что поклонялся ложным богам только для вида и чтобы в награду за свою измену получить наше освобождение. Ты бы не должен принять тогда золота от Максимиана, а мы не хотим быть спасены этой ценой. Покайся, пока еще время, искупи кровью свое заблуждение, или я, Виктор, отрекаюсь от твоей дружбы, а Леония перестает быть твоей невестой. Ты уже и так изменил своему слову: мы знаем, что ты проводишь время с презренной женщиной, совращающей тебя с пути веры и обязанностей!»

Когда Амвросий кончил чтение, Амена закрыла лицо руками и горько заплакала.

– О, я несчастная! Вот как они толкуют мою благодарность и преданность тебе! Теперь ты меня возненавидишь, и я умру с тоски.

– Амена, – сказал Амвросий, чувствуя сильную досаду на Виктора и Леонию, хотя он сам себе не признавался, что причиной этой досады было лишь оскорбленное самолюбие, – я знаю, что дружба твоя чистосердечна и что ревность к вере соделала друзей моих несправедливыми.

– Нет, мой друг, – сказала Амена, горько рыдая, – они говорят правду, я одна виною твоего несчастья, я виною, что они тебя отринули, но все это я сделала, желая спасти их, ибо не только для тебя, но и для всех, которые дороги твоему сердцу, я готова пролить до последней капли крови. Амвросий! – вскричала она, упав перед ним на колени. – Прости меня, я страстно люблю тебя! Да, я люблю тебя, – продолжала она, не давая ему времени отвечать, – я умру, если ты меня покинешь, но все равно покинь, забудь меня, я сама тебя о том умоляю, у тебя есть невеста, мы сыщем другое средство спасти ее, мы подкупим стражей, вы убежите из Италии и будете счастливы. Вот все, чего я желаю. У меня же останется воспоминание счастливых дней, проведенных с тобою, и сознание, что я содействовала вашему счастью!

Столько любви, столько самоотвержения в сравнения со строгими словами Виктора и Леонии, отвергавших его любовь и дружбу в то самое время, когда он ожидал их благодарности, поколебали разум Амвросия. Признательность и удовлетворенное самолюбие, с одной стороны, досада и гордость – с другой, сострадание к Амене, ее обворожительная красота – все это затмило в его душе образ невесты и друга. Он без сопротивления предался ласкам Амены и вспомнил о Леонии только на другой день. В нем пробудились угрызения совести; но, по странному противоречию сердца человеческого, он вместо раскаяния чувствовал негодование к Леонии за то, что мысль о ней вырывала его из сладостного забвения и напоминала ему вину его. Амена всячески старалась развлекать его и так в том успела, что он в продолжение нескольких дней не выходил из ее подземелья и, наконец, перестал вовсе думать о Леонии и Викторе. Однажды Амена предложила ему прогуляться по Риму.

– Мы можем показаться без всякой опасности, – сказала она. – Тебя, который теперь в милости у кесаря, никто не тронет, а обо мне он уже давно забыл. Прихоти Максимиана так же скоро проходят, как и рождаются.

Амвросий согласился, и они пошли на Форум. Все им давали место, все на них глядели с почтением. Около полудня Амена почувствовала усталость и пожелала отдохнуть. Дом Амвросия был близок, и они вошли под его портик и расположились у фонтана.

– Ах, – сказала Амена, – как бы обрадовались мои родные, если б могли меня видеть! Не позволишь ли ты послать за ними?

Амвросий не успел ответить, как в эту минуту к Амене подошел прекрасный юноша в легкой одежде, с посохом в руке и что-то ей шепнул на ухо.

– Родные мои, – сказала Амена, – предупредили мое желание. Вот Гермес, служитель моего отца, пришел тебя просить, чтобы ты им позволил прийти.

Амвросий согласился и, позвав слугу, приказал приготовить богатое угощение. Когда солнце зашло, гости стали собираться. Один из них был высокий мужчина с кудрявой черной бородой и длинными волосами, похожими на львиную гриву. Важное его лицо показалось Амвросию знакомым, и он вспомнил, что уже видел его во сне. Другие обоего пола гости были все прекрасны собою, кроме одного, запачканного сажей и сильно хромавшего. Когда они улеглись вокруг стола, то, кроме Амвросия и Амены, было их одиннадцать человек. Вскоре между ними завязался разговор. Они говорили очень увлекательно, особенно мужчина с кудрявой бородой. Пока Амвросий его слушал, в нем разверзались совершенно новые понятия, и он стал смотреть на жизнь, на веру и на добродетель совсем другими глазами. Собеседники его все более или менее придерживались философии Эпикура, и спор состоял только в том, что должно почитать высшим удовольствием в мире? Один превозносил любовь, другой – вино, а третий – славу. Амвросий несколько раз пытался им противоречить, но они легко опровергали его убеждения и так умно шутили над любовью Платона, учением Сократа и воздержанием Сципиона, что самому Амвросию мнения его показались смешными. Чтобы веселее провести время, кто-то предложил послать за плясунами и танцовщицами. Они вскоре явились, и искусство их так понравилось Амвросию, что он начал бросать им мешки золота, один за другим. Потом стали играть в кости, и Амвросий проиграл бо́льшую часть богатства, недавно ему доставшегося. С первым криком петуха гости удалились, и с Амвросием осталась одна Амена. Он только собрался отдохнуть от проведенной в шумных удовольствиях ночи, как услышал громкий стук в дверь и грубые голоса:

– Отвори нам, проклятый обманщик! Ты притворился, будто поклоняешься Юпитеру, а между тем носишь на себе крест и еще обратил знаменитую римлянку в свою нечестивую веру! Но вы от нас не уйдете и завтра же будете сожжены заживо!

Множество людей стучали в двери так, что она трещала.

– Сбрось с себя крест! – шепнула ему побледневшая Амена. – Иначе мы оба пропали: я узнаю голоса преторианцев!

Между тем удары сыпались градом на дверь, и одна верея уже отскочила.

– Сбрось крест, сбрось! – умоляла Амена, упав перед ним на колени…

Здесь незнакомец замолчал.

– Что ж сделал Амвросий? – спросил я.

– Сбросил с себя крест! – ответил он с тяжелым вздохом.

– Что ж было после? – спросил я опять, видя, что брат милосердия хранит глубокое молчание. – Ты, честный отец, так принимаешь рассказ свой к сердцу, как будто бы сам знал Амвросия.

– Не мешай мне, – отвечал брат милосердия, – и слушай, что мне остается тебе сказать.

Вломившись в дом, преторианцы обыскали Амвросия и Амену, обшарили все комнаты, углы и застенки и, не найдя креста, удалились, не причинив никому вреда.

Настало утро, и Амвросий забыл об этом происшествии. Прежде хотя редко, но случалось, что он, среди наслаждений и шума, вдруг вспоминал о друзьях и как будто с испугом просыпался от продолжительного сна. Амена обыкновенно его уверяла, что друзей его скоро выпустят из темницы, что невиновность их открыта и что кесарь намерен богато вознаградить их. Тогда угрызения его совести умолкали, и он вновь утопал в удовольствиях. Теперь же, после потери креста, никакое воспоминание его более не тревожило, и он постоянно оставался в каком-то чаду, в приятном опьянении, мешавшем ему замечать, как проходило время. Дни он проводил в театрах, ночи – в шумных оргиях с родными Амены.

Между тем время текло, золото уменьшалось, и однажды он с ужасом заметил, что от прежнего богатства у него не осталось ничего. Кони, колесницы и дорогая посуда давно уже были проиграны.

– Не печалься, – сказала ему Амена, – на что тебе деньги? Разве мы и без них не довольно счастливы? В моем жилище найдешь ты все, что нужно для тихой и беззаботной жизни, а любовь моя заменит нам потерянную роскошь!

И Амвросий опять погружался в удовольствия и не помышлял о будущем. Однажды он услышал, что два преступника осуждены на съедение зверям в этом самом Колизее, где мы теперь находимся. Ужасное предчувствие в первый раз им овладело, и он вмешался в толпу народа, бежавшую с криками радости по дороге к амфитеатру. Амена последовала за ним. Когда они поместились на ступенях, он обратился к своему соседу и спросил, знает ли он имена преступников?

– Их зовут Виктор и Леония, – ответил сосед, – они оба христиане и умирают за упорство в своей вере.

Тут один человек продрался сквозь толпу и, приблизившись к Амвросию, сказал ему на ухо:

– Через четверть часа друзья твои должны быть растерзаны зверями. Я тюремный страж. Дай мне тысячу сестерций, и я помогу им убежать!

– Амена, – вскричал Амвросий, – ты слышишь, что говорит этот человек?

– Слышу, – ответила Амена, – но какое тебе до них дело? Они христиане, а ты поклонник богов олимпийских!

– Как, Амена, – продолжал Амвросий в отчаянии, – разве я не христианин?

– Ты? Разве ты не приносил жертвы Юпитеру? Разве ты не сбросил с себя креста?

– Дай мне пятьсот сестерций, – повторил тюремный страж, – и я освобожу твоих друзей!

– Ты слышишь, Амена? – умолял Амвросий. – Достань мне пятьсот сестерций, только пятьсот!

– У тебя были горы золота, – отвечала Амена. – Куда ты его дел?

– Слушай, – смилостивился тюремщик, – дай мне один асе, и друзья твои свободны!

– О, я несчастный! – воскликнул Амвросий. – У меня нет и обола!

– Так ты, видно, не хочешь спасти друга и невесту! – сказал тюремщик и скрылся в толпе.

– Амена! – вскричал тогда Амвросий, и холодный пот градом побежал с его лица. – Ты одна всему виною: по твоим советам я сделался богоотступником, из-за тебя забыл невесту и друга; спаси же их теперь, на коленях умоляю тебя, спаси их!

– Как? – удивилась Амена, странно улыбаясь. – Ты все это сделал для меня и по моим советам? Разве ты, прежде чем меня увидел, не поклялся своему Богу, что никакие мучения не заставят тебя от него отречься? Какие же ты испытал мучения? Ты от него отрекся добровольно, ты принял в награду золото и подарки от Максимиана и истратил их на свои прихоти! Разве не я сама тебя просила, чтобы ты меня покинул и остался верен своей невесте? Но невеста и друг приняли твои советы не с такою благодарностью, как ты ожидал, они тебя справедливо упрекали в клятвопреступлении, и ты на них вознегодовал и предал их Максимиану. Во всем этом я не виновата нисколько; я наслаждалась твоей любовью, но ее не вынуждала. У тебя был свой рассудок и своя совесть, – пеняй же теперь сам на себя!

В эту минуту ввели в арену Виктора и Леонию. Лица их были спокойны, поступь тиха и величественна. Оказавшись на середине арены, они преклонили колена и устремили к небу глаза, исполненные умиления и восторга.

– Виктор! Леония! – закричал отчаянным голосом Амвросий, но они его не слышали.

Ничто земное уже не могло коснуться праведников: казалось, они в предсмертный час внимали небесной гармонии и пению серафимов.

– Римляне! – закричал тогда Амвросий. – Бросьте меня на арену, я вас обманывал: я христианин и хочу умереть за свою веру!

– Он сумасшедший, – сказала Амена. – Не слушайте его, он сумасшедший!

Тут Амвросий встал со ступеней, выступил вперед и сотворил крестное знамение.

– Кто бы ни была ты, ужасная женщина, – сказал он, обращаясь к Амене, – я отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от твоих богов, отрекаюсь от ада и Сатаны!

Услышав эти слова, Амена испустила пронзительный визг, черты ее лица чудовищным образом исказились, изо рта побежало синее пламя. Она бросилась на Амвросия и укусила в щеку. В эту минуту из-за железной решетки впустили на арену четырех львов, и Амвросий упал без чувств на ступени амфитеатра.

Незнакомец опять замолчал, и я долго не смел прервать его молчания.

– Кто ты – таинственный человек? – спросил я наконец, увидев, что он хочет удалиться.

Вместо ответа брат милосердия отбросил покрывало: страшно бледное лицо устремило на меня выразительный взгляд, и на щеке его я увидел глубокий шрам, как будто из нее мясо было вырвано острыми зубами. Он опять закрыл лицо и, не сказав ни слова, медленными шагами ушел с арены и исчез между развалинами.

1846 г.

Встреча через триста лет

Мы сидели чудесной летней ночью у нашей бабушки в саду, одни – собравшись вокруг стола, на котором горела лампа, другие же – расположившись на ступенях террасы. Время от времени легкое дуновение ветерка доносило до нас волну воздуха, напоенного благоуханием цветов, или дальний отголосок деревенской песни, а потом все опять затихало, и слышно было только, как о матовый колпак лампы бьются крыльями ночные мотыльки.

– Ну что ж, дети мои, – проговорила бабушка, – вы не раз просили меня рассказать какую-нибудь старую историю о привидениях… Если есть охота, садитесь в кружок, а я вам расскажу один случай из времен моей молодости, от которого вас всех бросит в дрожь, едва только вы останетесь одни и ляжете в постели. Недаром эта ночь, такая тихая, напоминает мне доброе старое время, а ведь вот – можете, если угодно, смеяться надо мной – мне уже много лет кажется, что и природа стала не так хороша, как была когда-то. Нет больше тех чудесных, теплых и светлых, дней, таких свежих цветов, таких сочных плодов; да, кстати, по поводу плодов, – не забыть мне никогда корзинку персиков, что прислал мне однажды маркиз д’Юрфе, молодой безумец, ухаживавшей за мной потому, что на лице у меня он нашел какую-то необыкновенную черточку, от которой и потерял голову. По правде сказать, я недурна была в то время, и тот, кто сейчас видит мои морщины и седые волосы, не подозревает, что король Людовик Пятнадцатый прозвал меня Розой Арденн. И это имя я вполне заслуживала, ибо вонзила немало шипов в сердце его величества. А что до маркиза д’Юрфе, то могу вас уверить, дети мои, что, если бы он только захотел, я не имела бы удовольствия быть вашей бабушкой или, во всяком случае, вы носили бы другую фамилию. Но мужчинам совершенно недоступен смысл нашего кокетства: они либо приходят в неистовство, которым возмущают нас, либо, как дети, впадают в отчаяние и со всех ног бросаются в бегство ко двору какого-нибудь господаря Молдавии, как оно и было с этим сумасшедшим маркизом, с которым я потом встречалась много лет спустя, и он, замечу мимоходом, не сделался более благоразумным. Возвращаясь к корзинке персиков, подаренной маркизом, скажу вам, что получила ее незадолго до его отъезда, в день святой Урсулы, то есть в мои именины, а они, как вам известно, приходятся на самую середину октября, когда раздобыть персиков почти невозможно. Этот знак внимания явился следствием того, что д’Юрфе держал пари с вашим дедом, который уже начинал ухаживать за мною и так был смущен удачей своего соперника, что на целых три дня занемог. У этого д’Юрфе была благороднейшая внешность, какую мне вообще приходилось видеть, за исключением одного лишь короля, который, не будучи уже молодым, по праву считался самым красивым дворянином Франции. Ко всем внешним достоинствам у маркиза присоединялось еще одно преимущество, которое – могу признаться в этом теперь – имело для нас, молодых женщин, не менее притягательную силу. Он был величайший в мире шалопай, и я часто задавала себе вопрос, почему такие люди, помимо нашей воли, привлекают нас. Единственное, по-моему, объяснение состоит в том, что, чем непостояннее у человека нрав, тем нам приятнее бывает привязать его к себе. И вот с обеих сторон задето самолюбие – кто кого перехитрит. Высшее искусство в этой игре заключается, дети мои, в том, чтобы уметь вовремя остановиться и не доводить своего партнера до крайности. Это я говорю, Элен, главным образом, для вас. Если вы кого-нибудь любите, дитя мое, не поступайте с ним так, как я поступила с д’Юрфе: одному Богу известно, как я оплакивала его отъезд и как укоряла себя за свое поведение. От этого признания не должна страдать память вашего деда, женившегося на мне полгода спустя, а это, без сомнения, был достойнейший и благороднейший человек, какого только можно встретить. В то время я вдовствовала после смерти моего первого мужа, господина де Грамона, которого почти и не успела узнать, а вышла я за него, только чтобы не ослушаться моего отца, единственного, кого я боялась панически. Вы легко можете догадаться, что дни моего вдовства не показались мне долгими: я была молода, хороша собой и могла делать решительно все, что хотела. Я и воспользовалась своей свободой, а как только кончился траур, очертя голову устремилась в водоворот балов и собраний, которые, замечу мимоходом, были куда веселее тогда, чем нынче. На одном из таких собраний маркиз д’Юрфе и был мне представлен командором де Бельевром, старинным другом моего отца, никогда не покидавшего свой замок в Арденнах и поручившего меня его чисто родственным заботам. Всяким увещеваниям со стороны почтенного командора просто не было конца, но, будучи с ним как можно обходительнее и ласковее, я не очень-то поддавалась его уговорам, как вы вскоре сами увидите. Мне уже много приходилось слышать о господине д’Юрфе и не терпелось узнать, окажется ли он таким неотразимым, как мне его рисовали. Когда он с очаровательной непринужденностью подходил ко мне, я посмотрела на него так пристально, что он смутился и даже не смог закончить только что начатую фразу.

– Сударыня, – сказал он мне потом, – у вас над глазами, чуть повыше бровей, есть чуть заметная складочка, которую я не сумел бы описать, но она придает вашему взгляду необыкновенное могущество…

– Сударь, – ответила я ему, – говорят, я очень похожа на портрет моей прапрабабушки, а от одного ее взгляда, как гласит предание в наших краях, упал в ров некий самонадеянный рыцарь, затеявший ее похитить и уже перемахнувший через стену замка.

– Сударыня, – сказал с учтивым поклоном маркиз, – если у вас те же черты лица, что и у вашей прапрабабушки, то я охотно поверю преданию; позволю себе лишь заметить, что на месте рыцаря я не считал бы себя побежденным и, как только выбрался бы из рва, так сразу бы снова взобрался на стену.

– Неужто, сударь?

– Без сомнения, сударыня.

– Неудача не повергнет вас в отчаяние?

– Смутиться иной раз я могу, но отчаяться в успехе – никогда!

– Что ж, посмотрим, сударь!

– Что ж, сударыня, посмотрим!

С этого часа между нами началась ожесточенная война: с моей стороны то было притворное безразличие, со стороны маркиза – все усиливающаяся нежная внимательность. Кончилось тем, что эта игра привлекла к нам всеобщее внимание, и командор де Бельевр сделал мне серьезный выговор. Своеобразная была личность этот командор де Бельевр, и пора сказать о нем несколько слов. Вообразите себе человека высокого, сухощавого и важного, весьма учтивого, весьма речистого и никогда не улыбающегося. В молодости он показал на войне чудеса храбрости, граничащей с безумством, но он никогда не знал, что такое любовь, и с женщинами был крайне робок. Когда мне случалось особенно приласкаться к нему (а это бывало всякий почтовый день, поскольку он добросовестно посылал отцу отчеты о моем поведении, как если бы я была еще маленькая девочка), у него едва разглаживались морщины на лбу, но он строил при этом такую забавную гримасу, что я тут же смеялась прямо ему в лицо, рискуя с ним поссориться. Мы оставались, однако, наилучшими друзьями, если не считать того, что сразу же вцеплялись друг в друга, как только речь заходила о маркизе.

– Герцогиня, я в отчаянии, ибо долг требует от меня, чтобы я сделал вам замечание…

– Да сделайте одолжение, милый командор.

– Вчера вечером у вас опять был маркиз д’Юрфе.

– Справедливо, милый командор, да и третьего дня тоже, и нынче вечером он тоже будет у меня, равно как завтра и послезавтра.

– Вот по поводу этих частых посещений я и хотел бы с вами поговорить. Вам небезызвестно, сударыня, что отец ваш, а мой уважаемый друг, поручил вас моему попечению и что я за вас отвечаю перед Богом, как если бы я имел счастье видеть в вас мою дочь…

– Да неужели вы, мой милый командор, опасаетесь, что маркиз выкрадет меня?

– Я полагаю, сударыня, что маркиз относится к вам с надлежащим уважением, которое удержит его от подобного намерения. И все же мой долг предупредить вас, что внимание, проявляемое к вам маркизом, становится при дворе предметом разговоров, что я и себя упрекаю за это, тем более что именно я имел несчастье представить вам маркиза, и если вы немедленно не отдалите его от себя, то, к великому моему сожалению, я вынужден буду, как и подобает, вызвать его на дуэль!

– Но вы же шутите, милый мой командор, да и подобает ли вам такая дуэль! Вы забыли, что втрое старше его.

– Я никогда не шучу, сударыня, и все будет так, как я имел честь сказать.

– Да это же, сударь, просто оскорбительно! Это тиранство, которому нет имени! Если мне нравится быть в обществе господина д’Юрфе, кто имеет право запретить мне встречаться с ним? Кто может запретить ему жениться на мне, если я дам согласие?

– Сударыня, – возразил, грустно покачивая головой, командор, – поверьте, не это входит в намерения маркиза. Я достаточно знаю жизнь и вижу, что господин д’Юрфе, отнюдь не собираясь связывать себя, лишь гордится и хвастается своим непостоянством. И что бы сталось с вами, бедный цветок Арденн, если бы вы дали ему насладиться медом, заключенным между ваших лепестков, а этот красивый мотылек вдруг предательски упорхнул бы от вас?

– Ну вот, теперь пошли оскорбительные обвинения! Знаете ли, милый мой командор, что если вы будете продолжать в этом духе, то заставите меня до безумия влюбиться в маркиза?

– Я знаю, сударыня, что отец ваш, а мой досточтимый друг, поручил вас моим попечениям, и что я готов даже досаждать вам, лишь бы только оказаться достойным его доверия и вашего уважения.

Так всякий раз кончались эти споры. Я остерегалась сообщать о них д’Юрфе, чтобы не дать ему еще более возомнить о себе, но вот в один прекрасный день командор явился ко мне с известием, что получил от моего отца письмо, в котором тот просит его быть моим провожатым и ехать со мной в наши поместья в Арденнах. Командор передал и письмо, адресованное мне. Отец выражал в нем желание повидаться со мной, а чтобы меня не слишком пугала осень, которую предстояло провести в лесной глуши, он сообщал мне, что несколько семейств из нашего соседства решили устроить празднество в замке Обербуа в четырех лье от нас. Речь шла ни более ни менее, как о большом костюмированном бале, и отец советовал поторопиться с приездом, если я хочу принять в нем участие. Имя Обербуа воскресило во мне множество воспоминаний. То были слышанные в детстве рассказы о старинном заброшенном замке и о лесе, окружавшем его. В народе жило одно предание, от которого меня всегда мороз подирал по коже: будто бы в том лесу путешественников иногда преследовал некий человек гигантского роста, пугающе бледный и худой, на четвереньках гонявшийся за экипажами и пытавшийся ухватиться за колеса, причем он испускал вопли и умолял дать ему поесть. Последнему обстоятельству он был обязан прозвищем Голодный. Называли его также Священником из Обербуа. Не знаю почему, но образ этого изможденного существа, передвигающегося на четвереньках, превосходил в моем воображении все самое ужасное, что только можно было представить себе. Часто вечером, возвращаясь с прогулки, я невольно вскрикивала и судорожно сжимала руку моей няни: мне мерещилось в сумраке, будто по земле между деревьями ползет отвратительный Священник. Отец не раз бранил меня за эти фантазии, но я невольно поддавалась им. Вот и все, что относится к лесу. А что до замка, то его история в некотором смысле была связана с историей нашего рода. Во времена войн с англичанами он принадлежал господину Бертрану д’Обербуа, тому самому рыцарю, который, так и не добившись руки моей прапрабабушки, решил похитить ее силой и от одного ее взгляда сорвался с веревочной лестницы и свалился в ров. Господин Бертран получил только то, чего заслуживал, ибо это был, как рассказывают, рыцарь безбожный и вероломный, исполненный всяческой скверны, которая вошла в пословицу. Тем замечательней бесстрашие, выказанное моей прапрабабушкой, и вы можете себе представить, насколько мне льстило, что во мне видят сходство с портретом госпожи Матильды. Вы, впрочем, знаете этот портрет, дети мои, он висит в большой зале прямо над портретом сенешаля Бургундского, вашего внучатного прадеда, и рядом с портретом сеньора Гюга де Монморанси, породнившегося с нами в тысяча триста десятом году. Глядя на лицо этой девушки, такое кроткое, можно бы усомниться в правдивости предания или отказать художнику в умении улавливать сходство. Как бы то ни было, если я когда-то и напоминала ее портрет, теперь бы вы с превеликим трудом нашли в нем что-нибудь общее со мной. Да не об этом и речь сейчас. Итак, я сказала, что господин Бертран поплатился за свою дерзость, выкупавшись во рву нашего замка. Не знаю, исцелил ли его от любви этот афронт, но говорят, что он пытался утешиться с шайкой греховодников, таких же распутников и нечестивцев, как и он сам. И он предавался сластолюбию и чревоугодию в обществе некой госпожи Жанны де Рошегю, которая, дабы угодить ему, умертвила своего супруга. Я вам, дети мои, пересказываю то, что сама слышала от няни, и пересказываю лишь затем, чтобы лучше дать понять, как меня всегда пугал этот гадкий замок Обербуа и какой диковинной мне показалась мысль – устроить там костюмированный бал. Письмо отца причинило мне ужасное расстройство. Хотя мои детские страхи тут были ни при чем, но мне очень не по вкусу пришелся отъезд из Парижа, тем более что командор де Бельевр, как я догадывалась, в немалой степени был причастен к тому приказанию, которое он же мне и принес. Сама мысль, что со мной обращаются как с девочкой, возмущала меня; я догадалась, что господин де Бельевр, навязывая мне путешествие в Арденны, хотел только одного – помешать моим частым встречам с д’Юрфе. Я дала себе слово расстроить эти планы, и вот как я принялась за дело. Когда ко мне явился маркиз, я повела с ним разговор в насмешливом тоне и дала ему понять, что, поскольку сама покидаю Париж, а он моего благорасположения не завоевал, тем самым он может считать себя проигравшим.

– Сударыня, – отвечал мне д’Юрфе, – один из моих замков (так уж угодно случаю) расположен в одном лье от дороги, которой вам предстоит ехать. Смею ли я надеяться, что вы не откажете в утешении бедному побежденному и позволите оказать вам гостеприимство в пути?

– Сударь, – холодно возразила я, – как-никак это будет крюк, да к тому же на что вам вновь встречаться со мной?

– Умоляю вас, сударыня, не доводите меня до отчаяния, не то, клянусь вам, я решусь на какой-нибудь безумный шаг!

– Может быть, похитите меня?

– Я и на это способен, сударыня.

Я громко расхохоталась.

– Вы отрицаете такую возможность?

– Отрицаю, сударь, и предупреждаю вас, что для такой затеи нужна смелость необыкновенная: ведь я поеду с командором де Бельевром и под очень сильной охраной!

Маркиз улыбнулся и замолчал. Мне, само собою разумеется, было небезызвестно, что у господина д’Юрфе есть имение под Арденнами, и это обстоятельство я принимала в расчет, однако, чтобы вы не составили себе слишком уж дурного мнения о вашей бабушке, прежде всего скажу, что мой вызов маркизу был не чем иным, как шуткой, и что я только хотела подразнить командора, давая маркизу случай увидеться со мной в дороге. Если бы при всем том господин д’Юрфе отнесся всерьез к моим словам, в моей власти было бы рассеять его заблуждение, а по правде сказать, мысль, что меня будут пытаться похитить, не заключала в себе ничего особенно неприятного для молодой женщины, жаждущей сильных ощущений и кокетливой сверх всякой меры.

Когда настал день нашего отъезда, я не могла не изумиться, увидав, насколько меры предосторожности, принятые командором, превосходили все то, что в те времена полагалось для путешествий. Кроме повозки, в которой помещалась кухня, имелась еще и другая – для моей постели и принадлежностей туалета. Два лакея на запятках вооружены были саблями, а мой камердинер, сидевший рядом с кучером, держал в руках мушкетон, дабы наводить страх на грабителей. Чтобы достойным образом подготовить для ночлега те комнаты, где мне предстояло отдыхать, был заранее послан обойщик, а впереди нас ехали верхом двое слуг, которые днем кричали встречным, чтобы сторонились, а с наступлением темноты освещали наш путь факелами. Щепетильнейшая учтивость не покидала командора в путешествии, как не изменяла она ему и в гостиных. Началось с того, что он задумал усесться напротив меня и без конца стал разводить церемонии – как это он расположится в карете рядом со мной на заднем сиденье?

– Да что это вы, командор, неужели так меня боитесь, что хотите устроиться спереди?