Читать книгу "Кляпа. Полная версия"

Новым абзацем снова написала:

«Я – не шлюха.» Подождала. «Я – миссия.»

Подождала ещё. И вдруг – добавила зло: «Какая миссия? Я даже у психолога не была. Кто вообще допускает к космическим задачам людей, которые плакали на концерте «Руки вверх» и боятся звонить в поликлинику?»

Ответ пришёл не снаружи, а изнутри. Голос Кляпы прозвучал необычно – без сарказма, почти мягко, как если бы она в этот момент сидела рядом, положив лапку на одеяло:

– Вот за это я тебя и выбрала. Ты идеальна. Ты смешная. Ты настоящая. Ты – катастрофа с красивым шрифтом.

Валентина посмотрела на строчки в тетради и вдруг слегка улыбнулась. Почти незаметно. Как человек, который упал в грязь, но увидел, что никто не смеётся. Или даже не заметил. Где—то глубоко внутри родилось не прощение, а усталое «ладно». И это «ладно» оказалось на удивление тёплым.

Она прижала тетрадь к груди, потом снова раскрыла и внизу страницы написала крупно: «Даже если провал – это тоже движение.»

Кляпа задумчиво сказала:

– Если ты однажды издашь это, я настаиваю на заголовке «Исповедь целомудренной развратницы. Практическое пособие по провалу репродуктивных миссий». Я даже нарисую обложку. Там будет ракета в форме бигудей и слёзы, капающие на тест на овуляцию.

Валентина рассмеялась. Тихо. Без надрыва. Не потому, что было смешно, а потому что абсурд наконец стал уютным. Она положила ручку, выключила свет, свернулась в клубок под пледом и подумала: «Если и завтра всё пойдёт к чёрту, я хотя бы буду в пижаме и с планом».

А Кляпа шепнула:

– Всё, отдыхай. Завтра у нас юрист. Или мясник. Там пока не определились.

Перед сном Валентина лежала в позе звезды, разбившейся о бытовую планету. Простыня сползла к ногам, пижама перекрутилась на боку, волосы напоминали гнездо совы, пережившей корпоратив. Тень от лампы, вытянутая и дрожащая, напоминала ей сперматозоид, уставший, потерянный и явно не стремящийся никуда – особенно к яйцеклетке с характером. В голове не мысли, а осадки после мыслей – мутные, бессвязные, как если бы разум тихо вышел перекурить, оставив табличку: «Вернусь, когда разберётесь».

Валентина задумалась: закрыты ли шторы? И если кофеин – это форма бегства, то сколько же кружек нужно выпить, чтобы эмигрировать? А если она выживет после всей этой чепухи – вручат ли ей медаль или просто оставят в покое?

И тут, как по расписанию, зазвонил телефон. На экране – Паша. Без смайлика. Просто "Паша", будто система уже поняла, что ничего хорошего ждать не стоит. Валентина села на кровати, натянула пижаму повыше, будто это помогало вести переговоры, и с неуверенным голосом взяла трубку:

– Алло…

– Валя, привет! Я тут подумал… может, встретимся? Ну, типа, неформально. Просто ты классная. Реально. Мне было хорошо. Я даже пельмени сварил – вдруг ты любишь. Со сметаной.

На секунду в комнате воцарилась тишина. Валентина растерялась. Не потому, что не знала, что ответить, а потому что изнутри, с холодной чёткостью военного координатора, уже подкралась Кляпа:

– Даже не думай. Он пельмени, а ты – планета. У нас миссия. У нас список. У нас юрист завтра или мясник. Мы не возвращаемся туда, где было… тепло. Это ловушка.

– Э-э-э… Паш… – начала Валентина, будто извиняясь уже за само существование разговора. – Знаешь, я… у меня просто планы. Да. Очень плотные. Ну… работа. Там совещание. Серьёзное. Очень. По… ресурсам.

– Ну… жаль, – сказал Паша. – Тогда если что… я буду. У меня ещё оливки есть.

– Оливки – не аргумент, – прошипела Кляпа и сбросила звонок. Мысленно. Но Валентина чувствовала, что это была именно она.

Она снова улеглась с тяжестью человека, отказавшего себе в оливках и человеческом тепле в пользу вселенской неопределённости.

Кляпа, как всегда, была бодра. С голосом телемагазина, в котором продаются драмы по подписке, она выдала:

– Сегодня ты справилась. Было сложно, но ты отказалась. От еды. От простоты. От мужчины с добрыми глазами и термосом в руке. Это и есть взрослая сексуальная политика. Завтра у нас штурм «айтишника 2.0» или юриста в стрессовом состоянии. Не опозорь нас.

Валентина, не открывая глаз, подумала: «Я не уверена, что способна на это. Я не уверена, что способна вообще на что—то». И тут же услыхала:

– Ты не уверена – значит, ты жива. Только мёртвые женщины не сомневаются в своём макияже и репродуктивной пригодности.

Она накрылась одеялом до ушей. Хотелось исчезнуть. Или хотя бы уснуть. Абсурд скакал в голове, как барабанщик в лифте. Но в этом шуме была уже странная, почти ласковая привычность.

Кляпа добавила напоследок:

– Спи крепко. Завтра снова попытаемся спасти вселенную через половой акт. Постарайся в этот раз не выбрать монаха. Или, Боже упаси, гуманитария. Нам нужны цифры, а не поэмы.

Валентина хмыкнула. Не в голос, а внутри. Почти согревшись от того, что всё это – её жизнь. Странная, несмешная, невнятная, но уж точно не скучная. И с этой мыслью она провалилась в сон, как в кресло с подогревом. Без чая, без оливок. Но с планом.

Валентина уснула не потому, что хотела спать, а потому что усталость выключила все системы жизнеобеспечения. Сон накрыл её как плотное офисное одеяло – грубое, с запахом пережитков дня и неразрешённых вопросов. Где—то между четвёртым вдохом и внутренним «всё, хватит», сознание провалилось – но не в тишину, а в корпоративный кошмар.

Она очутилась в огромной стеклянной капсуле, где всё казалось одновременно стерильно и безумно. Пол светился, потолок пульсировал, а воздух имел вкус административного наказания. По кругу сидели существа – соплеменники Кляпы. Одни в медицинских халатах, другие в латексных комбинезонах с золотыми погонами, третьи – с микрофонами, гарнитурами и стеклянными планшетами, на которых мелькали непристойные графики. Один из них ел соску, другой держал в руках что—то, подозрительно похожее на вагинальный тренажёр и одновременно пульт от кондиционера.

В центре зала вращалась голографическая проекция Валентины. Она была голой по пояс, в бабушкиных панталонах, на шее – табличка: «Нестабильный инкубатор». Под табличкой, как бейдж на конференции, висела маленькая карточка: «Группа риска. Сложность: 3 из 10. Потенциал – неясен.»

Кляпа, в этом сне одетая в строгий костюм с наплечниками, вышла вперёд и торжественно произнесла:

– Уважаемый совет. Объект №В—239 демонстрирует повышенную склонность к драме, отказ от инстинктов и хронический саботаж. Сексуальная активность – хаотична. Результатов нет. Потенциал пока проявляется в форме стыда и бесконечного самообвинения.

– Всё ясно, – закричала одна из присутствующих с лицом киноактрисы восьмидесятых. – Это потому, что вы не используете протокол тринадцать-сорок пять! Шоколад, стриптиз, удар током! Всё просто! Я могу провести мастер—класс! У меня даже чёлка для этого есть!

– Вы вообще пробовали обольщать мужчин на Земле? – встряла другая, уже в обнимку с вибратором и чашкой кофе. – Там же у половины – синдром “мне мама не разрешила”. У второй половины – жена. А если у кого—то ни того ни другого – так он в IT и не моется.

Валентина хотела что—то сказать, но не смогла. Вместо слов изо рта вылетел мыльный пузырь с надписью: «я не шлюха». Он медленно поднялся вверх, отражая в себе зал, табличку, даже вибратор. Присутствующие зааплодировали. Кто—то плакал. Кто—то ел попкорн.

Пузырь лопнул, и из него выскочил карапуз в костюме лягушки. Он крикнул «Мама!» с такой тоской, что у одной из соплеменниц дрогнули ресницы. Затем уполз в вентиляцию, оставив после себя легкий запах детства и хлорки.

Кляпа глубоко вздохнула и открыла отчёт. Последняя страница подсвечивалась тревожным розовым:

– Если через трое суток объект не перейдёт к активной фазе зачатия, – произнесла она официальным голосом, – мы перезапустим протокол через… задний вход.

На мгновение всё замерло. Затем кто—то хмыкнул. Кто—то всерьёз кивнул. Один из членов совета достал калькулятор и стал что—то считать. Валентина, стоявшая по—прежнему в панталонах и табличке, почувствовала, что готова проснуться.

– Мы должны рассмотреть все доступные проходы, – добавила старейшая из соплеменниц в мантии с капюшоном и серьгами в форме фаллоимитаторов.

– Это научный подход, – согласилась другая.

– Это извращение, – мысленно взвизгнула Валентина и в тот же момент проснулась, резко сев на кровати, с криком:

– Не надо через задний вход!!!

Плед соскользнул на пол. Сердце колотилось, как будто в дверь звонили с проверкой на готовность к зачатию. Комната была тёмной, телефон молчал, Кляпа – тоже. Только в голове звучало слабое эхо совещания.

На столе мерцала зарядка. За окном – утро. Валентина откинулась на подушку, прижав ладони к лицу. Через несколько секунд послышалось:

– Ладно—ладно. Пока не будем через задний. Но если завтра ты снова попытаешься соблазнить астрофизика с двумя мамами и без яиц – я возвращаюсь к этому варианту.

Валентина выдохнула. Засыпать после такого было невозможно. Но смеяться – вполне. Она хихикнула, как человек, который выжил. Или почти.

Глава 7

Лента новостей в социальной сети крутилась под пальцем автоматически. Валентина почти не замечала, что мелькает перед глазами – всё сливалось в один поток из чужих жизней: кто—то выложил селфи с пирожным, кто—то отметил тренера по зумбе, кто—то – ребёнка в грязных штанах. Пролистнула и вид с балкона, где за окном не было ничего, кроме серого неба и торчащей антенны.

Обеденный перерыв тянулся, как старый носок. Она доела остатки чечевицы из контейнера, машинально прижимая крышку локтем, и уже думала закрыть приложение, когда палец дёрнулся сам. Как будто что—то щёлкнуло в подкорке.

На экране появилось лицо – до боли знакомое, будто вынырнувшее из глубины памяти без предупреждения, с той самой ухмылкой, которую она когда—то пыталась стереть из сознания. Андрей Гриневич. Да чтоб тебя.

Фото было новое: пальмы, солнце, загар, футболка с каким—то спортивным логотипом. Он стоял, развесив руки на перилах, с той самой ухмылкой, которую Валентина помнила по школьному коридору. Самодовольной, как будто за ним – не бассейн отеля, а армия восхищённых девятиклассниц.

У неё внутри что—то кольнуло. Не обида – она вроде давно привыкла. И не злость – та уже выгорела. Скорее, неловкий укол из прошлого, как если бы тебя окликнули по старому прозвищу, которое забыли все, кроме тебя.

– У-у-у, – протянула Кляпа у неё в голове, – смотри—ка, кто объявился. Скулы как у рекламного мясника. Будто ему лицо вырезали по инструкции хирурга.

Валентина дернулась.

– Не начинай, – прошептала она мысленно.

– Я и не заканчивала, – фыркнула Кляпа. – Но давай по—честному: ты ведь не пролистала. Значит, что—то зашевелилось. Может, нижняя чакра. Может, старая злость. А может, оба в комплекте.

Валентина пыталась отвести взгляд, но не получилось. На следующем фото Гриневич держал микрофон, на фоне – экран с презентацией. Наверное, тренинг по «личному росту». Или по продаже окон.

– Ты посмотри, какой у нас теперь наставник. Великий гуру. А ведь когда—то этот мудрец прятал в твоём пенале дохлого кузнечика. Помнишь?

– Я не хочу это вспоминать.

– Конечно. Особенно за обедом. Но всё же… вот он. Реинкарнация твоих унижений. Жив—здоров. И, судя по лайкам, пользуется спросом у женщин за тридцать пять.

Валентина нажала на кнопку «назад». Но вместо этого – открылась его страница. Фото профиля, путешествия, баня с друзьями, фото на фоне внедорожника. Один и тот же прищур. Одна и та же поза: «я тут главный».

– Где ты была все эти годы, Валя? – вздохнула Кляпа. – Он тут, оказывается, самец с претензией. А ты всё носила бадлон и мечтала, чтобы тебя не трогали.

– Я и сейчас не хочу, чтобы меня трогали.

– Ну уж нет. Мы должны его тронуть. За всё. За парты, за прозвища, за ту жвачку, которую ты вырезала из волос вместе с челкой. Пришло время. Историческое возмездие. Через нижнее белье. Стратегия простая – ты идёшь к нему. Он тает. Ты – холодна. Он сгорает. Ты… ну, ты выбираешь, что с ним делать. Но красиво.

Валентина стиснула зубы. Её передёрнуло. Но не от Кляпы. От собственной реакции. От того, что ей действительно не всё равно. Что это лицо – не просто из прошлого. Оно до сих пор где—то внутри сидит, прилипло, как та самая жвачка.

– Он, наверное, даже не вспомнит, кто я, – прошептала она.

– Вот именно. И это делает всё ещё интереснее. Он не вспомнит, а ты ему – бац. Женственность с доставкой. На тебе каблуки. Вот тебе грудь. Получи, распишись.

– Я не собираюсь этого делать.

– Но ты должна.

– Я сказала «нет» – и не передумала.

– Да, Валя. Потому что ты не просто Валя. Ты – проект. Мы тебя сейчас смажем по швам, как новую модель. Сделаем из тебя артобъект. Он даже моргнуть не успеет, как окажется в ловушке своих школьных грехов. И знаешь, что это будет? Это будет терапия. Для него – шоковая. Для тебя – сексуальная.

Валентина положила телефон на стол. Упёрлась лбом в ладони. Под левой подмышкой пошло липкое пятно – нервы дали о себе знать.

– Всё, – сказала она. – Я об этом даже думать не хочу.

– Думать необязательно, – сказала Кляпа. – Просто добавь его в друзья. А дальше – мы решим. Как настоящие взрослые, независимые, отомщённые женщины.

Первые пару дней Валентина делала вид, что ничего не произошло. Она вставала по будильнику, шла в душ, надевала свой стандартный костюм, завязывала хвост до миллиметра симметрично и уходила на работу, будто внутри головы у неё не живёт саркастичная инопланетянка с репродуктивными амбициями. Но Кляпа не торопилась с нападением. Она ждала. Терпеливо. Как женщина, уверенная, что ей достаточно лишь подать голос в нужный момент – и всё пойдёт по плану.

Голос прозвучал в коридоре третьего этажа, возле автомата с напитками, где Валя стояла с пластиковым стаканчиком в руке, размешивая растворимый кофе и уставившись в тёмное пятно на линолеуме. Кляпа выбрала момент абсолютной тишины и бытового отчаяния.

– Ты знаешь, Валя, лучший способ прощения – это сесть ему на лицо. Метафорически, конечно. Хотя…

Валентина чуть не подавилась паром.

– Не смей. Я сказала – нет.

– А я не уговариваю. Просто делюсь мыслями. Вот тебе мысль номер два: психоанализ утверждает, что сексуальная реализация с объектом травмы – один из надёжных способов переписать сценарий. Хочешь – проверь. Хочешь – игнорируй. Но рано или поздно ты поймёшь, что это не падение, а терапия.

– Терапия? – прошипела Валя, запихивая палочку в мусорку. – Ты серьёзно?

– Абсолютно. Причём, между прочим, подтвержденная исследованиями. Я вчера читала. Ну ладно, пролистывала. В любом случае – в каком—то издании про психологию была статья. Или на «Пикабу». Это сейчас не важно.

С каждым днём Кляпа становилась всё изобретательнее. Утром она начинала с мягкого «а что, если бы…», днём – сравнивала это с работой над собой, а вечером переходила к тяжёлой артиллерии: напоминаниям о школьных подножках, испорченных сочинениях, той самой контрольной, когда Валю публично высмеяли из—за пятна на кофте.

– Ты помнишь, как он смеялся? С перекошенным лицом, как будто ему кто—то рассказал анекдот про туалетную бумагу и маргарин. А теперь представь: он будет стоять перед тобой, весь такой мощный, уверенный… и вдруг – бац! Ты – богиня, он – ковер. Ну, или коверолог, если тебе так спокойнее.

Сопротивление Вали менялось по часам. Сначала она вступала в споры. Потом ограничивалась сухим «нет». Через неделю – просто молчала. Но глаза выдавали: идея прорастала. Она росла где—то на тёмной почве её самооценки, покрытой мхом из недосказанных обид и школьных комплексов.

– Представь, – шептала Кляпа в утреннем транспорте, когда вокруг стояли такие же, как Валя, уставшие женщины с потухшими глазами, – ты заходишь в кафе. Он встаёт, смотрит на тебя, как на гостью из глянцевого журнала. А ты – такая сдержанная. Чуть—чуть улыбаешься. Говоришь: «Привет, Андрей». И всё. Он твой. Это не просто кофе. Это акт психологического выравнивания.

– Это мерзко.

– Это справедливо. Ты возвращаешь себе силу. Через кружевное бельё и уверенную походку. Мы не мстим, Валя. Мы лечим. Мы строим мосты. Ну, точнее, мостики. Из чулок и помады.

Валентина больше не возражала. Она начала думать. А потом – представлять. Не слишком всерьёз. Пока. Но каждый раз, когда в голове всплывало лицо Гриневича, уже не с ухмылкой девятиклассника, а взрослое, чуть уставшее, с тенями под глазами и новой уязвимостью, – она вздрагивала. И не только от злости.

– Ты боишься, что тебе понравится, – однажды сказала Кляпа с почти материнским теплом. – И правильно боишься. Потому что это будет момент, когда ты поймёшь, что давно могла быть сильной. Ты просто слишком долго притворялась серой.

Валя в ответ ничего не сказала. Но в тот же вечер положила в корзину на «Вайлдберриз» чёрное бельё. Не заказала. Просто посмотрела. Размеры – уточнила. Цвета – примерила к себе в голове.

Кляпа довольно хмыкнула.

– Это не просто секс, Валя. Это историческое возмездие. Он бросал в тебя жвачки, а ты кинешь в него свою женственность. Со всей силой накопленного достоинства.

Валентина начала писать сообщение в восемь утра. Удалила его в 08:01. Потом снова написала в 08:07, на этот раз без смайликов. Ещё через пятнадцать минут добавила «привет» в начале, потом удалила – слишком по—дружески. В 08:24 она вставила фразу «неожиданно увидела тебя», перечитала и решила, что звучит, как донос. Снова удалила. В 09:02 сообщение было готово: «Привет. Неожиданно увидела тебя – было бы интересно встретиться». Без точки в конце. Точка выглядела угрожающе.

Она сидела над телефоном, как кот над зеркалом: и хочется, и страшно. Подумала о кофе, но рука дрожала, и идея показалась небезопасной. Через две минуты после отправки ей стало плохо. Её затошнило от внутреннего напряжения. Пальцы вспотели, подбородок зачесался, уши горели. Внутри неё – вакуум, в котором отчаянно звенела мысль: «Зачем ты это сделала?»

Ответ пришёл через четыре минуты. Всего четыре. Как будто он сидел там же, держа телефон в руках, в ожидании её письма, как старый знакомый из чата поддержки.

«Привет. Конечно, я только за. Когда и где?»

Она перечитала раз десять. Сначала подумала, что ошиблась адресатом. Потом – что он не узнал её. Потом – что это троллинг. Потом – что она умерла и теперь в каком—то постироничном аду.

– Вот это да, – протянула Кляпа, с выражением гурмана, которому неожиданно подали идеальную пасту. – Валюша, у тебя официально открылся доступ к источнику школьных унижений. И, по ходу, источник сам рад доставке.

– Он… он согласен, – прошептала Валя, глядя в экран, как в приближающийся поезд. – Так сразу?

– Конечно. Видишь, какой он доступный? Ты всю жизнь боялась подойти к нему, а он, оказывается, всегда был открыт – почти круглосуточная аптека твоих комплексов. Заходи без маски, работаем по выходным, без рецепта.

Она попыталась набрать ответ. Пальцы дрожали. Первая версия сообщения была слишком формальной, вторая – слишком игривая, третья – выглядела, как приглашение на собеседование. В итоге отправила самое нейтральное, что придумала: «Пятница, 19:00, кафе „Жёлудь“. Подойдёт?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Отлично. До встречи».

Валентина вцепилась в телефон, как в поручень в автобусе на резком повороте. У неё закружилась голова, будто не хватило воздуха. Всё происходящее походило на сцену из чужой жизни. Она не успела даже понять, откуда в её календаре появилось это «Жёлудь», кто вообще предложил встречу – она или неведомая сила, запущенная Кляпой.

– Он согласился. Просто. Без драмы. Без выяснений. Даже без намёка на стыд, – прошептала Валя, уже не уверенная, радуется она или её тошнит от происходящего.

– Конечно. Потому что он мужчина. А у мужчин есть волшебное качество: они редко думают о прошлом. Особенно, если в настоящем им что—то светит. Например, декольте.

– Я ведь даже не знаю, зачем всё это.

– Ты знаешь. Ты хочешь ответов. Ты хочешь справедливости. И немного – доминирования. Возможно, ты даже хочешь, чтобы он раскаялся и заплакал в твоё плечо. Или хотя бы в салфетку. А потом заказал чизкейк и сказал, что ты изменилась. А ты ему: «Спасибо, Андрей, я теперь терапевтический сеанс в чулках».

Валентина пошла умываться. Холодной водой. Долго.

Но план уже жил. Сам по себе. Без её участия. Или с минимальным. Как будто тело решило: раз ты не можешь принять решение, мы примем его за тебя.

Кафе «Жёлудь» располагалось на первом этаже бизнес—центра, где пахло одновременно дорогим кофе, отчаянием и напечатанными за десять минут резюме. Интерьер был странной смесью берёзовых фанерных панелей и пластиковой эклектики в духе «как мы себе представляем Европу». На стене висели рисунки детей сотрудников, один из которых изображал то ли деда Мороза, то ли директора по продажам – судя по количеству красного и кривым глазам. Валентина пришла на десять минут раньше. Не из—за нетерпения. Из—за дурацкой привычки приходить заранее, чтобы иметь шанс сбежать, если станет совсем плохо.

Она сидела за столиком у окна, притворяясь, что выбирает между «рафом на кокосовом молоке» и «перуанским чаем из веника». Руки были влажными. Сердце билось как будто не от волнения, а от попытки достучаться до мозга: «Мы точно это делаем? Серьёзно?»

Когда дверь со звоном открылась, она подняла глаза и… сразу не поняла, что это он. Гриневич выглядел так, будто его кто—то нарочно переодел в "ближайшее, что нашлось на стуле". Пальто – старое, с засаленными пуговицами. Джинсы – с таким количеством заломов на коленях, будто он только что пересчитывал там фасоль. Кеды – летние, в середине октября. И главное – лицо. То самое. Только без наглости. Бледное, напряжённое, с таким выражением, как будто он не в кафе, а в коридоре налоговой, где его вызвали «на пять минут уточнить кое—что».

Он потирал руки, оглядывался по сторонам, и когда заметил Валентину – оживился, но так резко, что выглядел скорее, как собака, которую наконец—то позвали с дивана, чем как мужчина на свидании. Она даже внутренне вздрогнула: не от страха, нет. От жалости. И от того, насколько не совпало с её сценарием. Где был надменный мачо из её кошмаров? Где этот школьный царь с ухмылкой? Перед ней был типичный менеджер из отдела, которого забыли поздравить с днём рождения.

Он подошёл, кивнул и, пытаясь сесть, зацепил локтем сахарницу. Та покатилась, сделала полукруг и замерла. Он выдал: «Привет, Валя», – и его голос дрожал, как будто она сейчас будет принимать у него экзамен по органической химии. Салфетка, которую он пытался положить на стол, улетела. Он попытался её поймать, врезался в край стола, после чего принял решение просто сесть. Неуклюже. По диагонали. Как будто в нём не хватало одного бедра.

– Ты всё такой же… в смысле, как и был, только лысее, – выпалила Валентина. Фраза звучала, как сломавшийся навигатор.

Он захихикал. Настоящим, детским смехом. Не издевательски, не напряжённо, а так, будто не поверил своему счастью – она пришла. Она настоящая. И, кажется, не против. А он тут сидит и дышит. Прямо в кафе.

Валентина неловко улыбнулась. Это был не тот флирт, что она репетировала перед зеркалом, с полуоборотом и наклоном головы. Это было ближе к выражению лица, с которым кошка пытается спрятать кусок колбасы под ковёр, делая вид, что не при делах.

Она потянулась за чашкой. Рука дрогнула. Горячее потекло по пальцам и капнуло на блузку, оставив неровное пятно. Она быстро схватила салфетку. Промахнулась. Потом – вторую. Ещё мимо. Он подал свою. С пятном от карамели. Она взяла. Поблагодарила. Подумала, что ещё можно сделать, чтобы выглядеть менее жалко. И выдала:

– Ну, бывает… горячо… не только от чувств…

В воздухе повисло что—то между гоготом, паузой и внутренним «убей меня прямо сейчас». Он опять засмеялся. Причём с искренним удовольствием. Кажется, он не понял. Или сделал вид, что не понял. Или просто был счастлив, что она говорит с ним, а не поливает горячим кофе.

Он начал рассказывать про работу. Что—то про отдел закупок. Муниципалитет. Документы, которые «вечно теряются, но мы—то знаем, где они». Потом – про подработку. Оказывается, он помогает школьникам с математикой. Учит дробям. Сравнивает их с пиццей. Говорит, это работает. Особенно на голодных.

– А ещё я делал таблицу в Excel, где можно считать вес пельменей, – с гордостью сообщил он. – Типа, берёшь количество, средний вес, и тебе – оп! – калорийность. Очень удобно. Я ей с тёщей делюсь.

– С тёщей? – уточнила Валя, невольно.

– Ну, не настоящей. Бывшая. Мы не поженились. Но мама её до сих пор пишет. Там огород, собака, дождь.

Она слушала, глядя на него, как на человека, случайно оказавшегося на сцене с выключенным микрофоном. Он был не опасен. Не харизматичен. И уж точно не сексуален. Он был… тёплый. Немного жалкий. И каким—то образом – почти трогательный. Как плюшевая игрушка с оторванным ухом, которую тебе зачем—то жалко выкинуть.

– Ты решила соблазнить монстра, а перед тобой кастрированный лабрадор, Валя, – не выдержала Кляпа. – Это не месть. Это социальная помощь. С занесением в стаж.

Валентина посмотрела на своего бывшего мучителя. Сейчас он тщательно, с полной серьёзностью выбирал сироп к капучино. На лице – сосредоточенность хирурга. Словно от этого зависел его моральный облик. И она вдруг поняла: да он даже не подозревает, что когда—то был ей страшен. Для него школа – просто часть биографии. Для неё – пожизненная выставка внутренних шрамов.

И в этом кафе, среди фанерных стен, кофе с искусственным ароматом и чужих разговоров, месть вдруг стала… глупой. Ненужной. Слишком дорогим способом доказать себе, что ты уже не та. Потому что, кажется, она действительно уже не та. А он, возможно, никогда и не был тем, кем она его считала. Всё остальное – её фантазии, которые годами обрастали подробностями, как снежный ком обрастает камнями. И, как это обычно бывает, она запомнила не то, что было, а то, что сама себе нарисовала – в красках, с тенями и резкими линиями.

Гриневич начал ерзать. Он перестал рассказывать про пельмени в Excel, внезапно замолчал, надолго задумался, будто у него зависло внутреннее ПО, и наконец выдал:

– Слушай, Валя… я тут подумал… ну… я тебе, наверное, должен извиниться. Или хотя бы объясниться. Или как это сейчас модно… пройти процесс личной деконструкции.

Валентина насторожилась. Это был тот тон, когда мужчина либо вот—вот признается в любви, либо расскажет, что нашёл себя в диджеинге и теперь уезжает в Карелию.

– Я в школе был… – он замялся, почесал шею, посмотрел в чайник. – Я был ужасным. Я это знаю. И я это помню. И я это… ну… не то чтобы горжусь, да?

– У тебя интересная стратегия начала речи, – заметила Валентина.

– Я серьёзно, – он кивнул. – Ты тогда была как… как живая угроза моей самооценке. Умная. С этими глазами, в которых как будто было написано: «Гриневич, ты дебил». А я… я пытался выглядеть как крутой. Потому что чувствовал себя хуже. И беднее. И тупее. И вообще как школьный кулёк для насмешек, только наоборот – сам насмехался.

Он говорил, глядя в точку где—то в районе её локтя. Валя не знала, что с этим делать. Локоть, к счастью, вёл себя достойно.

– Я тебя специально подкалывал. Жвачки эти, помнишь? «Петушиная» фамилия твоя – это я начал. А потом даже учителя подхватили. Мне казалось, если тебя унизить – я стану значимым. Типа, раз ты упала – значит, я вырос.

Он вздохнул. Громко. С таким звуком, будто только что поставил точку в трёхтомнике душевной исповеди.

– Я понимаю, что это мерзко. И глупо. И трусливо. Я тогда был просто куском недоваренного теста. И даже не пельменного.

Валентина смотрела на него и мысленно вычеркивала пункты из своего плана. «Он будет изображать холодность» – нет. «Он попытается переспать, а потом исчезнет» – нет. «Он не вспомнит её» – увы. Перед ней сидел бывший тиран с глазами, полными раскаяния и какими—то… котячьими эмоциями. Он сидел, как мокрый комок кармы.

– А потом… – продолжил он уже шёпотом, будто боялся, что сейчас подбежит официант и начнёт стрим. – Я увидел твою фотографию. У кого—то в подписках. И у меня как будто лампочка загорелась. Не в голове. В груди. Я подумал: «Господи, это она. Это та, кого я хотел унизить. А теперь хочу… ну… наоборот».

Он слегка покраснел. Впервые за вечер выглядел моложе, чем на самом деле. Почти школьником. Только без рюкзака и с залысиной.

– Ты красивая, – сказал он. – Не только внешне. Вся. И ты стала сильной. Видно, что ты не та. Ты как будто прошла через ад, и теперь излучаешь свет. Не лампой. Скорее, печкой. Я несу, да?

– Пока ты просто сам себя подогреваешь, – ответила Валентина, всё ещё не веря, что это говорит тот самый человек, из—за которого она в восьмом классе порезала чёлку и месяц носила шапку.

– Ну, короче, я не знаю, когда это случилось. Я, наверное, влюбился. Или всегда был влюблён, просто шифровал это в школьную жестокость. Как свеклу в винегрет – вроде не видно, а вкус даёт.

Тут Кляпа не выдержала.

– Валя. Это уже не месть. Это чистый Стокгольм наоборот. Ты похитила чувства своего мучителя, как старую видеокассету, и теперь сидишь с ней в руках – «перемотать или выбросить?» Он тут перед тобой крошится, как сухарик над унитазом, а ты должна была прийти сюда, чтобы отомстить. Ну поздравляю, теперь ты мама школьной травмы. Уютно, правда?

Валентина молчала. Потому что ответов у неё не было. Только ощущение, что она стояла перед внутренним зеркалом и впервые видела, как всё это выглядело с другой стороны. Не оправдание. Не просьба о прощении. А просто – человек. Который когда—то делал ей больно. Потому что сам боялся, что никто не увидит, как ему плохо.

Он сидел, мял салфетку и ждал реакции.

А она сидела, смотрела на него и пыталась решить: это она пришла отомстить, или чтобы понять, что в этой жизни гораздо сложнее отличить подонка от потерянного.

Телефон лежал на краю стола, как граната с выдернутой чекой. Валя посматривала на него с опаской, как будто он мог зазвенеть не просто уведомлением, а фанфарами на тему «Ты ему понравилась».

Сообщения от Грини приходили с пугающей регулярностью. Сначала был осторожный «Спасибо за вечер. Было очень тепло». Потом: «Ты как будто совсем другая. Или ты была всегда такой, просто я не замечал. Прости». Потом началась поэзия. Вернее, то, что он считал поэзией. Длинные предложения без запятых, где упоминалась школа, её глаза, тетрадка в клетку, весна и слово «особенная» – раз семь, не меньше. Она открывала их, как письма от налоговой – с готовностью к худшему, но всё равно с дрожью.

Кляпа, естественно, была в восторге.

– О-о-о, у нас тут любовник с флешбэками. Это прекрасно. Это прям ретротерапия с элементами романтического тушения пожара. Смотри, как он загорелся. Надо срочно брать инициативу. Он уже на крючке – давай, Валюша, тяни. Пусть послужит делу.