Читать книгу "Наркопьянь"

– Вот она Россия, – сказал Псих.

– Да жопа это, а не Россия, – буркнул я в ответ.

Внезапно мне со всей ясностью представилась эта наводненная жижей глушь, эта сырость и затхлость, которой дышал лес. Всплыли в памяти эти ребята под шатром, палатка, похожая на гроб, собака по кличке Собака. У них даже не хватило фантазии дать собаке какое-нибудь имя.

Я смотрел вперед и чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Нет никакой великой русской мечты, всей этой красоты, воспетой поэтами, визуализированной художниками, есть лишь грязь, хлюпающая жижа, мрак, сырость и безысходность. И именно эта безысходность и заставляет нас жить, двигаться, бороться. Те, у кого есть возможность, валят отсюда, как финны в зимнюю войну сорокового года. Остальные остаются, и безысходность в их сердцах только растет. Она заставляет их забиваться в офисы, придумывать себе какую-то совершенно неплодотворную работу, впадать в депрессии, покупать джипы, чтобы выйти из этой депрессии и выделиться из массы себеподобных, а потом снова впадать в депрессию, потому что и джипы, и дорогие квартиры, и даже красивые бабы – все это надоедает, когда за окном тебя ждет только серость и грязь. Мы здесь живем не потому, что нам здесь нравится, а потому что другого места для нас не придумано. Да и как мы со своими испачканными жижей ногами посмеет ступить на ковер в сказочном дворце. Нет, нам суждено прозябать здесь – и это никакая не великая мечта, это крест. Это крест, который русский бог взвалил на наши плечи и заставил тащить в назидание всему остальному человечеству. Поэтому нас и боятся. Не наших ядерных ракет, не нашей разваленной армии, а именно нашего агрессивного упрямства, с которым мы зарываемся в землю, в эту податливую жижу. И поэтому не важно, кто ты, что ты, чем владеешь – все рано или поздно засосет жижа, поглотит и переварит. И, может быть, потому мы только и живы, что наши ноги в земле – ведь мы из земли растем, черт побери, из земли. В самом прямом смысле этого слова.

Я вспомнил табличку: «Не работай без надежного заземления». Вот! Вот оно! Вот в ней-то все и сказано было. Заземление! В нем все дело. Мы – заземленные люди. И никакой мечты нам не надо. Наша задача – просто выжить, сродниться с землей, из которой мы изначально вылезли. А если нас оторвать от земли, мы начинаем погибать.

Это было сродни Откровению. Это и было Откровение. Все, что я искал все эти годы, все, что заставляло меня впадать в истерики, депрессии, какие-то непонятные мне до конца маниакальные состояния, заставляло пить и употреблять вещества – все это было сокрыто в моей сущности. Сущности русского человека. Я был насквозь пропитан землей. И эта земля орошалась дождями моих слез и давала ростки моих побед.

– Пойдем отсюда, – сказал я Психу, – мне здесь не нравится.

– Пойдем.

Когда мы вернулись, макароны были уже готовы. Ребята вовсю стучали ложками. Мне с Психом тоже выдали по порции. Пока ели, допили настойку. Выпивки больше не осталось. Правда, была двухлитровая бутыль с пивом, но ее решили приберечь на обратный путь.

– Как вам на горе?

– Да так себе. Обычно, – коротко ответил Псих.

Поев и помыв посуду, начали собираться. Путь предстоял неблизкий – решили назад идти по дороге, а не по тропе. Да и, честно говоря, тропы во второй раз никто бы уже не выдержал. Продолжительность пути никому не была известна, поэтому желательно было выходить пораньше.

Упаковав палатку и вещи, мы потушили костер и выдвинулись. Спустились к озеру и в обход двинулись туда, где было наибольшее количество джипов. Там уходила в лес грунтовая дорога.

Прощай, озеро и лес, прощайте скалы, прощай русская мечта, которая на самом деле никакой мечтой и не является. Прощайте!

Дорога была разбита колесами множества автомобилей и размыта дождями, так что грязи и тут хватало. В этом плане от тропы ее отличало только то, что назойливые кусты не лезли своими ветвями в лицо. Шли молча, видимо, все устали и хотели скорее добраться до дома. Мне тоже говорить не хотелось, я думал.

Вдоль дороги высились раскидистые ели, под ними лежал густой сумрак и прелая листва. Местами попадались небольшие болотца и ручьи. Лес как лес, в общем. Ничего особенного.

Изредка дорога выплескивалась из леса в поле – если это можно было назвать полем – большие вырубки, где когда-то стояли финские хутора. Там до сих пор из травы таращились почерневшие гранитные фундаменты. Потом дорога снова ныряла в лес.

Мимо нас проезжали те самые джипы с озера – хомячки возвращались домой. Проскочили несколько человек на горных велосипедах и небольшая группа пеших туристов.

Где-то через полтора часа пути мы сделали привал и выпили остававшееся пиво. Лес вокруг шумел от волн накатывающего на него ветра. Начался мелкий дождь. Мы двинули дальше.

Вскоре мы вышли к озеру, заросшему камышом. В узкой протоке был устроен мост из тесно сложенных бревен. Мы переправились на другую сторону. Где-то в озере плеснула крупная рыбина. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался.

…Мы шли уже два с половиной часа, а конца и края лесу не было видно. К тому же мы точно не знали протяженность пути, а потому могли только догадываться, сколько нам еще до ближайшего селения. Ребята подустали. Мы с Психом держались, но все же хотелось выбраться из леса побыстрей. В итоге решили поймать какую-нибудь попутную машину.

Попытки с четвертой получилось. Однако свободных мест в джипе хватило только для ребят, мы с Психом не поместились. Помахав им на прощание рукой, мы пошли дальше. Они уехали, а мы остались один на один с лесом.

Правда, мы предприняли несколько безрезультатных попыток поймать попутку, но все они проехали мимо, даже не остановившись. Я окинул взглядом Психа и себя. В принципе хомячков можно было понять. Без рюкзаков, помятые, с двумя ржавыми табличками, один наголо бритый, а другой, наоборот, взлохмаченный как черт – мы не походили на туристов или даже деревенских жителей, скорее на бродяг или цыган. В итоге решили и дальше идти пешком.

Лес не кончался. В глазах уже рябило от бесконечных елок и берез. Я бы все отдал за то, чтобы вырваться в поле, на простор.

– Еще чуть-чуть и я сойду с ума, – сказал я Психу, – от этого леса сойду.

– Бывает. Это какой-то лесной психоз. Лес давит своим вековым молчанием, своей мощью и загадочностью. Городскому человеку трудно переварить лес. Скорее уж лес переварит его.

– Меня уже начал переваривать…

Где-то минут через сорок мы все-таки выбрались из леса. Дорога выплеснулась в поле, усеянное мелкими перелесками. Дышать стало свободнее.

Но тут мы столкнулись с очередной проблемой: дорога разветвлялась. Одна уходила прямо, другая сворачивала направо. Куда идти не знал никто. Автомобили как назло тоже не проезжали мимо уже с полчаса, спросить было не у кого. Мы с Психом остановились. Я посмотрел на часы.

– До электрички два часа. Сдается мне, что мы на нее не успеем.

– Выбраться бы отсюда.

Мы осмотрелись. Метрах в трехстах в перелеске стоял одинокий дом. Людей вокруг него не было видно, и оставалось только гадать: населен он или нет. Тем не менее, данный вариант стоило рассмотреть серьезно.

Мы, было, направились к дому, как тут же словно черт из табакерки появился помятый «жигуленок» с прицепом, который просвистел мимо нас, проехал еще метров сто, потом сделал лихой поворот на сто восемьдесят градусов и помчался назад в нашу сторону. Мы отчаянно замахали руками.

«Жигуленок» промчался мимо нас, потом вдруг резко затормозил и дал задний ход. За рулем сидел неопределенного возраста мужик, которого с равной степенью вероятности можно было назвать как молодым, так и старым. Я подошел к автомобилю.

– До Севостьяново далеко?

– Ну, километров пять.

– А по какой дороге?

– Да по любой.

– Не подкинете?

Мужик почесался.

– Вообще мне в другую сторону. Но садитесь.

Его логика настораживала и даже пугала. Судя по тому, что тут было только две дороги, и обе вели, по его словам, в сторону Севостьяново, а на скалы он явно не собирался, оставалось только гадать, куда это его «в другую сторону». Но мы сели.

– Я вас до карьера довезу. Там начинается еще одна дорога. Пойдете по ней. Через пару километров будет заброшенная ферма. Пройдете ее – и вы в Севостьяново.

Он дал газу. «Жигуленок» зарокотал, зашипел и заскрежетал одновременно и, подняв тучу пыли, рванул с места.

Мы проехали, наверное, километра полтора, проскочили мостик через небольшой ручей, на котором стоял странный человек и, глядя ничего не выражающим взглядом вдаль, улыбался, потом свернули налево и помчались под откос по разбитой колее. Спустившись по склону, мужик остановил свой болид.

– Вот дорога, – мужик показал туда, где начинался разбитый проселок, – идите по ней. Пока.

– Спасибо. – Мы выбрались из «жигуленка» и пошли в сторону проселка.

«Жигуленок» рванул, обдав нас брызгами грязи из ближайшей лужи, сделал такой же лихой поворот на сто восемьдесят градусов, как и некоторое время назад, и принялся взбираться на склон.

Проезжая мимо нас, мужик помахал рукой. Мы помахали в ответ. Мы вновь остались одни.

– Странный мужик, – сказал Псих. – Непонятный какой-то. Наматывает тут круги. Такое ощущение, что он сам не знает, куда ему надо, вот и гоняет по округе.

– Тут все странные. Ты того типа на мостике видел?

– Да. Маньяк какой-то…

– Вот-вот. Тут, похоже, одни сумасшедшие. У меня, кстати, тоже голова гудеть что-то стала – наверное, давление…

– Давление леса. У меня уже давно гудит.

– Тогда давай отсюда выбираться, пока крыша не рванула.

– Давай.

Пара километров, обещанная мужиком, на самом деле оказалась всей пятеркой. Об электричке, видимо, надо было забыть. По крайней мере, о ближайшей.

С каждым шагом я все явственнее ощущал давление в голове. Словно какая-то неведомая сила сдавливала череп снаружи, стараясь вообще раздавить. Псих, похоже, ощущал то же самое. И, тем не менее, мы шли.

Где-то через час пути впереди показалась заброшенная ферма. Еще одно брошенное хозяйство некогда великой страны. Еще один символ нищеты и упадка. Полуразрушенные здания фермы смотрели пустыми темными провалами окон, крыша в некоторых местах обвалилась, образовав провалы, похожие на раны. Все вокруг заросло бурьяном.

Ферму мы миновали в молчании. Еще через километр дорога, наконец, выплеснулась в деревню. От сердца отлегло. Я уж думал, что лес не кончится никогда.

– До деревни, вроде, добрались, – тихо сказал я.

– Вроде, да. Теперь бы еще и до станции.

– Торопиться некуда. На электричку мы опоздали, следующая пойдет только через три часа. Интересно, ребята уже уехали?

– Черт его знает. Может, да, а, может, нет.

В ближнем к лесу дворе древняя бабка приделывала калитку к забору. Калитка была массивная, металлическая. Не знаю, откуда только у бабки нашлись силы оторвать ее от земли? Но повесить калитку на петли явно было для нее неразрешимой задачей.

– Пойдем, поможем, – сказал я Психу.

– Пойдем.

Мы подошли к бабке.

– Здравствуйте. Вам помочь?

Бабка посмотрела на нас и заулыбалась.

– Спасители мои! Помогите, будьте так добры!

Мы взялись за калитку. Она действительно оказалась тяжелой. Тот факт, что бабка смогла ее оторвать от земли и даже пробовала повесить на петли, свидетельствовал о том, что люди тут жили крепкие и суровые. Не хомячки на джипах однозначно.

Немного повозившись, мы приладили калитку на место. Бабка обрадовалась.

– Ой, спасибо вам, милочки! Что бы я без вас делала! Молодцы какие! А то кобель, зараза, с цепи сорвался, удрал и калитку заодно снес.

– Да не за что, бабушка. А далеко тут до автобусной остановки?

– А вот прямо и идите, тут недалеко.

– Спасибо. До свидания.

– Это вам спасибо, помогли бабке. Дай бог вам здоровья крепкого…

– И вам, бабушка.

Когда мы отошли на почтительное расстояние, Псих сказал:

– Давай-ка отсюда побыстрее. Что-то не хочу я повстречать кобеля, которые такие здоровые калитки с петель снимать умеет…

– Я тоже.

Мы ускорили шаг. Прошли дворов пять и вышли на шоссе. На другой стороне виднелся павильончик автобусной остановки. Я огляделся – шоссе было пустынным в обе стороны, насколько хватало глаз. Видимо, транспорт тут ездил нечасто.

Метрах в пятидесяти от нас стоял мужик с незажженной сигаретой во рту. Мы решили стрельнуть у него курева. Мужик оказался пьян, но сигарет дал. Взамен мы дали ему прикурить, так как ни зажигалки, ни спичек у него не было.

– Гуляете? – спросил мужик, слегка покачиваясь.

– В поход ходили. А автобус до Кузнечного скоро придет?

– Скоро, – мужик икнул. Потом приблизился к Психу и загадочным голосом спросил, – Ты давление чувствуешь?

Опять это давление. Что-то в этих краях действительно было не так.

– Чувствую, – ответил Псих.

– Вот и я чувствую, – мужик выбросил окурок, – сколько живу – столько и чувствую. Да тут все чувствуют.

– Так уезжали бы.

– Куда? Давление повсюду, парни, повсюду. И вы никуда от него не денетесь.

Из-за поворота показались две молодые женщины с колясками. Поравнявшись с нами, они крикнули мужику:

– Чего ты тут стоишь, пьянь? Автобус теперь только утром будет…

– А вот хочу и стою!..

Черт, автобус будет только утром! А это значит, что до Кузнечного снова идти пешком. Я проклинал все и вся.

– А автобус точно раньше утра уже не пойдет? – спросил я женщин с тающей надеждой.

– Точно.

– А до Кузнечного как можно добраться?

– Либо на машине, либо пешком.

– И далеко идти?

– Километров где-то пятнадцать.

Надежда умерла, не успев родиться. Я повернулся к Психу:

– Слышал?

– Слышал, не глухой. Придется пешком идти.

– Тогда пошли.

– Пошли.

Попрощались с мужиком и двинулись в сторону Кузнечного. Интересно, сколько мы уже прошли? И сколько еще предстоит? Меркам местных я не доверял. Пятнадцать километров запросто могли оказаться и десятью и двадцатью и даже тридцатью. Что ж придется все устанавливать опытным путем.

Километровых столбов тут не было, и о пройденном расстоянии можно было судить весьма относительно. Скорость, помноженная на время… Я чувствовал, что устал, что нервы на пределе и… что все не так уж и плохо.

Мне внезапно вспомнилось известное утверждение о том, что живем-то один раз. Да катись оно все к черту. Один раз живем! И пусть нет никакой мечты, пусть нас окружают одни иллюзии, пусть поход испорчен офисным планктоном, но ведь… мы изначально бежали от города, от своих проблем, от неустроенности этой дурацкой… вот и планктон бежит… все бегут… а бежать-то никуда не надо. От натуры не уйдешь.

И это давление: давление обстоятельств, давление враждебных нам сил – оно дано лишь только для того, чтобы закалить, сделать крепче, заставить победить в себе свои страхи. Лес давит, потому что ты его боишься. Город давит по той же причине. Не надо бояться. Надо жить, думать, развиваться. Самое ценное знание – оно не в оставленном нами городе, и не здесь, в лесу, оно внутри нас. Мы – чаши с кровью бога. И обнаружить эту кровь не просто. Но надо обнаружить…

– А пошло оно все! – сказал я громко вслух и засмеялся.

– Ты чего? – спросил Псих.

– Да так. Рассуждаю.

Через полтора часа показалась деревенька с названием Богатыри. Интересное название. Деревеньку обступали ели и скалы, гранитные расколы, в которых росли деревья.

– Богатыри, – сказал я, – до Кузнечного по идее немного осталось.

– Богатыри – это про нас, – засмеялся Псих.

– Ну, свой богатырский минимум мы выполнили – это точно.

Мы миновали деревню, когда из-за поворота позади нас показался автобус. Впервые за день – да что там за день, за всю неделю, наверное, – нам повезло. Мы принялись махать руками. Поравнявшись с нами, автобус остановился.

– До Кузнечного довезете? – спросил Псих водителя.

– Садитесь.

Мы сели, и автобус тронулся. За окном снова поплыли скалы, ели, скалы – и так до бесконечности. Мы покидали эти загадочные места с их невыносимым давлением. Водитель усердно крутил баранку, сосредоточившись на дороге. Я вспомнил, что денег у нас с собой не было, касса уехала с ребятами. Правда, водитель пока денег и не спрашивал.

Поворот, перелесок, потом железнодорожный переезд, и мы вновь в Кузнечном. Автобус протарахтел мимо станции и причалил к остановке.

– Спасибо, – сказали мы в голос водителю.

– До свидания.

Мы выпрыгнули из автобуса. Денег водитель так и не попросил. Может, они тут вообще бесплатно возили? Кто знает.

На станции нас ждали ребята. Они так и не уехали. До электрички оставалось чуть меньше часа. Ребята уже купили билеты и пиво. Увидев нас, они обрадовались.

– Мы уж думали, что вы навсегда пропали в финских лесах.

– Да пиздец, – Псих высморкался, – дорога получилась трудной.

– Мы так и знали, что вас нельзя вдвоем оставлять…

– Да не, все нормально. Только устали.

– Тогда садитесь, пиво пейте.

Мы выпили пива и кое-как отчистили грязь. Хотя, конечно, вся одежда требовала тщательной стирки. Жижевики, твою мать. Я засмеялся.

– Ты чего?

– Сегодня ночью пройдет премьера фильма «Жижевики возвращаются».

Все засмеялись. Я отскреб пласт дерна от своих ботинок. Потом глотнул пива. Станция потихоньку заполнялась туристами с рюкзаками и палатками. Я стрельнул сигарет. Мы с Психом закурили.

– А ничего так прогулялись, а? – спросил Псих.

– Давление чувствуешь?

– Ага.

Вскоре подошла электричка. Мы сели в вагон. Полки тут же оказались забиты рюкзаками, палатками, резиновыми лодками и спиннингами. Открыли еще пива.

– Нет, что ни говори, а прогулялись хорошо, ты прав, – сказал я Психу, – и много чего нового узнали.

– Надо будет сюда вернуться в следующем году.

– Надо.

Зашипели пневматические двери вагона, электричка взвизгнула и понеслась в сторону Петербурга. Замелькали скалы и ели. Я понял, что меня от них тошнит.

***

Мы захвачены сотней событий, мы крутимся в гуще людей, вокруг нас ярмарочным балаганом разворачивается наполненный цветными красками мир, мы танцуем в слепящем свете лазеров и стробоскопов, мы с божественной легкостью прожигаем жизнь, наш девиз: веселись сегодня, завтра будет поздно. Но завтра уже наступило, а мы не заметили. Может, поэтому мы так одиноки?

И напоследок

«Ученость есть сладкий плод горького корня»

Марк Порций Катон Старший

Поиски смысла в нашем эфемерном, постоянно меняющемся мире, полной иллюзий реальности, как ни парадоксально это звучит, бессмысленны. Путешествие за Граалем. Бросок сквозь Пространство и Время. Борьба с множеством враждебных сил, скрытых внутри самого себя.

А Грааль может оказаться самым обыкновенным ночным горшком, судном, стоящим под кроватью. Еще одной иллюзией.

Смысл не привязан к настоящему. Его определяют расплывчатые категории прошлого и будущего. В настоящем же есть лишь Здесь и Сейчас. И это вечно беспокойное, раздираемое внутренними противоречиями существо, страдающее от похмелья после очередного пира во славу Грааля.

Может, оно и есть Грааль?