Читать книгу "Изолиум. Книга первая"

Он вспоминал, как кожа у неё всегда была чуть прохладнее, чем его собственная, и как она вздрагивала от легкого касания, будто не привыкла, что её трогают так бережно. Она всегда смотрела ему в глаза, даже если молчала, даже если, казалось, была где-то далеко; её взгляд был тяжёлым и цепким, как якорь, не дающий выплыть из этих довоенных (так теперь казалось) объятий. В такие моменты между ними не было ни прошлого, ни будущего – только ритмичный шёпот дыхания, быстрые, иногда неуклюжие движения, и ощущение, что за пределами кровати никто их не ждёт.

Это были отношения без иллюзий, почти без слов, и именно поэтому каждая встреча запоминалась острее обычного: едва заметный изгиб её губ, когда он слишком резко притягивал её к себе, или то, как она после оргазма тихо царапала ему спину, не осознавая этого. Денис знал, что для неё это был способ пережить собственную уязвимость, как для него – попытка хоть немного её приручить. После секса они редко разговаривали; она иногда оставалась до утра, лежала на спине и смотрела в потолок, а потом, собравшись, уходила, не прощаясь. Однажды, когда в квартире вырубили отопление, они занимались этим на кухонном столе, чтобы согреться, потом долго смеялись, завернувшись в один плед, и ели сыр прямо с ножа.

Всё это нахлынуло на Дениса одной волной, пока стоял у костра рядом с Аней, чувствуя, как от её присутствия по коже расходится странное, болезненное тепло. Он невольно отвёл взгляд, чтобы не выдать себя, и попытался спрятать воспоминания обратно в чердак памяти, туда, где они хранились в ожидании бессонных ночей. Но сейчас, при этом оранжевом свете, при живых, почти первобытных лицах вокруг, казалось, что старые правила больше не работают и маски уже ни к чему.

– Привет, Аня, – отозвался он, пытаясь разглядеть её лицо в неверном свете костра.

Она выглядела иначе, чем он помнил – волосы собраны в небрежный пучок, лицо без косметики, в глазах – настороженность, которой раньше не было. На ней была тёплая куртка не по размеру, видимо, мужская, и шерстяные перчатки с обрезанными пальцами.

– Странная ночь, – сказала она, доставая из кармана плоскую фляжку. – Будешь?

Денис кивнул, принимая фляжку. Жидкость обожгла горло – дешёвый коньяк, но сейчас он показался лучшим напитком в мире.

– Спасибо, – он вернул фляжку. – Как ты?

Аня усмехнулась, делая глоток.

– Как все. Пытаюсь понять, что происходит. Пытаюсь не замёрзнуть, – она помолчала, разглядывая его с каким-то новым выражением. – Пойдём ко мне. Давай согреемся друг другом. Сегодня это не просто удовольствие.

Денис поперхнулся воздухом. В её словах не было ни кокетства, ни игры, только прямолинейность, словно она предлагала выпить чаю или посмотреть фильм.

– Не воспринимай как обязательство, – продолжила она, заметив его замешательство. – Просто предложение. Холодно. Страшно. Тела согревают друг друга лучше одеял.

Он смотрел на неё, пытаясь собраться с мыслями. Ещё вчера такое предложение показалось бы странным, неуместным и одновременно желанным – в зависимости от настроения. Но сейчас, в этом новом мире, оно казалось одновременно и логичным, и незначительным.

– Прости, Аня, – наконец сказал он. – Я не могу. Не сейчас.

Он ожидал обиды, но она лишь кивнула, словно получила тот самый ответ.

– Понимаю. Предложение остаётся в силе, – она слегка коснулась его плеча прохладной ладонью. – Выживай, сосед. Может, ещё увидимся.

Она растворилась в темноте, оставив после себя лёгкий аромат духов – странно знакомый, почти неуместный в этой новой реальности запах прежнего мира.

Денис постоял у костра ещё немного, слушая разговоры людей. Кто-то обсуждал запасы еды, кто-то спорил о причинах произошедшего, называя версии от солнечных вспышек до инопланетного вторжения. Молодой парень с жёстким, нервным лицом рассуждал о том, что нужно организовывать патрули для защиты от мародёров. Пожилая женщина тихо плакала, обнимая маленькую девочку, закутанную в одеяло.

Странное сообщество возникло вокруг этого костра – временное, хрупкое, связанное общей бедой и необходимостью выживать. Раньше эти люди проходили мимо друг друга в подъезде, едва кивая. Теперь они делились едой, информацией, теплом.

Но не с ним. Денис чувствовал себя наблюдателем, человеком за стеклом, даже стоя рядом. Что-то мешало ему полностью погрузиться в это новое племенное единство – может быть, привычка к одиночеству, может быть, неумение принадлежать к чему-то большему, чем он сам.

Когда руки начали замерзать даже у костра, Денис решил вернуться домой. В подъезде было немного теплее, но темнота казалась гуще после яркого пламени. Он поднялся по лестнице, считая ступеньки и прислушиваясь к звукам дома – приглушённым голосам, скрипам, тихому плачу ребёнка где-то наверху.

В квартире Денис первым делом подошёл к окну. Костёр во дворе по-прежнему горел, но людей стало меньше – видимо, многие разошлись по домам. Подняв взгляд, увидел звёзды – необычайно яркие, низкие, почти осязаемые в безмолвном небе над Москвой.

Звёзды смотрели на город равнодушно, как смотрели на Рим и Вавилон, на взлёты и падения цивилизаций, на войны и революции. Для них тьма, окутавшая Москву, была естественным состоянием вселенной, а электричество – лишь кратким мгновением в вечной ночи космоса.

Денис опустился в кресло, не отрывая взгляда от окна. В темноте комнаты, прорезанной лишь тусклым светом звёзд, он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким – не только в пространстве, но и во времени, оторванным от прошлого, неуверенным в будущем.

Почему-то именно сейчас, в этот странный час вынужденного бодрствования, перед ним развернулась вся история его жизни, словно кинолента, которую можно просмотреть за один присест.

Поначалу история Дениса казалась бы банальной даже для читателя с тусклым воображением: мать, всю жизнь проработавшая в бухгалтерии института связи, и отец – инженер-конструктор, который мог бы спроектировать всё что угодно, кроме собственной счастливой семьи.

Детство Дениса прошло в атмосфере приглушённого конфликта, где родители, хотя и не ссорились всерьёз, совершенно не умели разговаривать друг с другом иначе как через сына или в формате совместного просмотра новостей по телевизору. В школьные годы Денис не выделялся ничем особенным – был средним учеником в средней московской школе, не вызывал ни учительского восторга, ни тревоги, а после уроков исчезал в виртуальные миры, где мог стать кем угодно: снайпером, хакером, командиром космического флота.

Когда пришла пора поступать в университет, он выбрал единственный факультет, где чувствовал себя относительно уверенно – компьютерные науки, хотя и понимал с самого начала, что программировать на высоком уровне не станет. Зато с завидной лёгкостью осваивал все новые игры и софт, быстро обрастал знакомствами в онлайн-комьюнити, в которых его запомнили скорее по остроумным никнеймам, чем по фамилии.

Университетские годы прошли почти незаметно: без сессий на грани, без бурных романов, без глубоких разочарований. Всё происходило как бы само собой, по инерции, и, когда диплом был получен с минимальным отличием, Денис испытал не радость, а недоумение – это всё?

Его первую работу можно было бы назвать символом эпохи – тестировщик в геймдев-стартапе, где сутками напролёт играли в недоделанные прототипы, чинили баги и спорили о реалистичности анимации крови. Сначала казалось, что попал в сказку: платить за то, что ты и так делал бы бесплатно, – это ли не мечта?

Но очень быстро появилось ощущение пустоты, словно внутри фирмы работал невидимый пылесос, высасывающий у сотрудников всё, что могло бы сделать их по-настоящему живыми. Коллектив был молодым и дружным, но никто никогда не говорил о будущем дальше ближайшего релиза. Столы ломились от упаковок пиццы и энергетиков, все знали, кто с кем спит прямо в офисе, но вечера были глухими и бессмысленными, как после затяжной LAN-вечеринки.

Денис быстро продвинулся до старшего менеджера проектов – должности, которая не приносила ни власти, ни удовольствия. Он был координатором между кодерами, дизайнерами и маркетологами, тушил пожары, вёл бесконечные переписки и совещания, но никогда не чувствовал себя хозяином происходящего. Зарплату платили приличную, которая с лихвой покрывала регулярные апгрейды техники – новая видеокарта, наушники с шумоподавлением, кресло для геймеров, которое собирал, матерясь, в новогоднюю ночь. Иногда, в приступах тоски, задумывался о том, что мог бы уехать из Москвы, начать что-то заново, но тут же вспоминал: а куда и зачем?

В личной жизни тоже не было особых сюжетов. В университете у него была одна серьёзная девушка – Юля, студентка-математик, которая разбиралась в криптографии лучше любого преподавателя. Они встречались почти два года, но всё закончилось тихо и буднично: однажды она просто не пришла, а через неделю написала, что ей нужно пространство, и Денис понял, что спорить не имеет смысла. После этого были короткие романы на работе, пары встреч с девушками из Тиндера, но ни одной истории, достойной хотя бы сотни символов в статусе.

И вот, к двадцати пяти годам Денис с изумлением обнаружил, что его жизнь – это не пролог к чему-то, а уже почти вся книга. Оставалось только механически перелистывать страницы, иногда допуская маленькие ошибки ради интереса, но не надеясь на неожиданный сюжетный поворот. Знакомые либо уехали в Европу, либо обзавелись детьми и исчезли из поля зрения.

Иногда Денис думал, что в нём нет ничего настоящего – только привычки и алгоритмы, накопленные за годы. Он никогда не был на грани выживания, никогда не дрался за девочку во дворе, никогда не испытывал ни голода, ни страха, ни настоящей радости, от которой закладывает уши. Все эмоции были фильтрованы через экраны: сериал, подкаст, ролик на Ютубе, игра. Даже чувства превращались в мемы, иронические цитаты, статусные картинки, которые можно сохранить и пересылать из чата в чат.

И вот теперь, в этой тёмной, замерзающей Москве, впервые пришло ощущение реальности – острой, неотвратимой, как зубная боль во сне. Всё, что было раньше, казалось репетицией, а настоящее начиналось только сейчас. Денис сидел у окна, смотрел на костёр во дворе и думал: что он вообще умеет, кроме нажатия кнопок и прокрастинации?

Родители, уехавшие в Испанию после выхода на пенсию, оставившие ему трёхкомнатную квартиру на Чистопрудном – единственное настоящее богатство, доставшееся от советских времён, когда дед, работавший в партийных структурах, получил её как награду за верную службу.

Женщины, приходившие и уходившие – Светлана с её вечной хандрой, Марина, мечтавшая о детях слишком рано, Ольга, которую так и не понял, и наконец Аня, с которой всё закончилось так же внезапно, как началось. Ни одни отношения не продлились больше полугода года.

Что осталось? Виртуальные победы в стратегиях. Коллекция фигурок с игровыми персонажами. Библиотека, которую почти не читал. Модный велосипед, на котором выезжал пару раз за сезон.

В свете настоящей катастрофы все эти детали биографии казались такими незначительными, такими… пустыми. Он вдруг понял, что за всеми ширмами и удобствами современного мира скрывалась пустота – не только его личная, но и общая, коллективная. Мир, где связи между людьми становились всё тоньше, всё виртуальнее, пока не превратились в фикцию.

А теперь эта фикция рассыпалась. Экраны погасли, серверы остановились. Остались только люди – растерянные, напуганные, не знающие, как жить друг с другом без привычных интерфейсов.

Денис посмотрел на свои руки, бледные в полумраке комнаты. Что он умеет делать этими руками, кроме как нажимать клавиши? Починить что-то? Вырастить еду? Защитить себя или других? Создать что-то полезное, осязаемое?

Он не знал ответов на эти вопросы. И подозревал, что большинство его сверстников, выросших в эпоху изобилия и технологий, тоже не знают.

Глядя на безмолвную, погружённую во тьму Москву, Денис понял с пронзительной ясностью: старый мир отключён от сети. Навсегда. Может быть, не всё электричество пропало безвозвратно, может быть, какие-то системы восстановятся. Но прежний мир, с его иллюзией безопасности и постоянства, с его оцифрованными отношениями и виртуальными достижениями – этот мир больше не включится. Нельзя будет просто вставить вилку в розетку и вернуться к прежнему существованию.

Глаза начали слипаться. Денис почувствовал странное изнеможение, словно тяжесть целой эпохи давила на плечи. Мысли текли медленно, вязко, как будто он поднимался по лестнице сна – ступенька за ступенькой, всё выше и выше, всё дальше от реальности.

Он не заметил, как задремал в кресле у окна. Сон накатил внезапно – глубокий, без сновидений, похожий на погружение в тёмную воду. Последней осознанной мыслью было странное чувство, почти уверенность: проснувшись, он будет уже другим человеком. Человеком нового, холодного мира.

За окном звёзды медленно плыли по чёрному небу Москвы. Где-то на окраинах города возникали и угасали огни костров. Люди искали тепла и света, как их далёкие предки тысячи лет назад. Цивилизация отступала, обнажая древние, почти забытые инстинкты и страхи.

Но вместе со страхом приходило и что-то ещё – смутное осознание того, что за искусственным светом экранов и лампочек скрывалась настоящая тьма: пустота одиночества среди миллионов, иллюзия связей в разобщённом мире. Теперь эта тьма стала зримой, осязаемой – и, возможно, именно поэтому её наконец можно было преодолеть.

Квартира остывала всё сильнее. Дыхание Дениса превращалось в лёгкий пар, поднимавшийся к потолку. Но ему больше не было холодно – сон укрывал надёжнее любого одеяла, унося сознание туда, где не было ни электричества, ни его отсутствия, а только покой и забвение.

Глава 2

Прошла неделя. Рассвет пробивался сквозь серый смог, превращая улицы в тусклое марево.

Денис проснулся, не снимая куртки. Плечи ломило, ноги окоченели. Потянул одеяло, но оно оказалось словно бумага – не грело. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь каплями из ванной. Конденсат собирался на трубах и стекал вниз, будто дом медленно плакал.

Вода из крана не шла. На кухне воздух застыл, как и в подъезде. Денис стукнул по трубе – в ответ отозвался глухой звук, словно кашель старика. Газ тоже отключили, надежды на чай не осталось. Парень съел половину холодной консервы, не чувствуя вкуса, закрыл банку и убрал в шкаф, где раньше хранились крупы. Там было пусто.

Зажёг свечу, подержал руки над огнём, словно уговаривал их согреться, потом вздохнул и поправил одежду. Из кухни взял нож – на всякий случай, и вышел. Во дворе уже шевелились силуэты: шли за новостями, как и он.

У ближайшего дома толпились люди: на стене висели свежие листы с гербовой печатью.

«Электричества нет во всём мире. Сохраняйте порядок. Правительство с народом». Прохожие читали вслух, переглядывались и нервно смеялись.

– Опять нам лапшу вешают, – пробормотал мужчина в поношенном пальто.

– А если правда? – робко спросила женщина с ребёнком на руках.

– У меня в гараже целый ящик батареек был, – произнёс мужчина средних лет, стоявший вполоборота. – Вчера проверил – все как будто умерли. Новые, и даже в заводской упаковке. Ни одна не работает.

– У меня то же самое, – отозвался другой, с усталым лицом и седой щетиной. – В радиоприёмнике сменил три комплекта. Всё мёртвое. Это не «село», а словно внутри пустота. Будто сама энергия исчезла.

– Сначала думал – холод, – начал третий. – Или влага. Потом разобрал фонарик. Там всё на месте, и контакты чистые, и плёнка не повреждена. А толку? Света нет.

– У соседа – аккумулятор от мотоцикла, – вдруг оживился второй. – Полный заряд был. Подключили к лампе – ничего. Ни искры. И генератор бензиновый тоже не заводится. Словно не воздухом дышим, а пустотой.

– Это не техника сломалась, – сказал первый, опустив глаза. – Это будто само электричество исчезло. Не в проводах дело, а в природе. Его больше нет. Совсем.

Молчание, возникшее после этих слов, стало плотным, как туман. Кто-то покашлял. Женщина с ребёнком отвернулась, сделав вид, что не услышала.

Разговоры сливались в гул, каждый пытался уловить крупицу истины. Сомнение мешалось с раздражением, но не только у объявления бурлили эмоции. Всюду звучали голоса, полные растерянности и злости. Москву накрыло липким чувством безысходности, которое забивалось в каждый вдох, заставляя прохожих жадно хватать воздух.

Девушка в ярко-зелёной куртке нервно выкрикивала о заговорах и просила окружающих послушать. На неё смотрели равнодушно, как на очередную сумасшедшую, каких развелось слишком много. В этих взглядах чувствовалось, как постепенно москвичи замыкались в себе, переставая верить во что-либо, кроме собственного опыта.

Денис медленно двинулся вдоль толпы, стараясь никого не задеть плечом. Мысли вернулись к родителям, давно переехавшим в благополучную Европу, и от этого сердце сжималось. Но даже эти воспоминания казались ненастоящими, далёкими, словно осколки выдуманной истории. Замедлил шаг и, чтобы себя занять, внимательно прислушался к разговорам вокруг.

– Говорят, кто-то ночью видел людей в форме, расклеивающих эти листовки, – произнёс низкий голос уличного торговца, обвешанного коробками со свечами.

– Какая форма? – не поверил другой. – Да уже давно ни ментов, ни солдат не видно. Поумирали они, что ли?

Торговец пожал плечами и недовольно отвернулся, возвращаясь к своему нехитрому бизнесу. С каждым днём его товар ценился всё выше, и гордость ощущалась в каждой реплике. Словно был хранителем последней крупицы цивилизации, даже продавая обычные свечки.

На перекрёстке стоял пожилой мужчина в аккуратно выглаженной, но заметно потрёпанной военной форме. На груди поблёскивали ордена. Говорил тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко, чтобы прохожие оглядывались.

– Мы потеряли свет, но не потеряли себя! – доносился его хриплый, но уверенный голос. – Настоящие люди проверяются во тьме. Кто останется человеком, тот и выживет.

– Выживет тот, кто сожрёт другого первым, – хмыкнул парень лет двадцати в спортивной куртке, сжимая кулаки в карманах.

Денис задержал взгляд на ветеране, чувствуя симпатию к нему, но и одновременно тревогу от правоты слов молодого человека.

Возле продуктового магазина возникла суета. Несколько мужчин спорили с продавцом, в глазах которого исчезло прежнее дружелюбие. Торговец, обычно спокойный и улыбчивый, теперь напоминал человека, готового защищать имущество кулаками и зубами.

– Цены выросли втрое за ночь, это грабёж! – возмущался плотный мужчина в бейсболке.

– Не нравится – не бери, – отрезал продавец, сцепив зубы и глядя пустым, стеклянным взглядом. – Не мы этот бардак начали, брат.

Толпа вокруг разрасталась, наполняясь новыми голосами, каждый из которых добавлял к общей тревоге свою ноту. Кто-то говорил, что запасы еды на складах скоро закончатся, другие рассказывали о ночных выстрелах в соседнем районе. Город пропитывался страхом, как старая губка – водой, становясь тяжелее и мрачнее.

Денис попытался выскользнуть из плотного кольца людей, но его остановил женский голос, прозвучавший почти в самое ухо:

– Молодой человек, а вы что думаете? Надолго всё это?

Оглянулся и увидел ту самую женщину с ребёнком, что недавно задавала вопрос у объявления. В её глазах была отчаянная надежда услышать что-то успокаивающее.

– Думаю, недолго, – ответил Денис, чувствуя, как ложь оседает горьким комом в горле. – Скоро всё наладится.

Женщина благодарно кивнула и прижала ребёнка крепче. Ответ значил для неё больше, чем для Дениса его собственные слова. Он поспешил отойти, чувствуя вину перед незнакомкой, но не мог сказать иначе – правду не знал и сам.

В глубине двора у старой пятиэтажки раздался звук, выбившийся из утренней какофонии. Разлетелось стекло с таким звоном, будто раскололась сама тишина.

За ним последовали мужские голоса – грубые, нетрезвые, торопливые. Из пролома в витрине бывшего гастронома появились силуэты. Несколько мужчин с красными от напряжения лицами, задыхаясь, выносили ящики с вином и водкой, подгоняя друг друга окриками.

– Быстрее, пока никто не пришёл! – крикнул один, закинув коробку на плечо.

– Ты давай не рассусоливай, Витёк, – ответил другой, пихая ящик в рюкзак.

Стекло хрустело под ногами. Один споткнулся и выругался, но даже не проверил порез – время шло. Пахло спиртом, пылью и чем-то тлетворным, как на дне забытого погреба. От их суеты веяло не смелостью, а безысходной решимостью.

Никто не вмешивался. Люди проходили мимо них, как проходят мимо мусора. Женщина с коляской ускорила шаг, пожилой мужчина опустил голову, притворившись слепым. Группа подростков на противоположной стороне двора наблюдала, спрятавшись за припаркованной машиной. В глазах – голодный интерес, но ни один не решался приблизиться.

Для большинства происходящее стало привычным – как дождь без прогноза, как холод в квартире. Нарушения превращались в фон, и каждый предпочитал отводить глаза, сохраняя остатки внутреннего равновесия.

– Не ходи туда, – тихо посоветовал Денису старик у подъезда. – Голодными-то не страшно быть, а вот пьяных берегись. Им уже терять нечего.

– А нам есть? – усмехнулся Денис, повернувшись к нему.

– Нам – да, – серьёзно ответил пожилой человек, глядя прямо в глаза. – У нас ещё надежда есть. Иначе зачем всё это терпеть?

От этих слов Денису стало холодно, хотя утро уже набирало тепло. Толпа продолжала шуметь, наполняясь новыми голосами, и казалось, Москва вот-вот разорвётся от бесконечного гомона.

Денис поднял взгляд к небу, словно ища ответ, но смог и тяжёлые облака не дали ничего – только новую порцию сомнений и страха, которую он молча проглотил.

И тогда он понял главное: город без света начал отражать истинную природу жителей – запуганных, потерянных, но всё ещё цепляющихся за жизнь любой ценой.

Поймал себя на мысли, что ищет глазами тех, кто выглядит спокойнее остальных, будто за чужой вид можно ухватиться самому.

Какой-то старик сорвал лист с печатью, смял и бросил под ноги. Никто не остановил.

Ветер подхватил бумагу и утащил в подворотню, высмеивая пафос слов.

Денис пошёл дальше, стараясь не задерживаться в толпе.

Люди расходились, и толпа, только что казавшаяся плотной и монолитной, стала напоминать рассыпающийся сахарный кубик, дробясь на мелкие группки, пары и одиночек. За спиной ещё долго звучал нервный гул голосов, в котором различались не слова, а настроение – беспомощность и раздражение.

Выйдя на Чистопрудный бульвар, Денис увидел, как широкая аллея превратилась в стихийный рынок. За ночь жители вынесли на продажу всё необходимое: спички, свечи, керосиновые лампы, старые фонари, одеяла и консервы. Каждый продавец выкрикивал товар, словно спасение человечества зависело от его банки с горошком.

– Свечи восковые! Долго горят, почти не коптят! – пронзительно кричала женщина в старом пуховике, держа коробку с разноцветными огарками.

– Керосин! Осталось всего три литра! – вторил мужчина, нахально размахивая пластиковой канистрой, как последним глотком воды в пустыне.

– А сколько просите за керосин? – спросил прохожий, нервничая от необходимости торговаться за вчера копеечную вещь.

– Двадцать тысяч, – сказал продавец спокойно, словно называл цену пачки соли.

– Ты с ума сошёл? Это же обычный керосин, – возмутился покупатель, на секунду потеряв голос.

– Не хочешь – не бери, – пожал плечами торговец. – У меня и без тебя возьмут.

Покупатель постоял, затем, не сказав ни слова, вытащил из кармана мятые купюры, отсчитал сумму и передал продавцу. Тот принял деньги без благодарности, сунул в карман, как мусор, и вручил канистру.

Человек забрал товар и растворился в толпе. Лицо – одновременно испуганное и торжествующее, будто совершил сделку всей жизни.

Денис медленно шёл сквозь человеческий муравейник, пытаясь уловить хоть одну обнадёживающую фразу, но чем внимательнее прислушивался, тем яснее понимал: надежды на возвращение прежнего мира почти ни у кого не осталось.

Рядом с небольшим столиком стояли двое пожилых мужчин, внимательно разглядывая аккуратно разложенные предметы: старый радиоприёмник, электронные часы, несколько фонариков и айфон. Оба молчали, пока один не произнёс негромко, но уверенно:

– Теперь всё это только музейная редкость. Детям показывать будем и говорить: «Смотрите, раньше всё это работало от электричества».

– Если, конечно, будет кому показывать, – горько усмехнулся второй. – Я сегодня утром на чердаке нашёл старые лампы накаливания. Думаешь, хоть одна заработала? Пустота. Ни искры, ни признака жизни. Словно провода разучились пропускать ток. Как это вообще возможно?

– Да никак это невозможно, – вздохнул первый. – Только вот оно случилось. Вчера ещё мир казался надёжным, правильным – щёлкнул выключателем, свет горит. А теперь даже карманный фонарь кажется чем-то фантастическим.

Они переглянулись и замолчали, погружённые каждый в свои тяжёлые мысли.

Денис двинулся дальше, избегая задерживаться на одном месте. Ловил на себе взгляды, полные тревоги и недоверия, чувствуя себя в городе, который за ночь превратился во враждебное пространство, где каждый видел в другом угрозу или жертву.

Остановился у торговца, продававшего банки тушёнки, и спросил цену.

– Десять тысяч рублей за банку, – безразлично произнёс продавец, не отрывая взгляда от соседнего прилавка.

– Брат, ты оборзел совсем? – Денис наклонился вперёд, сдерживая раздражение. – Это тушёнка, обычная тушёнка, её себестоимость двести рублей.

– Я тебе не брат и не друг, – отрезал продавец, ставя точку. – И разговор этот первый и последний. Завтра подойдёшь – будет пятнадцать. Себестоимость теперь измеряется в нужде, – добавил он с усталостью в голосе. – А нужда нынче – валюта покруче.

– Но ведь мы все тут в одной лодке, – настаивал Денис. – Ты хочешь выжить, я хочу выжить. Почему ты ведёшь себя так, будто завтра конец света?

– А ты уверен, что не конец? – продавец посмотрел прямо в глаза. – У меня дома трое. Жена, мать старая и сын. И ни одна не встанет к плите без этой банки. Так что я не торгую едой – я торгую шансом.

– Шансом для кого? Для тех, у кого остались пачки наличных? А тем, у кого осталась только совесть, ты что предлагаешь?

– Предлагаю искать другую валюту, – пожал плечами продавец. – Или другую тушёнку. Но, боюсь, и того, и другого скоро не останется.

– Это грабёж, – тихо произнёс Денис, уже не с возмущением, а как констатацию. Торговец совсем не тихо обматерил его.

Денис промолчал, сдерживая внутри злость, смешанную с бессилием, и пошёл дальше, осознавая правоту торговца. Завтра цена могла оказаться ещё выше – или сама тушёнка исчезнет.

Рядом молодая женщина убеждала подругу, что город скоро заполнят мародёры:

– Поверь мне, Лена, уже завтра здесь начнётся ад. Сейчас ещё все держатся, боятся потерять лицо, а потом поймут, что терять нечего. Двери выломают, магазины разнесут подчистую. Начнут с аптек, потом за еду возьмутся. А дальше, сама понимаешь, кому повезло, тот не дома.

– Но полиция же есть? Армия, наконец? – робко возразила Лена с ноткой надежды в голосе.

– Полиция, армия, – горько передразнила подруга. – Им самим бы кто помог сейчас. Видела вчера? Один с дубинкой стоял, будто сам не знал, зачем. А второй просто ушёл, когда толпа начала ломиться в «Пятёрочку». Нет больше порядка. Теперь каждый сам за себя, а то и против всех.

– Может, им просто приказа нет? Думаешь, они сами хотят прятаться?

– Приказа? – женщина усмехнулась. – Приказы кончились в тот день, когда свет погас. Ты что, правда надеешься, что где-то сидит генерал с рацией и говорит: «Ждите, сейчас всё починим»?

– Ну а что остаётся? Верить, что всё рухнуло – и всё? – голос Лены стал тоньше.

– Осталось собирать вещи, воду, всё, что горит, и запирать дверь на проволоку, не на замок. Замок теперь ничего не стоит.

– Но не все же озвереют. Люди разные.

– Разные, – кивнула подруга. – Но голод – одинаковый. И страх. Вон посмотри: все стоят, слушают, делают вид, что у них есть план. А внутри у каждого – паника. Только ты её не слышишь, потому что она тихая, как мышь под полом. Но она грызёт.

Слова прозвучали так убедительно и жёстко, что окружающие невольно замолкли и опустили глаза, признавая правоту и не желая спорить с жестокой истиной.

Денис почувствовал, как устал за эти несколько часов. Не столько физически, сколько эмоционально, словно жизнь превратилась в марафон тревог и неопределённости.

Вдали, у выхода на соседнюю улицу, раздались громкие крики и ругань. Кто-то толкался, слышался звон разбитых бутылок, затем всё затихло – ненадолго, до следующего всплеска страстей.

Денис снова посмотрел в небо – тяжёлое и серое, не дающее ни ответов, ни утешения.

Он продолжил путь, стараясь найти место, где можно переждать этот напряжённый день, хотя бы до ночи, которая закроет городу глаза, словно усталые веки человека, долго ждавшего сна.

Дворы наполнились шёпотом и криками. Возле подъезда кто-то громко пересказывал слухи:

– Говорят, это хакеры с Запада! – уверял худой парень в кепке.

– Да какие хакеры? Это наши всё устроили, чтоб на нас экономить, – перебил другой.

– Ерунда! Это знак Божий, конец света, – выкрикнула пожилая женщина и перекрестилась.

Толпа загудела, каждый спорил с соседом. Денис слушал и понимал: истина никому не нужна, важнее обвинить.

Вдруг справа раздался резкий женский голос, полный тревоги:

– Соседи, вы вчера смотрели на небо? Там ни одной звезды не видно было, будто их кто-то выключил. Такого раньше не бывало!

– Так это же облака были, Марина Петровна, – попытался успокоить её мужчина с усталым лицом и пустыми глазами. – Какие там звёзды?

– Нет, миленький, никаких облаков, – упрямо качала головой женщина. – Небо чистое было, как стекло, но чёрное! Чернее, чем положено небу быть. Я всю ночь глаз не сомкнула, всё смотрела, ждала, что что-то появится. Ничего! Как стёрли звёзды и луну – подчистую.

Мужчина помолчал, пытаясь осмыслить услышанное, затем вздохнул и произнёс тихо, будто самому себе:

– Всё теперь не так, как положено быть.

Денис заметил возле соседнего подъезда несколько подростков. Один из них, в ярко-рыжей шапке, возбуждённо убеждал друзей:

– Мой дядя вчера вернулся из центра. Рассказывал, там правительство теперь сидит под землёй, метро перекрыто. Говорит, поезда замерли на перегонах, люди пешком шли. Кто-то так и остался под землёй…

– Чушь, – возразила девушка в широком пальто, нервно закуривая сигарету. – Это городские легенды. У нас всегда так: чуть что случится – сразу фантастику выдумывают. Кто-то застрял, кто-то исчез – зачем нагнетать?