Читать книгу "Наркопьянь"

Легенда о Граале или философская притча как дань постмодернизму

«Сказка ложь, да в ней намек!

Добрым молодцам урок»

Александр Пушкин

Когда существующая реальность не устраивает тебя в принципе или хотя бы частично, ты волей-неволей начинаешь искать средства для перехода в реальность другую. Современная алкогольно-наркотическая промышленность, если можно так выразиться, предоставляет их в избытке. Но даже эти средства не гарантируют того, что перейдя в другое чувственное измерение, ты найдешь-таки компромисс с самим собой. И тут возникает самая главная опасность: подмена реальности мифом, сказкой.

Сказка сама по себе не так уж плоха и даже носит поучительный смысл, но всегда есть риск, что ты застрянешь в ней навсегда – и тогда не сносить тебе головы.

Конечно, не может обойтись без сказки и наше повествование. Куда уж без нее, когда речь зашла о реальном и нереальном и столь туманной границе между ними? Итак, собственно, сказка.

Давным-давно в незапамятные времена в некоем королевстве жил один рыцарь. Был этот рыцарь очень храбр, прошел немало войн и поучаствовал во всех мыслимых и немыслимых сражениях. За что, собственно, и получил рыцарский титул. В былые времена слава о нем облетела все углы королевства, оседая в придорожных тавернах пылью странствий да пеной в кружках с пивом, за которым и рассказывали легенды о нем. В общем, герой что надо. Но имел он один недостаток: был запойным.

Да и шутка ли сказать: все войны давно отгремели, дым от горящих селений развеялся, воронье подалось за прокормом в более сытные края, да и драконы все повывелись. Чем заняться рыцарю в такое время? Правильно – бороться с последним могущественным врагом рода человеческого, змием, притом зеленым.

Вот рыцарь в меру своих сил и героических способностей и боролся. К тому же пили тогда повально все – от мала до велика, такие времена были.

И все бы ничего, да вот приспичило королю тогдашнему запечатлеть славу о себе в веках, то есть сделать что-то такое выдающееся, о чем потом долгие годы будут рассказывать с придыханием и почтительным благоговением.

Но беда: войны кончились, враги все перебиты – что делать? Вот и насоветовали ему мудрые советники отыскать Святой Грааль, то есть чашу с кровью христовой. А шутка ли сказать: легенда всего рыцарства, миф, заставлявший учащенно биться сердца героев всех времен и народов. В общем, решил король, во что бы то ни стало Грааль отыскать.

Понятное дело, что сам король ни на какие поиски не поедет, надо искать человека верного и храброго. Встает вопрос: а есть ли в королевстве такой человек, настоящий рыцарь без страха и упрека?

Стали искать. Загвоздка. Былые герои на войнах прошлого оказались почти целиком истреблены, а молодым доверия нет – они еще и жизни-то толком не повидали. К тому же нескольких достойных король женил на своих дочерях, а родственников посылать в столь опасный поход как-то не с руки. Тут и вспомнили про нашего рыцаря. Послали гонцов.

А рыцарь в своем замке с похмелья страдает, голова его раскалывается, он рассолу просит. Слуги подносят, а заодно и сообщают, что прибыли посланцы от короля и велят передать, мол, король зовет его к себе на аудиенцию.

Этого только не хватало! – думает рыцарь, наскоро похмеляется и идет встречать гостей.

Так и есть: король зовет к себе по делу государственной важности. Рыцарю и без того дурно, а тут еще дурней делается. Что за дело государственной важности такое? Войны-то все давно закончены…

Но делать нечего: выпивает он на дорожку и едет к королю.

Король к нему с распростертыми объятьями: мол, рад такому гостю, давненько ко мне настоящие герои не наведывались, кубок ему подносит, все дела. Рыцарь пьет. А король между тем переходит к делу.

Вот, говорит, есть у меня задание государственной важности, которое по плечу только такому герою как ты. Непростое задание, ох, непростое! Святой Грааль сыскать! Чашу с кровью христовой!

Рыцарю при этих словах совсем уж не по себе становится – он последние лет десять совсем с другими чашами дело имел, а тут кровь христова… Вот ведь встрял так встрял! Но делать нечего – поручение самого короля, тут не откажешься. Поэтому, скрепя сердце, соглашается.

А король ему уже дары всякие сулит. Дочку свою в жены, полкоролевства и все дела – что в таких случаях сулят. Рыцарь кивает, кивает, потом спрашивает: а где ж мне его искать?

Король ему и говорит: а ты к мудрецу поезжай, он человек умный, ученый – подскажет.

Ну, делать нечего, рыцарь на дорожку напивается и едет к мудрецу. Через города и веси. А там гульба, грязь, поножовщина – обычное дело для черного люда. Рыцарь смотрит на все это и на ус мотает. Думает про себя, что ненависть бедных по отношению к бедным всегда безгранична. Такие дела.

Приезжает к мудрецу. Тот его встречает, с дорожки опохмеляет, все чин по чину. Потом к делу переходят.

Да, говорит мудрец, слышал я про такую чашу, а только где она не знаю. Но совет тебе дам: за гнилым болотом, что в страшном лесу лежит, есть один монастырь: там много книг ученых, да и отец-настоятель человек много мудрый, всего на своем веку повидавший, во многие тайны посвященный. Может, чем и сможет тебе помочь. Так что прямая тебе дорога к нему. А я, извини, больше ничем помочь не могу.

Рыцарь огорчается, что снова в путь вместо того, чтобы в кабаке местном нажраться да девок крестьянских попортить, но делать нечего – едет.

И опять города да веси: гульба, грязь и поножовщина. Рыцарь по мере возможностей в них тоже участвует: не все же делами государственными заниматься, надо же когда-то и о душе подумать да телу дать отдохнуть.

Так потихоньку-помаленьку добирается он до страшного леса, едет вглубь чащи.

Тут налетают на него разбойники. Но рыцарь тертый калач – не зря столько войн пройдя, жив остался. И знает, что не везде меч поможет, где языком поработать можно. Договаривается, в общем, он с разбойниками. У тех души такие же, что и у рыцаря, пропащие – на том и сходятся. После этого несколько дней они отмечают единение рыцарской и разбойничьих душ.

День на пятый рыцарь вдруг вспоминает, какая нужда его в лес загнала, и начинает собираться дальше в путь. Разбойники берутся показать ему дорогу до гнилого болота. Это дело они тоже отмечают – и тоже несколько дней.

В конце концов, рыцарь все же оказывается у болота, там прощается с разбойниками и дальше идет один.

Нападают на него несколько упырей, но надо отдать рыцарю должное – за годы пьянства выучки он не потерял: кладет упырей без голов одного за другим. Талант, как говорится, не рубль – не пропьешь.

За болотом действительно монастырь, рыцарь направляется туда. А в монастыре праздник какой-то: монахи бочки с вином из погребов выкатывают. Эта картина душу рыцарю греет.

И отец-настоятель мужик не промах – принимает гостя как следует, за стол ведет, кормит и поит. В общем, неделю они просто пьют, о делах речи не заходит. Потом монахи пить перестают – они люди строгого образа жизни, им много не положено. Рыцарь грустно вздыхает, смиряется с положенным порядком вещей – в чужом монастыре, как говорится, хлебало свое особо не разевай – и выкладывает отцу-настоятелю, зачем приехал.

Отец-настоятель слушает, хмурится, потом разводит руками: да если б я знал, где чаша эта с кровью христовой – разве б я здесь среди болота торчал? То-то и оно! Не знаю ничего. Книг умных много изучил, а вот где Грааль – ни в одной не написано. Такие дела.

Темнеет наш рыцарь лицом – с чем же к королю возвращаться?

Отец-настоятель его положение понимает, а потому кагором поит. Рыцарь пьет, да не хмелеет – не до этого ему, думы темные думает. Смягчается отец-настоятель, говорит: пойдем – книгу тебе одну умную покажу, там описано, как этот Грааль выглядит. Может, пригодится в дальнейших твоих поисках. Рыцарю делать нечего – соглашается.

Идут они в библиотеку. Долго ищет отец-настоятель нужную книгу, потом находит, протягивает рыцарю – вот тут описание. Рыцарь читает, на ус мотает, только не легче ему нисколько: о том, где саму чашу искать, в книге ни слова. Благодарит, в общем, он отца-настоятеля за заботу и собирается в обратный путь. Нести свою голову королю на отсечение – нет нигде чаши Грааля.

Отец-настоятель его положение понимает – недаром мудрый человек – и велит монахам выкатить еще бочку вина. На посошок, так сказать. Посошок этот затягивается на неделю.

Через неделю рыцарь все же выдвигается и торенным путем убирается восвояси. Упыри на этот раз его не беспокоят: в прошлый раз, вроде, веселый был, а посек, а тут чернее тучи – страшно представить, что сделать может.

Разбойники рыцаря встречают и поят. Спрашивают, как, мол, успехи? А никак, отвечает рыцарь. Еду голову свою на отсечение сдавать. Разбойники его жалеют, предлагают у них остаться, вступить в лихое разбойничье братство. Но рыцарь на то и рыцарь – он королю присягал, клятву давал, это дело чести для него.

Дело твое, говорят разбойники, но выпить с нами надо. Надо – так надо, соглашается рыцарь. И они начинают пить.

Через месяц рыцарь кое-как вспоминает о долге, прощается с лесной братией и едет к королю. Через города и веси, где за это время гульбы, грязи и поножовщины ничуть не убавилось. Помогает он этому веселью, чем может. А сам о грядущем свидании с монархом думает.

В общем, долго ли коротко ли, но приводит его дорога к королю во дворец. Просит он аудиенции королевской. Слуги бегут королю докладывать.

А король только проснулся, в покоях дворцовых блаженствует. Но когда узнает о возвращении героя, велит немедленно вести того прямиком к нему в спальню: прямо здесь он его и примет.

Поднимается рыцарь к королю в спальню, про себя вспоминая ратные свои подвиги, войны прошлого, лихие времена, девиц вспоминает, замки сказочные, чего только не вспоминает, прощается со всем этим.

Приводят его к королю в спальню. Король на подушках мягких восседает: глаза горят, кричит – ну как, принес? А рыцарю и ответить нечего.

Склоняет он голову, думает: все пропал – не видать мне теперь ни вина, ни девок крестьянских. И тут взгляд его падает под королевскую кровать: а там горшок ночной, куда король нужду свою естественную справляет. И уж очень похож он на описание чаши Грааля, которое рыцарь в умной книге в монастыре прочел. Приглядывается получше: так и есть! Он, Грааль родимый. Рыцарь веселеет. Бережет его судьба рыцарская от лютой смерти, бережет.

Да, говорит, нашел. Вот он – и показывает на королевский ночной горшок.

Где? Король аж места себе не находит. Да под кроватью, отвечает рыцарь. Король в недоумении. Головой вертит. Где? Где? Потом лезет под кровать, достает горшок. При свете рыцарь видит, что так и есть: чаша Святого Грааля, как в книге и описана, все так и есть. Слава богу, думает.

А король глаза пучит. Так это ж мой ночной горшок!

Но по описанию – вылитая чаша Грааля, делает контрвыпад рыцарь.

А ты ничего не напутал? – спрашивает король. Перепил, может? И строго так смотрит.

Нет, говорит, рыцарь – так она и в книге умной, что хранится в досточтимом монастыре по ту сторону гнилого болота, что в страшном лесу лежит, написано.

Король хмурится. Одно дело войти в историю, как человек, нашедший чашу с кровью христовой, а другое – как дурак, превративший ее в ночной горшок. Не соответствуют исторической конъюнктуре такие находки. И понимает, что все это время испражнялся в Грааль.

Дело деликатное – и не дай бог, будет предано огласке. Тут уж и мятежом может запахнуть. И принимает он единственно верное решение: нет никакого Грааля, и никогда не было. Причудились все эти поиски в пьяном бреду. Не ездил рыцарь ни в какой поход за чашей с кровью христовой – померещилось ему после обильных возлияний. А для верности рыцарю все же голову велит отрубить. Что незамедлительно и приводится в исполнение. Такие дела.

На том и сказке конец. А мораль тут такова: не гадь, куда ни попадя, – перед людьми краснеть не придется.

***

Моя личная трагедия заключена в том, что я зачастую не понимаю, чего хочу. Лично для меня это чревато бесконечным плутанием по ведущим никуда дорогам, столкновением с такими же заплутавшими людьми, осознанием и почти физическим ощущением растущего день ото дня мирового хаоса. Это лично для меня. Но когда таких, как я, – сотни, это уже поколение.

Откровение

«Не думай, чтобы недоумение перед смыслом человеческой жизни и непонимание его представляло что-либо возвышенное

и трагическое. Недоумение человека, непонимающего, что делается, и суетящегося среди занятых людей,

представляет не нечто возвышенное и трагическое, а нечто смешное, глупое и жалкое»

Лев Толстой

Да уж, чувствовал я себя, мягко говоря, неважно. Три дня запоя еще никому не шли на пользу. С работы я отпросился до конца недели, сказав, что заболел – и тут практически не соврал.

Не то, чтобы у меня что-то конкретно болело, но состояние было такое – врагу не пожелаешь. Возможно, это билась в судорогах и конвульсиях заключенная в отравленный организм загадочная русская душа.

Чтобы как-то выйти из этого состояния, каждое утро приходилось снова пить. Это немного приводило в чувство – похмелье отступало, но только для того, чтобы вернуться на следующее утро тем же скверным состоянием тела и духа. Похоже, с печенью придется скоро распрощаться…

Печень… Перед тем, как я умру, я завещаю свою печень какому-нибудь медицинскому институту. Думаю, в банке со спиртом она будет чувствовать себя еще лучше, чем душа, которая отправится в рай. Так я пытался думать. Но зеленый осьминог страха обвивал меня своими щупальцами все плотнее…

Каждому свой крест. Каждому свое блядское существование. Каждый сдохнет как герой. С каждым днем я ощущал неотвратимость смерти все сильнее. Этому миру суждено умереть в корчах и муках…

Нужно было попытаться бросить пить, остановиться… Я пробовал думать об этом. НО! Я много раз бросал пить, так часто это умеют делать только закоренелые пьяницы…

Спас – никогда бы не подумал – Псих. Хотя спас ли?.. Но этот вопрос носил уже метафизический характер.

Псих позвонил мне днем, когда злое солнце сверлило дырку в моей голове, и позвал вечером на концерт. Бесплатный. Это был шанс. Я спустился вниз в магазин, взял бутылку джина и принялся ждать.

Ожидание могло бы длиться вечность, но джин помог. Каким-то непостижимым образом он сумел разорвать спираль времени и переместил меня на нужное количество часов вперед. Приблизился вечер, солнце сдало свои позиции, и я тихо злорадствовал, зная, что ему осталось не так уж долго. Ночь – вот время, которое я любил и люблю.

Часов в семь, начале восьмого я выдвинулся из дома. Соображал я к тому времени плохо, но соображал. Главное – задать вектор, а дальше ноги вынесут. Если вы все еще в состоянии ходить, конечно.

Прохлада метро привела в чувство. Вой ветра в тоннеле и грохот вагонов сливался в какую-то сумбурную какофонию – что самое странное, приятную моему уху. Видимо, в сознании произошли какие-то необратимые изменения…

Я выбрался на поверхность на Площади Восстания. Закурил. Мимо тянулась вереница людей – или теней, я не разобрал, – смотреть на которую совсем не хотелось. Я и не смотрел…

Вскоре появился Псих в компании своих знакомых. В общем-то, и моих знакомых, но некоторые из этих людей были мне не очень приятны. Впрочем, как выяснилось вскоре, их компания немного тяготила и Психа. Мы двинулись к клубу.

По дороге я предложил взять пива. Поддержал мое предложение только Псих. Хотя этого было достаточно, чтобы мы, плюнув на остальных, пошли в магазин. Пиво было холодным и вкусным. Хотя на четвертый день пьянки – какая разница?

У клуба мы встретили Доктора. Доктора я был рад видеть, как, наверное, и он меня, хотя мой внешний вид явно не привел его в восторг.

– Не важно выглядишь, – заметил он.

– Я себя и чувствую подобающе…

– Бухаешь?

– Нет, радуюсь жизни.

Доктору было этого достаточно, чтобы прекратить свой допрос. Он тоже сходил взять себе пива и вскоре вернулся с парой бутылок.

Мы встали у входа в клуб и принялись пить пиво. Знакомые Психа исчезли в недрах клуба. И слава богу.

– А кто выступает-то? – спросил я наконец Психа.

– Я вообще не особо в курсе. Но есть одна дельная команда – «Питер Пэн» называется…

Я глотнул пива – вроде, становилось лучше.

– И что играют?

– Хард-рок… не, серьезно – типа «Лед Зеппелин» или «Дип Пёрпл», только тексты панковские и драйв…

– Ладно, посмотрим.

Доктор хлопнул меня по плечу:

– Ты как дошел до такой жизни?

– Ну, шел-шел и дошел…

– Не хочешь – не говори.

– Да говорить, собственно, и нечего.

Он отхлебнул пива.

– Согласен. Твоя рожа красноречиво говорит за тебя.

Мы посмеялись. Потом допили пиво и, аккуратно составив пустые бутылки на тротуаре, зашли в клуб. Где-то в его недрах играла музыка.

Концерт оказался так себе. Ни рыба ни мясо. Порадовали только те самые ребята, которых знал Псих, – «Питер Пэн», кажется. Они дали такого забойного рок-н-ролла, что я плясал, не останавливаясь. С потом вышли почти все токсины.

Псих что-то кричал, Доктор дергался в языческой пляске, а я махал руками так, словно внутри меня был замурован какой-то сумасшедший механизм. Оторвались по полной что называется.

Разгоряченные и в целом довольные мы вывалились из клуба. На улицу медленно надвигалась ночь. Настроение значительно поднялось.

Псих предложил взять еще пива. Никто не отказался – еще бы. Знакомые Психа исчезли в неизвестном направлении, это тоже радовало – у них были кислые физиономии, словно кто-то им что-то был должен.

Взяв пива, мы вернулись к клубу. У входа стояли музыканты из «Питер Пэна». Мы по очереди пожали им руки в знак благодарности за отличный концерт и угостили пивом. Парни не отказались. Поболтали немного о музыке, потом они двинули к метро, мы остались. Разъезжаться по домам не хотелось. Естественно, откуда-то появилось еще пиво.

У клуба было много народу, так же отдыхающего и пьющего. Мы зацепились языками с какими-то парнями. Они что-то рассказывали, я особо не слушал. Потом к ним подошли их девушки и тоже что-то говорили. Я опять же не слушал. Псих им что-то вещал. Я же пил пиво и чувствовал некоторое облегчение.

Потом одна из девушек сказала, что ее зовут Вера, и она хочет быть милиционером. Интересно так получилось: Вера – милиционером. В рифму даже.

– Зачем тебе это? – решил я вклиниться в разговор.

– Что зачем? – спросила Вера, не понимая сути моего вопроса.

– Милиционером зачем становиться?

Она ненадолго задумалась. А потом принялась сбивчиво выдвигать тезисы.

– Во-первых, у них красивая форма…

Я вспомнил серые мундиры, внушавшие страх рахитичным подросткам и лысым интеллигентам.

– Во-вторых, быть милиционером престижно…

Перед глазами встала провонявшая мочой и немытыми телами камера предварительного заключения.

– В-третьих, я хочу чувствовать себя уверенно. Мне нужна корочка, с которой я ничего и никого не буду бояться.

Тут она почти попала пальцем в небо. Я ужаснулся тому, что все в этом мире так просто: есть корочка – ты человек, нет – червь навозный. Настроение начало портиться.

– И, в-четвертых, их, дураков, – она показала на знакомых парней – если надо, от тюрьмы спасу.

«То есть отмажу, ты имела в виду», – подумал я. Но решил промолчать. Пиво в горло больше не лезло.

– Понятно, – коротко сказал я, каждой клеткой своего организма ненавидя мир, в котором молодые девушки мечтают быть милиционерами. – Теперь мне все понятно. – Я повернулся к Психу и Доктору, – парни, пошли отсюда, а то меня сейчас стошнит…

Похоже, Псих понял, о чем я, – он тоже двинул прочь. Доктор попрощался с парнями и пошел за нами.

– Милиционером, блядь… – изрек Псих.

– И не говори. Самое забавное – что ради корочки…

– Да сейчас всё ради корочки!

– То-то и оно, – я остановился, – пойдем еще за пивом, я снова хочу напиться.

Потом мы пили пиво в парке. На улице медленно, но верно темнело, хоть и стояла пора белых ночей, что, несомненно, означало только одно: время давно перевалило за полночь. Псих опоздал на метро.

– Ладно, не напрягайся, – я глотнул пива, – переночуешь у меня. Ты же не хочешь быть милиционером?

– Я ученым быть хочу.

Псих учился в аспирантуре, и я понимал, о чем он. В стране, где молодежь валом валит в милицию, чтобы сшибать деньги с мигрантов и пьяниц, на науку денег нет.

Вскоре мы решили расходиться. Доктор жил неподалеку и ему до дома было рукой подать, нам же предстояла небольшая прогулка по замершему (сомневаюсь, что спящему) в ожидании очередной жертвы гетто. Мы распрощались с Доктором.

– Ну что, пойдем? – сказал я Психу.

– Пойдем, – Псих как-то странно мотнул головой, – только пивка надо взять.

– По дороге возьмем.

Странным образом мы заблудились. Или это проклятое гетто не хотело выпускать нас из своих лап. В общем, нам пришлось поплутать среди узких улочек и темных переулков. И ни одного магазина мы, естественно, на своем пути не встретили.

Зато встретили весьма странных ребят. Возле среднего класса машины (нам с Психом и самое худшее корыто было не по карману) хорошо одетые парни – были опознаны нами как мальчики-мажоры из таких же мажорных клубов – от души мутузили друг друга. Причем делали они это с каким-то особым зловещим энтузиазмом, словно спрятанная под дорогим шмотьем животная энергия (в общем-то, обычных зверьков) наконец-то вырвалась наружу, чтобы крушить всех и вся на своем пути. Их глаза горели ненавистью, а кулаки свистели так, что чувствовалось: кончится все это нехорошо. Мы с Психом быстрой походкой засеменили прочь. Где-то сзади кричали:

– Да ты пес! И жизнь у тебя песья!

Я перекрестился про себя. Уж какими бы потерянными для этого мира мы не были, мы оставались все-таки людьми. Из этих ребят, похоже, их кривой мирок животных инстинктов давно вытравил все, в том числе и душу, если она там, конечно, когда-то водилась.

Позади автомобиля растрепанный парень в джинсах от «Гуччи» тащил по асфальту тело в таких же джинсах от «Гуччи», вцепившись в его руку. Тело было окровавлено и не подавало никаких признаков жизни, чем особенно напоминало мешок. Так в армии мы таскали тяжелые мешки с грязным бельем в прачечную, а потом назад – в каптерку.

– Вот, блядь, бывает же, – только и сказал Псих, когда мы удалились от места побоища на приличное расстояние.

– Не говори – словно с цепи сорвались.

– Теперь я, по крайней мере, знаю, чем занимаются дети богатых родителей, когда им становится скучно спускать папины денежки, – сделал заключение Псих.

– Лучше бы нам больше никого не встретить, а то что-то мне такие сцены не по душе.

– Да ладно, пусть парни пар выпустят, а то двигаются они мало.

– Им бы его на заводе выпускать или в армии…

– Это точно.

– Сейчас бы пивка…

Пива мы взяли, когда все-таки выбрались из этого проклятого места. Вдалеке светился Большеохтинский мост. До дома оставалось немного.

Я снова вспомнил дерущихся у машины парней. И чего людям спокойно не сидится, когда всё есть? Хотя какая разница как выглядит гопник: как вокзальный приблуда с фиксой во рту или же как накрахмаленный педераст?..

Когда перешли мост, Псих предложил:

– Давай на набережной постоим, пива попьем.

– Давай, – согласился я. Охта хоть и не была самым спокойным районом, но все же такого, как полчаса назад, я здесь не видел. Возможно, пока.

Вокруг раскинулась теплая июньская ночь, через мост проносились редкие машины, шли еще более редкие люди, в речной воде плавно покачивался свет от подсветки моста. Картина умиротворяющая. И приятная горечь пива во рту.

Мимо нас по реке проплыл небольшой теплоход, на котором играла музыка. На верхней палубе танцевали люди. Наверное, какой-нибудь корпоратив. Я плюнул в воду.

На той стороне высилось темное здание, на крыше которого горела красными буквами крупная рекламная вывеска. Свет от нее падал на гладь реки у противоположной набережной. Вслед за волнами, распространившимися от теплохода, свет пополз от набережной к середине моста, а от нее – по направлению к нам. По мере приближения волн к набережной, где стояли мы, приближался и свет – красные расплывающиеся зигзаги. Красивый эффект.

– Шикарно, – сказал я, глядя на распространение света.

– Это надо снимать, – поддержал Псих.

Свет вместе с волнами разбивался о плиты набережной, красные сполохи плясали во влажном речном воздухе. Мою душу впервые за несколько дней наполнило умиротворение. Я знал, что это всего лишь временное состояние, что мне предстоят еще миллионы таких трагических периодов, наполненных одиночеством и пустотой, бесконечным похмельем в опостылевших стенах съемной комнаты, но я его принял, пустив его в душу и слившись с ним.

– Хорошо! – подумал я вслух.

– И не говори, – Псих протянул свою бутылку к моей, и мы стукнулись ими.

Иллюзии… иллюзии… Мы переполнены ими. Мы живем на войне – войне с самими собой – где редкие моменты спокойствия воспринимаются как привал перед нескончаемым кровавым походом, полным яростных опустошающих битв…

– Ладно, пойдем к дому, – предложил я минут через пять молчания.

– Пойдем.

В ларьке у дома мы взяли еще по пиву и последующие полчаса провели, сидя на кухне за разговором, плавающим среди табачного дыма и спутанного сознания.

Ночь за окном замерла, и мне казалось, что наши слова улетают за окно, освещаемое снаружи тусклым уличным фонарем, к реке, где сливаются с волнами и одиноким красным светом рекламной вывески, а затем несутся дальше, в сторону Балтийского моря. Потом мы все-таки легли спать.

Следующее утро было близнецом предыдущего. Те же эсхатологические ощущения. Гибель богов – и тому подобное.

Мы с Психом выпили чаю. Помогало слабо. Все то же ослепительное солнце било в глаза, тот же пронзительный ветер гулял в душе.

Психу надо было на собеседование. Ихтиопатолог – это человек, который вскрывает рыб. Патологоанатом водного мира. Вот что я узнал. Еще я вызвался прогуляться с Психом – хотя бы до остановки автобуса. Сидеть дома было невыносимо – мое перевернутое естество не выносило замкнутого пространства.

Мы вышли в наполненный шумом и суетой июньский день. Психу надо было на Лиговку, я предложил прогуляться до комплекса Смольного через мост – оттуда ходил автобус. Мы пошли.

Мимо громыхал транспорт, и шли люди, мне было плевать. Я рассуждал о тленности бытия, в котором остывало мое никому не нужное сердце. Ветер на мосту немного освежил.

Потом мы взяли пива. Пиво было холодным и вкусным. Оно немного взбодрило. Мы дошли до остановки автобуса – и пошли дальше. Псих особо не торопился. По пути в основном молчали, изредка перекидываясь короткими фразами. Говорить как-то не хотелось.

Допив пиво, взяли еще. Присели в сквере на Суворовском. Рядом находилось какое-то офисное здание, и мимо сновали неугомонные клерки. Их суета была смешна. По крайней мере, мне в моем-то состоянии.

– Вот, – сказал Псих, – полстраны в трущобы загнали, а полстраны – в офисы. А наукой заниматься никто не хочет…

– Какая наука? Наука – это вариант с трущобами. Безденежье и вечная фрустрация по поводу того, что не можешь реализовать свой потенциал. Хотя во втором варианте – то же самое в большинстве случаев…

– Ты прав. У нас вообще страна, населенная могучими по потенциалу людьми, при этом ощущающими себя полными неудачниками. Такая вот загогулина.

– Сдается мне, что так было всегда, на протяжении всей истории, – я глотнул пива, – я вот тоже ощущаю себя глубоко несчастным человеком: машины нет, квартиры нет, женщины нет, в конце концов… Да и чужие мы здесь, в этом городе, как будто…

– Нет, – Псих указал на офисное здание, – это они чужие.

– Ладно, чего уж о грустном. Все относительно: на машине можно разбиться насмерть, в квартире можно сгореть при пожаре, женщина может запилить или к другому уйти… Давай лучше об ихтиопатологии поговорим – там что действительно рыб вскрывать надо?

– Да, надо. Чтобы причину смерти выяснить.

– Кому надо знать, от чего умер карась? У нас люди мрут как мухи.

– Понимаешь, контора аквариумы производит. И типа надо выяснять, от чего сдохла рыбка, чтобы понять – все ли в порядке с аквариумом, не он ли причина ее преждевременной кончины.

– А-а-а. Теперь понял.

Допив, мы пошли дальше. Навстречу чему-то неизвестному. Может быть, счастью. А, может, какой-то еще более темной беде.

Мимо мелькнул Московский вокзал с его вечной мешаниной людей и сумок, стройка, скрежещущая и завывающая неизвестными нам механизмами, дальше поплыли здания Лиговского проспекта.

Навстречу двигались чем-то озабоченные люди, я смотрел на них и понимал: я в этой толпе чужой. Я не хочу того, что хотят они. Я не умею того, что умеют они. Я словно старое пугало в чужом огороде.

Потом мы повернули в какую-то улочку, пошли по ней. Здесь людей было меньше, и ощущал я себя лучше. Дошли почти до железнодорожных путей, артериями тянущихся от Московского вокзала, потом еще повернули.

Район был наполнен какими-то разрушающимися зданиями, темными складами и пакгаузами, мусорными контейнерами, вокруг которых крутились бездомные коты. Мы прошли мимо открытого ангара, где двое черных людей, перепачканных мазутом, ковырялись в каком-то механизме. Ругались они тоже по-черному. Со всех сторон их окружал мрак.

– Черные люди, – сказал Псих, – пиздец.

Да уж. Мир населен потемневшими от его несовершенства людьми, он перепачкан нечистотами кривой действительности. Просто сгусток грязи. Или свернувшейся крови.

Вскоре мы дошли до искомого здания. В итоге я проводил Психа не до остановки, как собирался, а прямо до места собеседования. Что ж это лучше, чем сидеть дома и помирать.

Псих исчез в недрах здания, а я устроился на небольшом газончике в тени старой липы. Здесь было совершенно пустынно, даже автомобили практически не ездили. Я расслабился, прислонившись к стволу дерева.

В голове лихорадочно неслись мысли. Я закрыл глаза, чтобы собраться. И вскоре у меня родилось стихотворение:

 
Мне восемнадцать,
меня зовут Вера,
и я хочу стать
милиционером.
 
 
Ходить буду в форме
красивой и серой,
когда я стану
милиционером.
 
 
Спасу от тюрьмы
мальчика Геру,
лишь только я стану
милиционером.
 
 
Всех научу
хорошим манерам
вместе с дубинкой
милиционера.
 
 
Для патриотов
буду примером —
ведь я хочу стать
милиционером.
 
 
А всем несогласным —
высшую меру
стоит мне стать
милиционером…
 

Я улыбнулся сам себе. Все-таки хорошая рифма Вера – милиционером. Решил, что обязательно расскажу Психу, когда он вернется. А пока достал сигарету и закурил.

Псих не заставил себя ждать. Он вылетел из дверей зданий, улыбаясь во все тридцать два.

– Ну как? – спросил я его.

– Да так… пообщались с теткой, она обещала перезвонить.

– А я вот стихотворение сочинил.

И я рассказал Психу стихотворение. Он курил и слушал, потом сказал:

– Нормально так. Жизненно. Про ту девочку из клуба вчерашнего.