Читать книгу "Конец эпохи Путина. Записки политолога"

Стоит ли возрождать «совок»?

В настоящее время градирование политических сил по шкале «левые – правые» весьма затруднительно, а в некоторых случаях вообще невозможно. Дело в том, что успех на выборах той или иной партии зависит не от популярности ее политической платформы, а от успешности PR-кампании. Все политики вынуждены обещать практически одно и то же – то, что понравится «среднему» избирателю. Избиратель же все более усредняется, находясь под непрерывным воздействием масс-медиа, практически утратившим какую-либо политическую окраску. Наступило время тотального торжества популизма, который, надеюсь, станет могильщиком представительской демократии, что даст шанс утвердиться модели всеобщей демократии.

В РФ политическая система носит имитационный характер, все системные партии – пропагандистские инструменты власти, а внесистемные – глубоко маргинальны. Тем не менее в период революционной ситуации происходит четкая поляризация политических сил, группирующихся вокруг двух антагонистических центров. В случае «цветной» революции в РФ противостоящие силы можно будет маркировать как сторонников тирании (запутинцы) и сторонников демократизации, которых условно можно назвать либералами по причине явного доминирования последних в числе активных противников правящего режима. При этом все прочие антипутинские группировки, любого политического окраса, однозначно примкнут к либералам.

Что касается системных политических партий, то никакой самостоятельной роли в переломный момент они играть не смогут. Партийные боссы намертво связаны с кремлевским режимом (включая штатных «оппозиционеров»), а партийные низы расколются, приняв ту или иную сторону, либо останутся пассивными наблюдателями, как и подавляющая масса обывателей. Армия, как водится в таких случаях, займет нейтралитет, а силы карателей будут защищать правящий режим без фанатизма и лишь до тех пор, пока будут уверены в непобедимости рейха.

В тот самый момент, когда станет очевидно, что тирания пала и сторонники демократизации победили, начнется стремительная поляризация сил внутри победившей стороны. Новое противостояние будет выстраиваться вокруг оси «либералы – социалисты». Попробуем сформулировать суть конфликта. Либералы, разумеется, провозгласят своей целью строительство «нормального» капитализма со всеми его атрибутами – правовым государством, независимой судебной системой, свободными СМИ, парламентской демократией и т. д. На словах это будет звучать красиво, но на деле возникнет большая проблема с контролируемыми государством хозяйственными активами, а это порядка 70 % всей экономики. Кто возьмет их под контроль – тот и станет хозяином страны.

Вот только вариант новой масштабной приватизации вряд ли получит одобрение общества, а с мнением масс, «проснувшихся» в ходе революции, придется считаться. Социалисты тут же оседлают этот тренд и будут настойчиво добиваться не только сохранения контроля государства над энергетикой, транспортом, ВПК, но и начнут требовать полной национализации всех жизненно важных секторов народного хозяйства, и даже начнут угрожать пересмотром всех приватизационных сделок за прошедшие четверть века. Это, конечно, чистой воды популизм. Приватизированная в 90-е собственность если и сохранилась, то уже не раз сменила хозяев, но популисты имеют все шансы победить в ходе честных выборов в бедной стране, где население жаждет немедленного торжества справедливости.

Справедливость в представлении масс, склонных к тому же к радикальному этатизму, воплощается в восстановлении социального государства, которое, кстати, является обязательным атрибутом «нормального» капитализма. И если капитал не собирается нести это бремя, то ему придется бежать из страны. Но капиталу физическому убежать практически невозможно, мобильностью отличается лишь финансовый капитал. И в этом вопросе между правыми и левыми возникает еще одно противоречие. Либералы ратуют за открытую финансовую систему и свободное движение капитала. Их оппоненты – за национализацию банковской системы и запрет на вывоз капитала.

Наконец, водоразделом между левыми и правыми станет вопрос о соотношении в экономике свободного рынка и государственного планирования. Вопрос, какой механизм эффективнее, – это не вопрос. В период мобилизационного рывка рулят централизованное планирование и почти тотальное госрегулирование. Причем это правило универсально для любого типа экономики. Даже в самых рыночно-капиталистических странах в тот момент, когда им нужно было вылезать из экономической ямы, расцветал махровый «сталинизм».

Про рузвельтовский необольшевизм как способ преодоления Великой депрессии сказано уже немало: и про принудительный труд за миску похлебки миллионов безработных в трудовых лагерях, и про изъятие у населения под страхом уголовного наказания наличного золота, и про масштабные государственные инфраструктурные проекты. Эффективная модель планово-рыночной экономики реализуется в современном Китае, причем план стоит на первом месте: ЦК КПК решает, в каком городе какие предприятия строить, а частный капитал может взяться за реализацию этого проекта, а может и не браться. Но частник не может решать, где и что строить. Менее известен пример успешного применения принципов планового хозяйствования в такой консервативной и либеральной стране, как Великобритания. Процитирую пост «Монархия и социализм» блогера alexandrov_g:

«План этот, хотя его творцом сегодня считается Эттли, был разработан в самом начале войны, и война лишь убедила правящую верхушку Англии в верности и своевременности Плана. С тем чтобы массовое сознание успело свыкнуться и поиграться с мыслями, изложенными в Плане, была устроена «утечка». Некоторые пункты плана были в общих чертах изложены в появившейся в январе 1941 года статье, опубликованной в газете Picture Post издателем Томом Хопкинсоном. Статья называлась «План для Британии». В декабре 1943 года «План для Британии» был немного раскрашен, к нему добавили деталей, и он обрел вид документа. Документ этот стал известен как The Beveridge Report.

В 1945 году Англия дала Плану ход. «Отчет Бевериджа» был планом по построению в Англии социализма.

План – это план. Само слово подразумевает некую последовательность действий, долженствующую привести нас к поставленной цели. Вот что сразу же сделало правительство Эттли – оно создало Центральную плановую комиссию (Central Planning Comission), призванную определить, что подлежит национализации, а также установить очередность.

Были оставлены на местах все появившиеся во время войны организации, занимавшиеся контролем и ограничениями, война для государства продолжалась, и даже и более того, с целью всемерно уменьшить импорт были введены новые ограничения, а также было заявлено, что многие «временные» меры становятся постоянными. Эттли перешел от слов к делу очень быстро, уже в октябре 1945 года в парламент был представлен законопроект о национализации Банка Англии. Законопроект стал законом 14 февраля 1946 года. С этого момента пункты Плана начали неумолимо претворяться в жизнь. Давайте ознакомимся с Планом вчерне, а потом остановимся на некоторых его деталях и рассмотрим их подробнее.

1. Первым делом был национализирован Банк Англии. Лейбористы (даже и простые члены партии, не говоря уже об Эттли, который одно время преподавал экономику в Лондонской школе экономики) очень хорошо понимали, что они не могут проводить реформ, не получив в свои руки монополию на кредитование. В Англии должен был остаться только один источник денег и решать, чье поле и в каком объеме получит влагу, должно было только и только государство. Ну и понятно, что не государство вообще, а государство свое, родное.

2. Угледобывающая промышленность.

3. Радиовещание (речь шла о Би-би-си).

4. Социальное страхование (социальную страховку получал каждый член общества, «entire nation»).

5. Гражданская авиация (сюда входили и гражданские аэродромы со всеми сооружениями и сопутствующими службами).

6. Телекоммуникации.

7. Горнорудная и сталелитейная промышленность.

8. Здравоохранение.

9. Атомная энергетика (под этим скрывалось стремление правительства контролировать все в области «атома», начиная с информации и заканчивая лицензированием и патентами).

10. Предприятия легкой промышленности не подлежали национализации, однако была сделана оговорка, что они остаются в частном владении до тех пор, пока их деятельность признается «эффективной», эффективность же определялась комиссиями, куда входили представители профсоюзов, менеджмента и правительства, рекомендации по исправлению ситуации отправлялись в Министерство торговли.

11. Электроэнергия.

12. Газ.

13. Транспорт. Сюда входили железные и автомобильные дороги, каналы, доки и портовые сооружения. В последнем случае не национализировались суда. Железнодорожные компании в ответ развернули газетную кампанию, призванную дискредитировать национализацию, провозгласив даже fight to finish, то есть «борьбу до конца», но государством эта антиправительственная пропаганда была тут же задушена на корню.

14. Нефтедобывающая промышленность. Поскольку нефть тогда не была тем, чем она является сегодня, то приоритетность национализации этой отрасли была признана второстепенной, и к этому вопросу было решено вернуться в 1950 году.

15. Сельское хозяйство. Фермы не обобществлялись и не национализировались, однако правительство уделило «деревенщикам» самое пристальное внимание. На пять лет было продлено положение, существовавшее в войну. Министерство сельского хозяйства по-прежнему определяло, что именно и в каких объемах должен производить фермер (во время войны многие животноводческие хозяйства были переведены на производство зерна), на четыре года вперед были установлены фиксированные закупочные цены на мясо-молочную продукцию. Образованные правительством комиссии определяли «эффективность» ферм на местах, фермы, признанные «неэффективными», «ставились на контроль», и им давался срок на «устранение недостатков», если это не помогало, то нерадивые лишались права на собственность. Было заявлено, что в долгосрочном плане целью является национализация земли.

Как меланхолично писал по горячим следам Роберт Эрганг – «The Nationalization Plan was definitely socialistic», да Англия этого и не скрывала, она лишь из пропагандистских соображений декларировала, что этот социализм, социализм по-английски, «is not Moscow-inspired», то есть что он «не инспирирован Москвой»».

Левые как защитники капитала

Состояние России, пережившей путинизм (если переживет, конечно), будет куда более плачевно, чем положение послевоенной Британии, потому антикризисный план будет еще жестче. Но способны ли будут либералы, выражающие интересы капитала, наступить на горло собственной песне? Для этого им придется не просто вылезти из своей классовой шкуры, а совершенно переродиться, осуществить отделение власти от собственности, как это сделали в 1945 г. лейбористы под руководством Клемента Эттли, победив на выборах консерваторов, возглавляемых Черчиллем. Я не буду полностью исключать возможность такого перерождения либералов, но положа руку на сердце вынужден признать, что эта вероятность исчезающе мала.

Стоит отметить, что либеральный лагерь отнюдь не монолитен, политический либерализм – слишком широкое понятие. Есть такое течение, как экономический либерализм, иначе называемый рыночным фундаментализмом. Фундаменталисты выступают за «чистый» рынок, лишенный какого-либо контроля со стороны общества, роль государства у них сводится к защите прав частной собственности и охране порядка, его социальная функция сведена к минимуму, реальная власть принадлежит капиталу. Когда критики называют путинский режим либеральным, они не во всем грешат против истины, в экономике путиноиды черпают вдохновение в рыночном фундаментализме, хоть в остальном они – чистые фашисты.

Гипертрофированная роль государства на первый взгляд идет вразрез с постулатами экономического либерализма, но специфика РФ заключается в том, что оно превращено правящим классом, то есть мафией, в свою собственность, в суперкорпорацию, выполняющую уже совершенно негосударственные функции. Если нормальное государство есть форма организации общества и инструмент защиты интересов населения, то при путинизме государство мутировало в средство обогащения кучки своих бенефициаров и в инструмент сохранения их господства. Если смотреть с этих позиций, в вопросе о роли государства у путинистов нет принципиальных противоречий с рыночным фундаментализмом, проповедующим, что любой способ обогащения является допустимым, если он эффективен.

Экономическому либерализму противостоит социальный либерализм, суть которого можно выразить в формуле «легитимно то, что служит интересам общества». Соцлибы – убежденные сторонники социального государства, а частную собственность они допускают лишь в формах, не угрожающих примату интересов социума над интересами капитала. И если в идеальной модели либеральных фундаменталистов парламентская демократия является формой контроля буржуазии над государством, то социал-либералы понимают демократию как инструмент контроля над капиталом со стороны общества. То есть они последовательно выступают за отделение власти от собственности, что определяет их место в левом сегменте политического спектра. Исторически социальный либерализм выступил предшественником социал-демократии, а из нее уже развился коммунизм.

Можно ли сегодня определить хотя бы приблизительно контуры левого политического субъекта, способного претендовать на гегемонию? Нет, это сейчас невозможно. Дело в том, что их социальная база находится в глубочайшем анабиозе. Если внесистемные либералы имеют опору в среде так называемого среднего класса, который себя хоть как-то осознает и политически идентифицирует, то широкие народные массы пребывают в наркотическом угаре от кремлевской пропаганды, находясь в совершенно десубъектизированном состоянии. Политика для обывателя – это не борьба за свои права и интересы, а хождение строем раз в несколько лет на имитационные «выборы» и принудительное посещение митингов в честь очередной годовщины «крымнаша». Если в обществе нет запроса на левую идею, то не может возникнуть и левого политического субъекта.

Этот субъект быстро возникнет только в ходе революции по мере пробуждения масс и «закипания» широких слоев общества. Напомню, что ленинская партия была образована только в апреле 1917 г., до того момента большевизм существовал лишь в виде маргинального течения социал-демократического толка, которых было немало. Маргинальных левых группировок и сегодня предостаточно, но они носят характер нестабильных карликовых сект.

Многие воспринимают определение «маргинал» чуть ли не как оскорбительное, однако ни малейшей негативной коннотации в это слово я не вкладываю. Маргинальная политическая организация – это объединение сторонников той или иной политической доктрины, не имеющее социальной базы, то есть поддержки в обществе. У такой организации есть члены, их могут быть даже тысячи, но отсутствуют СТОРОННИКИ. Классической маргинальной сектой, несмотря на свою относительную массовость, была лимоновская НБП, что наглядно продемонстрировали попытки нацболов участвовать в муниципальных выборах, выдвигая кандидатов по одномандатным округам. Агрессивная энбэпэшная символика и радикальная риторика скорее отпугивали, чем привлекали обывателя.

Схожая ситуация наблюдалась у тюлькинской РКРП: партия имела единственного депутата в региональном парламенте, да и тот побеждал, не удивляйтесь, во многом благодаря властному административному ресурсу. Просто дело происходило в Тюменской области в период «сепаратизма» северных нефтегазовых автономий. Так что хоть первый секретарь обкома РКРП Черепанов и драл на митингах глотку против буржуазного антинародного режима, но в конфликте с северянами горой стоял за южан, за что тюменский губернатор и обеспечивал ему финансовую и административную «крышу». Как только конфликт между субъектами федерации разрешился, нужда в услугах Черепанова отпала, и череда его электоральных побед прервалась.

Пока что из внесистемщиков только либералам удается продемонстрировать готовность перешагнуть свою маргинальность, что показали массовые белоленточные протесты в декабре 2011 г., имевшие исключительно либеральную повестку. Ни «болотный» погром 6 мая 2012 г., ни ужесточение репрессивного законодательства, ни травля в СМИ, ни даже безумный разгул «крымнашизма» не смогли раздавить либералов. Весной 2014 г. в момент наивысшего накала имперско-шовинистического психоза последним удалось вывести в столице на Марш мира под украинскими флагами порядка 30 тысяч человек. Массовый характер носили и шествия в память Немцова. По мере нарастания кризиса в отношениях с Украиной и Западом из-за войны на Донбассе позиция либералов, которая в угаре «русской весны» многими воспринималась как пронацистская и национал-предательская, будет находить все более широкую поддержку. А экономический кризис, спровоцированный авантюрной политикой Кремля, вскоре позволит им эффективно использовать свою пропагандистскую «тяжелую артиллерию» в виде антикоррупционной риторики (она дает мобилизационный эффект только в ситуации длительного или резкого обнищания населения).

Либералы являются пусть пока очень аморфным, но все же политическим субъектом, потому что имеют социальную базу в лице малочисленного, незрелого и слабого среднего класса, который, несмотря ни на что, все же возник и начал искать возможность политического самовыражения. Средний класс, сконцентрированный по большей части в относительно благополучных столицах, вполне может в ближайшие годы сыграть роль тарана в «цветной» революции, которая, в свою очередь, неминуемо выведет из спячки ныне безвольную биомассу, ранее считавшуюся народом. И только это пробуждение субъектизирует левых, дав им массовую поддержку и возможность поставить в повестку вопрос перерастания «цветной» революции в социальную.

Пока же левые революционные организации находятся в эмбриональном состоянии, переживая фазу поисков себя. Поэтому анализировать их популистские манифесты и совершенно оторванные от реальности программы смысла не имеет. Пожалуй, единственный субъект (глубоко маргинальный, конечно), который смог внятно сформулировать левую повестку программным, а не пропагандистским языком, – центр научной политической мысли и идеологии под руководством Степана Сулакшина. Собственно, Центр Сулакшина и специализируется на анализе проблем переходного периода, пытаясь просчитать оптимальную траекторию движения от краха путинизма к социальному государству. Не стану пересказывать суть разработок Центра, любой желающий может ознакомиться с ними на сайте ЦНПМИ. Постараюсь кратко описать те грабли, на которые рискуют наступить левые в случае прихода к власти.

Для начала стоит упомянуть о том, что левая идея в том смысле, в каковом она понимается на Западе, в РФ отсутствует, она совершенно несовместима с национальной идентичностью русских. Дело в том, что левая идея базируется на идее солидарности (не путать с солидаризмом – важной составляющей правых идеологий!). Если объяснить простыми словами, то солидарность выражается в том, что люди объединяются для совместных действий с целью защиты общественных интересов. Если рабочие завода «Фольксваген» в Чехии бастуют, требуя увеличения зарплаты или улучшения условий труда – они защищают свой личный корыстный интерес. Но если к этой забастовке присоединяются рабочие концерна в Германии, выступая в поддержку своих чешских товарищей, – они проявляют солидарность (классовую, можно даже сказать), защищая не личный, а общественный интерес.

На этом и базируется левое политическое движение, основанное на солидарности индивидов, отстаивающих общие интересы общества, часто в ущерб личным. Например, в европейском левом движении сильна экологическая составляющая, в свою очередь, движение зеленых насквозь левое, и зеленые часто блокируются с социалистами всех мастей на выборах или создают парламентские коалиции. Если зеленые требуют сокращения доли использования минерального топлива в электрогенерации, настаивая на использовании только «чистых» источников энергии, тем самым они защищают право людей дышать свежим воздухом и видеть над головой голубое небо, а не дым угольных электростанций. Но одновременно это означает, что платить за «зеленое» электричество потребителю придется кратно больше, что с утилитарной точки зрения невыгодно. Но между выгодой и интересами общества левые отдают предпочение второму.

В России же левая идея базируется на комплексе экономической неполноценности бедных и подпитывается идеей социального реванша – раскулачить богатых и вернуть низам утраченные социальные гарантии. Однако, к сожалению, уровень социального развития русских людей крайне низок, и понимают социальную справедливость они чаще всего по шариковской формуле «Все отнять и поделить». Солидарность для них – вообще какая-то абстракция. Уходящее поколение еще помнит, что 1 мая в СССР отмечался День международной солидарности трудящихся, но мало кто может раскрыть смысл этой казенной формулировки. Сегодня для населения РФ первомайские выходные – это праздник шашлыка, и не более того. Тем более никто даже не догадывается, что 20 декабря в мире отмечается международный День солидарности.

Солидарность – явление для русских органически чуждое. Можете ли вы привести хоть пару примеров, когда бы они устроили забастовку не за выплату просроченной на год зарплаты, а в поддержку кого-то или чего-то. Тем более трудно себе представить забастовку под политическими лозунгами – а это и есть солидарная борьба в интересах общества. Как ни странно, в России больше левизны у либералов, чем у тех, кто декларирует приверженность социалистическим взглядам. Это именно либералы устраивали хоть не очень убедительные и малочисленные, но антивоенные манифестации. Это либералы изредка демонстрируют солидарность с политзаключенными вне зависимости от их политических взглядов, гражданства или национальности (хотя, замечу, именно левые должны, по идее, быть интернационалистами!). Кто из российских леваков протестовал против преследования украинцев на волне крымнашной шпиономании или требовал освобождения похищенной на территории чужой страны Надежды Савченко? Что-то я не припоминаю такого.

Я не зря упомянул, что солидарность чужда русской идентичности. Способность к солидарным действиям для защиты своих интересов проявляется на двух полюсах: либо коллективизм в действии свойствен архаичным народам, людям традиционного общества, обладающим сильным социальным инстинктом; либо солидарность возникает в высокоразвитых, так называемых постиндустриальных обществах, где является результатом высокого уровня образования, развитой культуры социального взаимодействия в сложных формах. Первый тип архаичной солидарности можно легко проиллюстрировать на примере землячеств в армии или больших мегаполисах, этнических преступных группировок или религиозных общин. Кто служил или сидел, тот знает, что кавказцы или среднеазиаты мгновенно сбиваются в стаю в казарме или тюремном бараке. В любом провинциальном городе России вы обязательно найдете сильное азербайджанское, чеченское, ингушское, таджикское, армянское землячество, вокруг которого формируется экономическая, культурная, а часто и криминальная инфраструктура.

Но нигде в мире вы не встретите подобных русских землячеств, тем более глупо предполагать, что эти общины будут связаны с исторической родиной. Школьники в Швеции и студенты в Испании устраивали демонстрации в поддержку, например, преследуемых в России «кощуниц» Pussy Riot. Но русским, свалившим из путинского рая, в 99 % случаев совершенно плевать на тех, кому не повезло там находиться. То же самое по любому другому случаю – от убийства Немцова до лесных пожаров в Приморье. Голос русской диаспоры, насчитывающей не менее 15 миллионов человек, совершенно не слышен из-за рубежа. Русские явно стараются избегать друг друга за границей, предпочитая устраиваться в одиночку.

Пример не архаично-инстинктивной, а сознательной солидарности демонстрирует нам средний класс индустриально развитых государств Европы, Америки, в Корее, Гонконге, Израиле, начиная с того самого момента, когда он становится массовым, то есть с 60-х годов прошлого века, отмеченных массовым антивоенным движением в США или студенческой революцией 1968 г. во Франции. Сегодня бурно развиваются практики цифровой, виртуальной солидарности. Приведу пример из близкой мне профессиональной сферы. В России в политической сфере работать за идею не принято, только за деньги, в то время как в Европе или США вся уличная агитация держится на волонтерах, публичные политики собирают пожертвования в десятки миллионов долларов на ведение избирательной или общественной кампании от обывателей. Это яркие примеры социальной солидарности.

Почему же русские к этому не способны? Во-первых, им традиционно был свойствен индивидуализм, противопоставление «свое – общественное» у них в крови. Что вы видите в любой нашей деревне? Прежде всего – заборы, из-за которых выглядывают крыши домов. Стремление отгородиться от мира, обособиться у русских в крови. Тот, кто хоть раз пробовал собрать в своем доме общее собрание и решить какой-нибудь общественно значимый для ТСЖ вопрос, понимает, насколько мало русские способны к взаимодействию даже в таких мелких и чисто шкурных вопросах. Смешно, но исключением всегда является только одна тема – возведение вокруг двора забора, чтобы чужие не парковались.

Во-вторых, неспособность к эффективному социальному взаимодействию объясняется переходным характером от архаичного типа сознания, свойственного сельскохозяйственной общине (тут уж сама природа заставляет взаимодействовать), к типу сознания, свойственного обществу модерна, то есть человеку индустриальному, урбанизированному. Формально индустриальный переход советское общество совершило в 60-х годах прошлого века, когда городское население стало преобладать над сельским, но для адаптации вырванного из природной среды индивида к новым условиям требуются десятилетия, поскольку инерция сознания обладает большой силой.

Проблемой именно советского индустриального перехода стало то, что десятки миллионов крестьян, будучи вырванными из традиционной культурной среды, не попали в сложившуюся урбанистическую культуру, потому что таковая существовала только в отдельных «регулярных» городах вроде Петербурга, Одессы, а большинство старых городов, включая Москву, являли собой своего рода гигантские деревни, разросшиеся вокруг барских усадеб. В СССР к началу 20-х годов существовали лишь очаги урбанизма, которые захлестнул девятый вал выходцев из деревни.

В итоге старый культурный багаж ими был утрачен за ненадобностью, а вот с приобретением новых, более сложных социальных навыков в условиях казарменного социализма вышла заминка, потому что не было в большинстве советских городов того культурного ядра, которое бы задавало высокие стандарты социальной организации, а там, где оно было, оно не успевало переваривать гигантский людской поток из деревни и в итоге вынуждено было перейти к обороне, то есть культурный городской социум решал задачу своего выживания, будучи теснимым со всех сторон бетонными бараками спальных микрорайонов, где хорошо адаптировался только опыт тюремного барака. Это, кстати, основная причина бешеной популярности блатного шансона в советском обществе.

Итак, старые принципы социальной организации были утрачены вместе с архаичным коллективным инстинктом, новые еще не сложились, социальное сознание большинства русских людей оказалось деформировано шоковой урбанизацией, произошедшей буквально при жизни одного поколения. Поэтому сейчас происходит лишь поиск новых форм социальной солидарности, основанных не на инстинктах, а на осознанном выборе. Поэтому все, что говорилось о левой идее выше и будет сказано ниже, следует воспринимать в гипотетическом ключе. Это рассуждения о возможной роли левого движения в будущем политическом кризисе, в ходе которого оно, возможно, сформируется и заявит о себе, в чем, если честно, никакой уверенности у меня нет. Трудно рассуждать о том, каким вырастет дерево, наблюдая лишь проросшее семечко. Тем не менее я попытаюсь.

Хроническая левацкая болезнь – этатизм, то есть преклонение перед государством, упование на его универсальность и всесилие. Никто не спорит, что государство, отделенное от собственности, в кризисной ситуации способно показывать чудеса эффективности за счет сверхконцентрации ресурсов в своих руках и грамотного планирования. Доказательством тому служит феноменальный успех сталинской индустриализации и китайское экономическое чудо. Однако всякий мобилизационный рывок должен завершаться переходом к режиму эволюционного генезиса, формированием эффективных институтов развития, способных к саморегуляции. В Советском Союзе переход от революционно-мобилизационного к поступательному этапу развития произошел в середине 50-х годов, однако модель государства была фактически законсервирована, оно стремительно утратило дееспособность и развалилось в течение 30 самых мирных лет за всю предыдущую историю страны. Парадокс: советский проект изменил мир, но он не смог изменить себя, приспособиться к новым условиям и потому издох.

В сегодняшних условиях государство, как коллективный кризисный менеджер, может быть эффективно только в период догоняющего (восстановительного) рывка. Но чтобы выйти на опережающие темпы роста, нынче требуется концентрация не миллионов рабочих рук, роющих каналы и прорубающих тайгу железнодорожными магистралями, а прежде всего миллионы творческих голов – это есть главный драйвер экономики знаний, то есть экономики, дающей максимальный прибавочный продукт при минимизации затраченных ресурсов. Но интеллектуальный капитал не менее «текуч», чем капитал финансовый, и, как ни странно, его невозможно купить.

Для всякого творческого человека важна в первую очередь творческая самореализация, а вовсе не деньги, они лишь побочный продукт успеха. Нет такого ученого, изобретателя, художника и спортсмена, который отказался бы от любимого дела в обмен на богатство. Факт же заключается в том, что тоталитарные государственные системы не способны эффективно мобилизовать творческий потенциал населения, а те таланты, что расцветают вопреки системе, стараются сбежать за железный занавес. Да, серая масса лояльна и даже «патриотична», но она не способна к прорывам. В XXI веке эффективное государство – это вовсе не робокоп с дубинкой, а скорее мудрый профессор, способный вдохновить своих студентов на безумную творческую авантюру, ставящую под сомнение существующие научные догмы и принципы. В этом суть прогресса. Так что если левые не желают повторить судьбу КПСС, им следует изжить в себе этатизм, и чем скорее, тем лучше.