Читать книгу "Стеклянная любовь. Книга 1"

Глава 11

Лишь только генерал подумал о Червленном, как запищал мобильник.

– Панцырев слушает!

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! – послышался в мембране звонкий жизнерадостный голос Червленного.

– Долго будешь жить! – как подобает в подобных ситуациях, вместо приветствия ответил Панцырев. – Какие будут распоряжения?!

Валя не принял шутливого тона, предложенного генералом, и генерал, повнимательнее вслушавшись в звучание голоса капитана Червленного, посерьезнел. А узнав, что у сотрудника «Стикса» появилась уникальная возможность провести жестко-контактную инфернальную разведку в стане предполагаемого и вполне возможного в недалеком будущем противника, Сергей Семенович, сам того не подозревая, стал очень сильно походить на трагически погибшего четыре года назад Бориса Федоровича Шквотина в последние минуты жизни. На скулах заходили желваки, а на правом виске запульсировала тонкая голубая жилка.

– … Ну, так вы даете мне свое разрешение, товарищ генерал-лейтенант на катапультирование или нет?! – в голосе Червленного ясно читался страх услышать отрицательный ответ.

– Ты сообщил об этом полковнику Стрельцову? – не решаясь дать определенный ответ, и чтобы хоть как-то протянуть время, спросил Панцырев.

– Полковник Стрельцов сейчас находится на территории «Цыганского Заповедника» и проведет там всю ночь с отключенным в оперативных интересах мобильником. У меня осталось меньше часа времени – одну минуту первого уже будет поздно что-либо предпринимать, товарищ генерал-лейтенант!

– Ладно, Валя – действуй! Надеюсь, что ты меня опять не подведешь!

– Ура-а-а!! – заорал в трубку непосредственный Валя. – Спасибо, товарищ генерал-лейтенант!!

– Будь осторожен и – удачи! – пожелал погрустневший Сергей Семенович и убрал отключившийся мобильник обратно в карман. И, опять же, не подозревая о том, что в точности повторяет действия, некогда совершенные в аналогичном состоянии духа покойным генерал-полковником Шквотиным, он сел за рабочий стол, включил настольную лампу и вынул из выдвижного ящичка початую бутылку коньяка и блюдце с ломтиками красной рыбы. Ощущение надвигавшейся на Рабаул и, соответственно, на сотрудников «Стикса-2» какой-то новой грозной напасти, заметно усилившееся после состоявшегося разговора с капитаном Червленным, заставило генерала Панцырева поскорее плеснуть почти полный стакан французского коньяка и залпом осушить его до дна.

…Полковник Стрельцов, которого давно уже в команде Сергея Семеновича Панцырева никто не рисковал назвать просто: «Эдик», в те минуты, когда о нем упоминали в телефонном разговоре генерал Панцырев и капитан Червленный, действительно, стоял на шатком деревянном мостике, переброшенном через речку, отделявшую некогда печально знаменитую Цыганскую Слободу от более или менее некриминогенных и цивилизованных городских кварталов. Теперь обезлюдевшая четыре года назад в течение одной ночи Цыганская Слобода именовалась «Цыганским Заповедником». Термин этот, однажды невзначай оброненный одним из сотрудников отдела культуры городской администрации, как ни странно, оказался достаточно точным, чтобы навсегда прописаться в слэнге горожан, и объединял собой сразу несколько смыслов: этнографический (подразумевающий свободную возможность изучения быта и жизненного уклада оседлых российских цыганских семей конца двадцатого века по сохранившейся утвари и предметам домашнего обихода в брошенных на произвол судьбы домах); исторический (осмысление места цыганского народа в современном российском обществе на фоне происшедшей с колонией кулибашевских цыган катастрофы) и – биологический (изучение фауны и флоры территории бывшей Цыганской Слободы и Сучьего Леса за последние годы приобретших исключительно реликтовый характер).

Именно по этому мостику четыре года назад «Мерседес-600», в котором находился и капитан Эдуард Стрельцов, осторожно проехал на территорию Цыганской Слободы и повез своих пассажиров навстречу невероятным трагическим приключениям. Сейчас, обладающий мышцами культуриста экстра-класса, полковник Стрельцов, ничуть не похожий на того, четырехлетней давности, стройного конопатого капитана с мальчишескими манерами, стоял на памятном ему мостике в густой тени древних кленов, не обездвиженный приступом романтической ностальгии, а, исключительно, в силу глубоко укоренившегося в нем после смертного боя с ядовитыми асмардами и последовавшего затем лечения травой люзеленем, суперпрофессионализма.

Дождевые тучи затянули небо сплошной пеленой, и мир накрылся беспросветной и теплой, безветренно-бархатной темнотой. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь слабым плеском вяло текущей воды в речке, да непрекращающейся мелодией многочисленных комаров. Но эти привычные слуху звуки слышались именно здесь – на границе Заповедника, и полковник Стрельцов, пропуская мимо ушей плеск речной воды и пение комаров, пытался уловить загадочные шорохи, которыми были полны извилистые улочки бывшей Цыганской Слободы. Интересовали Стрельцова и запахи – в остроте обоняния он уже четыре года легко мог спорить с охотничьими псами, точно так же, как и слух полковника намного превосходил возможности обычного среднего человеческого уха.

Генерал Панцырев поставил перед ним конкретную задачу: тщательно обследовать район Цыганского Заповедника на предмет выявления на его территории мощных источников инфернальной энергии, способных представлять интерес начавшегося следствия по пока достаточно аморфной проблеме Пайкидов. И Стрельцов добросовестнейшим образом выполнял задачу генерала, к которому по-прежнему испытывал глубочайшее уважение. В течение дня Эдуард собирал теоретический материал по проблеме, побывал, в частности, на городской станции юннатов, где ему подкинули массу интереснейшего материала, а сейчас вот поздним вечером приступил к экспериментальному обследованию объекта, начав с визуальной и акустической разведок местности.

Один из сотрудников станции юннатов под большим секретом рассказал ему, что в Заповеднике встречаются совершенно неизвестные современной науке виды животных и насекомых, ведущих преимущественно ночной образ жизни, и поэтому настоятельно советовал ночью туда не ходить. Сотрудник этот знал о ночных опасностях Цыганского Заповедника не по наслышке, лично совершив однажды лунной летней ночью экскурсию по улицам вымершего цыганского поселка, и в ходе экскурсии с ним произошла какая-то крупная неприятность. А сам Стрельцов благодаря удостоверению офицера ФСБ был допущен к работе с архивами городского отдела внутренних дел и оттуда узнал, что многочисленными деклассированными элементами населения города без постоянного места жительства, неоднократно предпринимались самодеятельные попытки поселиться в брошенных цыганских домах, во всех случаях заканчивавшиеся крахом.

После получасового наблюдения на мостике под кленами за близлежащими окрестностями, Стрельцов решил пересечь всю территорию заповедника вплоть до кромки Сучьего Леса. Иного способа добросовестно выполнить задание Панцырева Эдуард себе просто не представлял.

– Ну – пора! – негромко скомандовал он вслух сам себе, проверил старый надежный «ПМ», висевший в кобуре на левом боку, запасные обоймы, сложенные в правом кармане куртки, пошарил пальцами в полиэтиленовом пакете, где лежали увесистый бумажный сверток с гамбургерами и двухлитровая пластиковая бутылка «кока-колы», и уверенно перешел «Рубикон». Никакого фонаря или прибора ночного видения он не взял, так как видел в полной темноте не хуже филина.

Глава 12

Эдуарда сразу же сильно насторожил тот факт, что все комары остались на том берегу, а вместе с ними, по всей видимости, и – логика законов земной жизни. Полковник Стрельцов приготовился к неожиданностям и смело пошел им навстречу по слабо белевшей во мраке старой грунтовой дороге, в незапамятные времена проложенной вдоль берега речки. Эдик прекрасно сохранил в памяти топографическую карту-схему Цыганской Слободы, тщательно изученную им во время командировки в Кулибашево четырехлетней давности. Он знал, что параллельно берегу речки дорога тянется метров шестьсот, а затем под прямым углом сворачивает вправо и уводит путника прямо в сердце Цыганской Слободы, ныне – безобидного Цыганского Заповедника, во всяком случае, до недавнего времени официально считавшегося безобидным.

Между дорогой и речкой росли густые кленовые и ивовые заросли, с правой стороны дороги Эдика также надежно прикрывала от возможных посторонних глаз разросшаяся за годы запустения живая изгородь, вперемежку с обветшавшими плетнями, защищавшая некогда плодоносившие обширные цыганские огороды от лихих людей и бродячих травоядных животных. Однако в полной безопасности Эдик себя не чувствовал – несмотря на полную тишину он ясно ощущал в ночном воздухе эманацию угрозы. Происхождение ее пока оставалось неясным, но полковник Стрельцов надеялся многое, если не все, выяснить и понять в течение предстоящей ночи.

Сквозь переплетения ветвей живой изгороди он смутно различал темневшие дома – от них буквально веяло пустотой и безнадежностью необратимого разорения. Он внезапно остановился – впереди послышался негромкий, искусственно создаваемый шум. Через полминуты Эдик четко определил, что постепенно приближавшийся шум рождался либо в прибрежных зарослях, либо – в самой речке. Он вытащил пистолет и щелкнул предохранителем – кто-то плыл по речке, стараясь, как можно неслышней загребать воду пластиковыми веслами.

Вскоре Эдик увидел слабый свет, скорее всего – электрического фонаря, начавший пробиваться сквозь заросли по мере приближения неизвестной лодки. Он неслышно, не наступив ни на один сучок и не сломав ни одной ветки на кустах, подкрался к самой кромке воды, присел на корточки и принялся ждать. Минут через пять из-за ближайшего поворота появилась обычная убогонькая одноместная деревянная лодочка, и в ней сидел ничем не примечательный мужичок лет пятидесяти – усатенький, в меру испитый. Мужичок неторопливо греб двумя веслами, внимательно вглядываясь в поверхность речной воды впереди лодки. Воду освещал мощный электрический фонарь, каким пользуются обходчики железнодорожных путей, закрепленный какими-то скобами на носу утлого суденышка. Самой примечательной деталью общего облика выплывшей из ночной темноты посудины и ее владельца, Эдику показался длинный гарпун с массивным зазубренным наконечником, лежавший поперек лодки на расстоянии вытянутой руки перед мужичком.

Мужичок не увидел притаившегося в засаде полковника даже тогда, когда с ним поравнялся – настолько увлечен он был азартным рассматриванием плавно струившейся навстречу движению лодки речной воды.

– Эй, уважаемый! – негромко окликнул мужичка Эдик.

Обладатель лодки от неожиданности подпрыгнул на месте, выпустив рукоятки весел и едва не опрокинувшись в воду, по которой тревожно заметался луч железнодорожного фонаря.

Как следует разглядев весело улыбавшегося Эдуарда Стрельцова, мужик облегченно перевел дух и, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, произнес:

– Как Вы меня напугали!

– Извините – я не хотел! – сразу же решил установить хорошие отношения с неизвестным Эдик. – Просто мне не у кого было спросить дорогу к Сучьему Лесу – здесь все, как повымерло, и тут я услышал, как Вы гребете на Вашей лодке! Можно сказать, что мне крупно повезло.

Мужик несмело улыбнулся в ответ, но на Эдика, по-прежнему, продолжал смотреть совершенно ошарашенным взглядом. Так и не дождавшись ответа, полковник Стрельцов спросил, кивая на гарпун:

– А, скажите: в этой речке водится такая крупная рыба, что приходится брать с собой гарпун?

– Да нет – не рыба! – несколько смущенно засмеялся мужик. – Это я так – на всякий случай гарпун взял, а то мало ли что? Сами понимаете – ночь, да и места пустынные…, – он осекся, сообразив – насколько глупо звучат его нелепые слова. – Да нет ничего, это, в конце-концов, ваше дело. Единственное, что я хотел узнать – кратчайший путь в Сучий Лес.

– Простите, а – зачем Вам это нужно?! – не без удивления спросил мужичок, чувствуя к Стрельцову интуитивное доверие. – Вы, наверное, приезжий?

– Почему Вы так подумали?

– Потому что только приезжий может по незнанию забрести ночью в эти гиблые места! – услышал Эдик безапелляционный ответ.

– Ну, хорошо! Я скажу Вам правду – вижу, что Вы честный человек, – после молниеносно проведенного анализа решил частично раскрыться полковник Стрельцов. – Я офицер ФСБ, специально прилетевший в ваш город из Москвы, исключительно с целью посетить Цыганский Заповедник. Мне необходимо срочно собрать ряд данных об этих, как вы недавно выразились, «гиблых местах». Вас, простите, как зовут?

– Анатолий! – с готовностью представился ночной гарпунщик.

– Меня – Эдуард. Скажите, Анатолий – зачем все-таки вам гарпун?!

– Я не могу Вам этого сказать при всем желании и при всем уважении к сотрудникам ФСБ, – Анатолий проявил не ожидаемую от него Стрельцовым несговорчивость и упрямо нахмурил брови, наклонив плешивую голову вниз и в сторону.

– Не хотите – не говорите. Но скажите мне тогда, по возможности, правдиво: почему Вы назвали Цыганский Заповедник «гиблыми местами»? Здесь же сейчас никто не живет, насколько мне известно, и гиблыми, если уж говорить честно, эти места следовало называть, когда они были населены активно действовавшими в сфере наркоторговли тремя тысячами представителей народа «рома».

– Кто такие – эти «рома»?

– Самоназвание цыган, – лаконично объяснил Стрельцов и мягко напомнил Анатолию: – Так я надеюсь услышать ответ на заданный мною вопрос.

– Здесь очень и очень опасно. Если Вы вооружены, то это еще – куда ни шло, но если – нет, то живым Вам Слободу ночью не пройти. Пусть она сейчас хоть и называется Заповедником, но она все равно осталась Слободой! – он невольно повысил голос и в голосе прорезалась злость. – Я – местный житель, сейчас мне идет пятьдесят второй год и с самого рождения я живу в ста метрах от Цыганской Слободы, но никогда она не нагоняла на меня такой жути, как это происходит сейчас!.. – Анатолий внезапно умолк и морально резко сник, жалко ссутулившись в своей лодчонке и тупо глядя на черную воду речки. – Я, пожалуй, поплыву дальше по своим делам, – уныло сказал он, не глядя на Эдуарда, и взялся за весла.

– Спасибо и на этом, Анатолий! – вполне дружелюбно сказал ему полковник ФСБ. – Успехов Вам – Вы мне здорово помогли! – он поднялся с корточек, несколько секунд провожая взглядом медленно уплывающего по каким-то неведомым делам случайного ночного знакомого, а потом повернулся к речке спиной и пошел обратно на дорогу.

А Анатолий, не успев отплыть и пяти метров, неожиданно развернул лодку и, удерживая ее веслами против течения, окликнул Стрельцова:

– Эй, подождите, Эдуард!

– Да?! – повернулся тот. – Вы что-то вспомнили?

– Вы бывали раньше в Слободе?

– Да.

– В самом центре, возле пересечения Тракта и Кулинарного переулка есть болотце.

– Знаю!

– Там есть четыре больших дома, друг на друга еще похожие.

– Знаю!

– В них дней десять назад кто-то поселился! Счастливо! – и больше не сказав ни слова, Анатолий быстро развернул лодку и, не оборачиваясь, интенсивно заработал веслами, уплывая вниз по течению речки, в чьих водах, похоже, завелись рыбины, заслуживающие, чтобы на них охотились с гарпунами.

Приблизительно полчаса понадобилось Стрельцову, чтобы добраться до нужных четырех больших домов возле стационарного болотца, никогда не пересыхающего летом. Он отлично запомнил то болотце, когда проводились следственные эксперименты после благополучного завершения истории со Стрэнгом. В ту пору оно носило нехарактерно лиричное для Цыганской Слободы название: Лужа Слез. Запомнились и четыре добротных дома под железными крышами неподалеку от болотца – в них жили, кажется, какие-то местные авторитеты, чьи фамилии стерлись из памяти офицера «Стикса».

Глава 13

За всю дорогу Эдик не встретил ни одного живого существа, но, тем не менее, чем ближе к центру бывшей Цыганской Слободы он подходил, тем концентрированнее разливалась в воздухе отмеченная им еще на мосту эманация неопределенной неясной угрозы. Пустые брошенные дома с давно выбитыми или растащенными оконными стеклами действовали на психику полковника удручающе. Наиболее чуткие сенсоры души Эдуарда улавливали до сих пор пульсировавшие в этих домах флюиды человеческих боли и страха. Особенно сильно чувствовались такие флюиды в тех домах, где было много детей. Эдик определял их безошибочно и невольно ускорял шаг мимо таких особенно «несчастных» домов.

В тишине и неподвижности безветренной майской ночи кроме влажного запаха собиравшегося дождя ноздри Эдика улавливали нечто принципиально незнакомое, безусловно, никогда раньше в жизни не встречавшееся среди нескольких сотен известных ему обонятельных композиций. И когда перед глазами полковника Стрельцова появилось все так же затянутое зеленой ряской болотце, он догадался, что над осиротевшими домами бывшей Цыганской Слободы нависла чужая Сеть-Призрак. Подтверждением своему предположению он посчитал слабое голубоватое свечение в окошках четырех указанных чудаковатым Анатолием, домов.

Эдик внимательно по очереди осмотрел дома, выбирая: в какой из них необходимо нанести визит в первую очередь. В конце-концов, он выбрал тот, на крыше которого была пристроена затейливая башенка, оканчивающаяся остроконечным шпилем, увенчанным флюгером в виде человеческой головы, сильно обезображенной гипертрофированно длинным носом, волчьими ушами и нелепым клоунским колпаком на голове. Перехватив пистолет в правую руку, Эдик решительно направился к дому под флюгером, твердо надеясь на то, что там ему легко удастся разгадать природу подозрительного голубоватого свечения, мерцавшего по ту сторону застекленных окошек.

И покосившиеся створки ворот, и входные двери непосредственно в дом были, естественно, широко распахнутыми, и внутрь он попал совершенно беспрепятственно. Еще в просторных сенях Эдуард отметил здесь слабоуловимые, но тем не менее имеющие место быть признаки чьего-то недавнего присутствия – специфический для давно необитаемых помещений комплексный обонятельно-визуальный психологический эффект отсутствовал благодаря несомненному недавнему визиту неизвестных посетителей. Или, говоря проще, те, кто побывал здесь незадолго до Стрельцова, оставили неприятный острый запах испарений своей кожи, щекотавший Эдику ноздри. Одно он знал наверняка – это были не люди.

Внутри дома, едва переступив порог, Эдик сразу увидел источник голубоватого свечения – установленная на трехногом высоком столике прямо посреди комнаты ярким голубым огоньком тлела огромная, примерно в метр высотой, свеча, изготовленная из материала, внешне напоминавшего парафин. Пол в комнате кто-то чисто вымел, протер мокрой тряпкой стекла окон, освободил от паутин углы между стенами, а по самим стенам развешал квадраты и прямоугольники различных размеров, смахивавшие на рамы для картин, но какие-либо изображения внутри рам отсутствовали. А самым замечательным из предметов, составлявших скудное убранство комнаты, Эдик посчитал этажерку, вырезанную из такого же черного дерева, что и трехногий столик с голубой свечей, но в отличие от столика поражавшую неземным изяществом своих очертаний, притулившуюся в дальнем углу между окошком и стеной. На этажерке, словно составляя с нею единое целое, под скудным голубоватым освещением холодно сверкала серебром фигурная металлическая ваза, а из нее торчали на упругих стеблях полусантиметровой толщины туго закрученные бутоны незнакомых Эдику темно-багряных цветов, никогда еще не распускавшихся под лучами земных рассветов.

Разрозненные следы пребывания таинственных гостей следовало немедленно увязать в одну стройную картину-схему возможного ближайшего разворота событий. А развернуться они, по мнению полковника Стрельцова, должны были достаточно круто.

«Зря я не взял с собою Вальку!», – с досадой подумал он, не подозревая, что капитан Червленный находится от него в каких-нибудь двухстах метрах на соседней улице…

…Валя Червленный и Саша Морозов стояли в густой тени, отбрасываемой старым тополем, прислонившись к его неохватному шероховатому стволу, и с нетерпением ждали наступления полуночи. До долгожданного момента оставалось три минуты.

– Александр Сергеевич! – не выдержал и шепотом обратился к Морозову Валя. – Точно этот ваш Рагнер не подведет нас?!

– Если, так сказать, вместе с боем курантов, не появится некий летательный агрегат, похожий не то на вертолет, не то – на воздушный шар с крылышками, то мы немедленно покидаем этот проклятый Заповедник! Я и не предполагал, что в нашем городе могут существовать такие мерзкие места! Вспомню только, как мы сюда пробирались – сразу оторопь берет! Б-р-р-р-р!! – Саша брезгливо сплюнул под ноги – на мокрую холодную траву.

– В таком случае считайте, что вам крупно повезло, Александр Сергеевич, раз вам не пришлось побывать на территории Заповедника, когда он назывался Цыганской Слободой! – усмехнулся Валя.

– А Вам, что – приходилось? – нервным движением поправляя очки и опять сплюнув на траву, спросил Саша.

– По работе, – лаконично ответил Валя.

– Понятно!

Наручные японские часы-будильник Вали разразились в тишине ночи нежным мелодичным боем.

– Ровно полночь – мои часы не врут! – прошептал Валя, выразительно взглянув на Александра Сергеевича, стремительно начавшего выглядеть обескураженным.

Но выражение обескураженности не успело полностью вступить в обладание чертами бесхитростного лица Морозова, как в небесах, выше пелены темных дождевых туч глухо пророкотал голос пробудившегося от ночной спячки грома.

– Есть! – не так уж и тихо воскликнул Саша, азартно и звонко ударив себя кулаком правой руки в раскрытую ладонь левой. – Их не сбили, а мой маяк точно навел пилота на цель!

– А может, это – просто гром?! – усомнился капитан Червленный.

Но ослепительная золотистая вспышка, осветившая бесформенные края низких кучевых облаков, старые тополя и клены, густо росшие вдоль пустынной улицы мертвых брошенных домов, мгновенно развеяла почву для каких-либо сомнений…

…Золотой свет, сопровождаемый слабыми раскатами грома, на несколько секунд осветивший мрачные внутренности и детали скудного интерьера дома бывшего вайды Цыганской Слободы, поставил полковника Стрельцова в логический ступор: нарисованная им в голове схема происходящего взорвалась внезапной золотой вспышкой. Он бросился к окну и увидел, как в какой-нибудь паре сотен метров, где-то на соседней улице, с неба плавно и бесшумно опустилась золотая птица, величиной со сверхзвуковой истребитель «МиГ-25», оставивший в черноте неба тускнеющий на глазах золотистый кильватерный след.

– Бог ты мо-о-й! – воскликнул восхищенный красотой и необычностью представившегося глазам зрелища, Эдик и бросился к входным дверям, с чисто детской непосредственностью испугавшись, что прилетевшая прямиком из страны русских народных сказок настоящая «жар-птица» упорхнет обратно в свой сказочный лес раньше, чем он добежит до нее и лично потрогает руками ее золотые и серебряные перья…

…Червленный и Морозов широко раскрыв рты смотрели, как вылетевший из тучи прямо у них над головами, охваченный золотым пламенем птицеподобный метеор, прочерчивая за собой инверсионный след, состоявший из частиц раскаленного воздуха и превратившейся в горячий пар дождевой воды, грациозно, не поднимая никакого шума, приземлился метрах в тридцати от тополя, в тени которого они скрывались, точно посреди неширокой улицы, едва не уперевшись острыми концами серповидно изогнутых крыльев в высокие покосившиеся заборы брошенных цыганских домов. Яркое золотое свечение, во время полета размывавшее четкость очертаний приземлившегося агрегата, рассеялось, и Валя с Сашей увидели, что посреди улицы стоит летательный аппарат, размерами и конфигурациями основных систем почти не отличавшийся от современных земных реактивных истребителей. И все-таки, с другой стороны, в очертаниях носовой части, матово отсвечивавшего колпака пилотской кабины и серповидно изогнутых крыльев эфиролета присутствовал неуловимый налет пугающей потусторонности и бесконечно чужой и непонятной трансцендентальности, бросающихся в глаза людям наблюдательным, каковыми считали себя Червленный и Морозов.

– Он мне не нравится, Александр Сергеевич! – тревожно произнес Валя. – Чем-то он смахивает на гроб с крыльями!

– Вас туда никто силком не тянет! Можете отправляться в аэропорт, там до Москвы летают нормальные самолеты гражданской авиации! – раздраженно посоветовал Червленному Морозов и чуть ли ни бегом припустил к уникальному аппарату, ухитрившемуся невредимым пробраться в земную атмосферу сквозь сорок сороков чужих и злобных Параллелей.

Пока Валя в нерешительности продолжал стоять в тени старого осокоря и смотрел в худую спину удалявшегося Морозова, матовый колпак пилотской кабины бесшумно распахнулся на «истребителе», и оттуда по пояс высунулся бородатый человек, производивший вполне благоприятное и интеллигентное впечатление. Валя шёпотом выругался себе под нос и побежал вслед за Морозовым.

– Быстрее давайте, ребята! – между тем на чистейшем русском языке крикнул им бородатый пилот. – У нас, максимум – три минуты, а может и того нет!..