Читать книгу "Наркопьянь"

Трактат о лунных лемурах

«Не существует технологии забвения, в этом смысле мы все еще ждем от природы случайных милостей – мозговых кровоизлияний, амнезии, хирургии и что там

еще может стрястись, ну, скажем: путешествия, пьянство, лечение сном, самоубийство»

Умберто Эко

Ты видел лунных лемуров? Я видел. И я тебе расскажу.

ЛСД не было. Не было вообще. Или знакомому барыге просто стало лень напрягать своих поставщиков, и он съехал таким образом. Не важно. Но ЛСД не было.

Мы с Доктором обследовали окрестности на предмет наличия галлюциногенов, но их и там не оказалось. Двинули в центр.

Октябрь созерцал окружающий мир и нас глазами старого шизофреника, запертого в одной из комнат запущенной коммунальной квартиры.

Проехав три или четыре остановки на метро, поднялись на поверхность. Кажется, на Пушкинской. Хотя я не уверен. Никто не уверен.

Холодный день дрожал на ветру, а, может, это пульсировали нервы этой реальности. Не знаю. Хотелось чего-то такого особенного, я не понимал чего, – возможно, этого чего-то вообще не существовало в продрогшем мире.

– Имеет смысл взять сироп от кашля, – предложил Доктор (дабы не делать лишнюю рекламу дельцам от фармацевтики, название сиропа от кашля не разглашается).

– И что, сильное средство? – я засунул руки в карманы своей армейской куртки, так как они уже успели посинеть от холода.

– Достаточно сильное… и к тому же сейчас бешено популярное.

На популярность было плевать, как, впрочем, и на свою излишнюю сознательность. Хотелось скорее покончить с этим. Я согласился.

Аптека отыскалась через пару кварталов. Все аптеки находятся через пару кварталов – доказано. Мы зашли.

Созерцание прилавка убедило нас в том, что мы не ошиблись – искомое средство имелось в наличии (название не разглашается под страхом суровой кары от совершенных существ земного ядра). Деньги были – мы взяли парочку пузырьков.

Опустошили их, запив Кока-колой (название разглашено, ибо от нее все равно никуда не деться). Кока-кола не помогла, и во рту остался неприятный сладковатый привкус да холодящее ощущение в пищеводе.

Я зажмурил глаза. Сверился со своим внутренним Я. Никакого ответа.

– Пойдем, прогуляемся, – предложил Доктор.

– Пойдем.

Мы шли по отсыревшему парку, пиная листья, собранные в кучи вдоль дорожек. Небо придвигалось своей громадой, похожее на жуткий зев чудовища из ночного кошмара. Вскоре брызнуло дождем. Сверились с ощущениями. Ничего.

Мы прошли парк насквозь, когда это началось. Структура принялась рушиться. То есть все, что казалось привычным, телесным и осязаемым вдруг стало рассыпаться кусочками мозаики.

– Ди-экс-эм, – сказал Доктор, – диссоциатив. Сейчас начнутся проблемы с речью…

– Что? – хотел спросить я, но получилось «тэчэо?». Я попробовал снова:

– Тэчэо ты телхо скатьза?

Расшифровке не поддается.

– Все лосьнача… эт расдап знаниясо… – Доктор не мог совладать с языком.

Разрушилась структура текста. Все, что мы знали о словах, стало эфемерным и прозрачным, а затем и вовсе улетучилось в никуда по какой-то невообразимой спиралевидной траектории. Мы замолчали.

Дождь усиливался, а мы шли сквозь холодные струи. Происходило расслоение того, что мы привыкли называть объективная реальность. Точнее никакой объективной реальности больше не существовало: были какие-то пласты, наложенные друг на друга в хаотическом порядке, бессловесно перемешавшиеся, рассыпающиеся искрящимся светом, бросающими глухие тени. Доктор смотрел под ноги. Не знаю, что он там видел, но точно не гниющие листья, плавающие в грязных лужах.

Мимо неслись автомобили. Проходили люди. Или что-то несло автомобили и вело людей. Много ли мы об этом знаем? О том, что на самом деле управляет миром. Сознание? Или его отсутствие? Мир находится в состоянии глубокой комы. Запах карамели над кладбищем.

Мы – только тени самих себя. Все, к чему мы стремимся, чего добиваемся, – это лишь некие призраки, живущие глубоко внутри нашего рассудка, одинокие, подавленные, пытающиеся вырваться наружу. Ты не станешь ни кем. Потому что нельзя стать кем-то. Стать кем-то – значит, определить себя, отделить от всех остальных категорий сущего. Но это невозможно, ибо мы связаны со всем остальным, вплетены в него, как и оно в нас. Мы можем перемещать и компоновать эти объекты в любом порядке. Всегда. Всегда так было… и будет впредь. Стать кем-то – это означает только одно: отделиться от этого парка, от дождя, от прохожих, что, в общем-то, невозможно, ибо тогда ты останешься в пустоте. Фруктовый коктейль, готовый взорваться прямо в стакане и разнести вдребезги кафе.

Кафе? Мы зашли в кафе, взяли по пиву. Доктор молчал.

– Что ты ствуешьчу? – попытался я совладать с речью (не знаю, чего я нагородил служащей кафе, когда брал пиво, но как-то нам его продали).

– Ничего, – глухо отозвался Доктор. Няме не ствуетсуще… не существует.

Он сделал над собой усилие. Этой чехардой можно управлять. Я глотнул пива и напряг сознание.

Плыли какие-то образы, расплывчатые, тусклые блики мироздания. Ты видел пустоту мира? Ощущал ее? Это глоток холодного ветра перед расстрелом.

Иллюзорное детство. Девяностые годы – теперь уже прошлого века. Какие-то катаклизмы, потрясающие страну почти каждый день. Зарплата водкой или чем там еще. Не просыхающий президент. Прошлое создает настоящее, кастрированное настоящее закладывает фундамент будущего. А если прошлого нет? Или этот пласт времени кочует в рассудке вперед-назад, то есть вдруг оказывается в будущем, потом опять в прошлом, потом здесь и сейчас, за соседним столиком. Нельзя глумиться над временем, ибо оно неделимо. Ошибки прошлого приходят прокаженными судьбами будущего.

Я поймал себя на мысли, что слишком сильно ушел в себя. Посмотрел на Доктора. Тот пил пиво. Не знаю, что он думал, но имел право думать так же. Нельзя отбирать у детей детство, оправдываясь тем, что это нужно для того, чтобы у них была счастливая взрослая жизнь. Доктор, как и я, восемьдесят пятого года. Начало перестройки.

– Ты как? – спросил я Доктора, делая большой глоток.

– Нормально, – Доктор тоже глотнул пива, – речь восстанавливается.

– Отпускает?

– Куда там, – Доктор махнул рукой, – все только начинается.

Теплые волны наполнили пространство. Они раскачивали застоявшийся воздух кафе. Он плыл параллельно тому, что находилось внутри и снаружи нас.

Каждому себя и свою реальность. Эта страна слишком напоминает подростка, которому хочется попробовать все. Проблема в том, что такое часто заканчивается передозировкой.

– Пошли отсюда, – пробормотал Доктор, ставя на стол пустую кружку. Я тоже допил пиво. Мы вышли.

Снаружи лил дождь, дождь проникал под одежду, под кожу, струи дождя неслись по венам, заползая в сердце, внедряясь в мозг – мы сделались частью дождя. Очередная мозаика мира захватила нас.

Мы двигались сквозь город, одолеваемый своими собственными страхами, обуреваемый безумными желаниями, снедаемый могучей похотью. Сквозь провалы чьих-то лиц…

Мы вышли на Невский. Невский был похож на вскрытую вену, из которой била кровь. Из которой сочились миражи. Гостиницы со швейцарами у стеклянных дверей, прячущиеся под зонтами туристы, прячущиеся в своих собственных отрезанных от истинной реальности мирках. Я поделился своими мыслями с Доктором.

– Время – это ерунда, сказал он в ответ, – времени не существует, нас тоже не существует, есть просто какой-то произвольный поток, в котором перемешалось все и который несет нас к пропасти. Так что не бери в голову.

– Нас не существует, – согласился я, – но тогда к чему это все? – я показал рукой вокруг.

– Фигня, – Доктор высморкался, – просто кто-то поприкалывался.

– Бог?

– Да нет, может, кто-то в незапамятные времена тоже употреблял Ди-экс-эм – вот и создал эту реальность по передозу.

В словах Доктора была логика. Дурацкая шутка, воспринятая чересчур всерьез. Вроде нелепых потуг первокурсника показаться эрудированным в глазах преподавателя, хотя его эрудиции хватит разве что на стушевавшихся однокурсниц. Ну да ладно.

Речь восстанавливалась, но нахлынувшие мысли все равно опережали слова. Меня посетила идея о том, что эта штука – DXM, хотим мы того или нет, несет в себе еще и глубокую мифоборческую, антидогматическую функцию. Ведь в иудейско-христианской традиции первоначально Слово, а все остальное – лишь производные от него. Вместе с тем пережитый только что опыт показал, как легко разрушаются слова. Декстрометорфан позволил уничтожить мир, привязанный к Словам, посредством разрушения самих слов, их структуры. Он открыл нам те формы сознания, которые невозможно постичь в привычном мире победившей на Западе и частично на Востоке иудейской или христианской модели. Противокашлевый сироп (безотносительно своего названия, ибо оно – просто набор звуков) как бы намекнул нам, что первоначально было не Слово, а вечный Хаос, совершенно произвольно породивший слова, и не Бог как воплощение Слова, а DXM как воплощение первичного Хаоса. Получалось, что сироп и был земной ипостасью божества. Я поспешил поделиться этой идеей с Доктором.

– Отчего нет? – пожал плечами тот. – Наверняка все так и было.

Мимо прошелестел мокрый троллейбус.

– Пошли в «Борей», – предложил я.

– Пошли. А то дождь надоел.

Мы вышли на Литейный и, пройдя пару кварталов, спустились в знакомый подвальчик. В нем располагалась художественная галерея «Борей». От всех остальных подобных мест ее отличало отсутствие лишнего пафоса и низкий потолок в коридорчике между залами, об который легко можно было разбить голову. Что мы едва и не сделали. Но не сделали.

В галерее была выставка работ умственно отсталых детей из Петергофского интерната. Плюс выставка фотографий самих «художников».

Меня поразил мальчик, живущий в деревянной клетке – он страдал аутоагрессивным аутизмом. Хотя кто знает – страдал ли. Аутоагрессивный аутизм – это безразличие к миру с сопутствующей тягой к нанесению вреда самому себе. Взгляните в зеркало – а кто тогда мы? Сходство очевидное.

Рисунки на стенах напоминали те, что мне самому рисовало собственное сознание. Человечки, в беспорядке раскиданные по листу. Сжимающие палки, склонившиеся друг над другом, друг от друга убегающие. Я вспомнил Невский. То же самое.

– Круто! – сказал Доктор.

– Согласен, – я остановился и присел на корточки, чтобы завязать развязавшийся шнурок, – не зря пришли.

– Не зря…

– Фронт духовной пустоты, – ковырнул я из головы первое попавшееся словосочетание, поднимаясь на ноги.

– Ага… фронт… только пустота там, – Доктор махнул рукой в сторону выхода, – на улице.

– Я тебе про то и говорю.

– Я понял.

Мы прошли оставшиеся залы и двинули прочь. Дождь так и не прекратился. Теперь он лениво бомбардировал проспект, давая понять, что заканчиваться и не собирается.

Снова Невский, потом Площадь Восстания. Мы взяли пива. У Московского вокзала зацепились языками с двумя дембелями. Что-то говорили, я уж не помню что.

– Где служил? – спросил я одного из них.

– Да здесь, под Питером…

– А я в Карелии, – протянул второй, – вот земляка встретил…

Я поведал парням свои мысли, но они отреагировали вяло. Их волновали другие проблемы. Дома ждали родители, девушки. И неустроенность провинциальной жизни. Возможно, безработица. Прокаженное будущее, созданное героическим прошлым.

Потом мы расстались с дембелями и бесцельно брели по Невскому в сторону Александро-Невской лавры. Сквозь какую-то меркнущую и внезапно взрывающуюся яростными вспышками пустоту.

Доктор предложил взять еще сиропа. Я снова легко согласился. Приходить в сознание не входило в мои планы.

Два квартала – и вы в аптеке. Мы взяли еще по бутылочке (название не разглашается, дабы будущие поколения его не узнали и, ютясь в прокаженном мире, думали о том, что ответственность за свое будущее, за будущее своих детей, они несут уже сейчас, в настоящем). Выпили, стоя под аркой одного из домов. Неприятный сладковатый привкус во рту.

И новые вибрации реальности, проносящиеся по нейронам со скоростью света. Слава богу, речевой диссоциации больше не было. Только все вокруг казалось пульсирующим и живым.

– Забавная штука.

– Я же говорил, – Доктор достал сигарету.

– И набирающая популярность…

– Мои слова.

Я тоже закурил.

– Нет, это слова твоего внутреннего Бога.

– У меня внутри никого не живет.

– А на небе?

– Это другое дело…

– Нет, то, что внутри – то и снаружи. Это дуализм реальности.

– Тогда дуализм реальности – это консервы «Анкл Бенс», сделанные из негра, потому что его рожа на этикетке, – Доктор скептически прищурился. Еще один привет из детства.

– Это единство негра и содержимого. Не бери в голову.

– А я и не беру. Пошли еще пива возьмем.

Пиво пили под той же аркой. Проспект был размазан серой кистью дождя. Из водосточной трубы нам под ноги с шумом выкатывались пузырящиеся струи.

– Слушай, а с кем я общаюсь, если никого не существует? – спросил я Доктора.

– Не знаю, наверное, с самим собой…

– Но меня ведь тоже не существует.

– Я думаю, это сироп от кашля общается сам с собой. Он существует.

– Вот-вот. Я к тому и клоню. Получается, что ничего, кроме сиропа, не существует. И сироп общается сам с собой. И сам для себя проецирует реальность. Ту реальность, которую хочет видеть.

– Я хочу видеть солнце, – Доктор вздохнул, глядя на воду, льющуюся из водосточной трубы.

– Вряд ли получится… сироп хочет дождя.

– Эх… – Доктор сделал судорожный глоток, я синхронно приложил бутылку к губам.

– Тебе какое пиво больше нравится – в бутылке или в банке? – спросил я.

– Какая разница?

– Мне вот в бутылке больше нравится… точнее, не мне, а, как мы определили, сиропу…

– Сиропу все равно.

– И, тем не менее, он продается в бутылочках.

– Это какой-то тотальный заговор.

– Весь окружающий мир – какой-то тотальный заговор.

– Твоя правда.

Мы допили пиво и пошли назад, на Площадь Восстания. Там сели в метро. Метро проглотило нас, словно огромное кровожадное облако, высасывающее чужие мозги. У Доктора зазвонил мобильный телефон.

Пока Доктор разговаривал, я смотрел на людей, поднимающихся на эскалаторе. Они напоминали лемуров. Но не земных, скорее лунных. Лунные лемуры. Да, так и есть.

Доктор закончил говорить по телефону и сообщил мне, что знакомые девушки предложили встретиться на Сенной. Он уже согласился, и мы едем туда.

– На Сенную – так на Сенную, – я не стал спорить, – тебе не кажется, что все люди в метро похожи на лунных лемуров?

– На кого?

– На лемуров, – я перешагнул металлическую пасть, прожевывающую ленту эскалатора внизу, – только на лунных.

– Ну не знаю…

– Возможно, они уже давно захватили нашу планету и теперь строят здесь свою цивилизацию. Представляешь, цивилизация лунных лемуров…

– Представляю. А мы тогда кто?

– А мы – сироп от кашля, – внезапно я засмеялся. Засмеялся и Доктор.

– Они, – он тыкал в прохожих, смеясь, – лунные лемуры, а мы – сироп от кашля. Ну, ты сказанул!..

– Это не я…

– А кто?

– Ты знаешь…

Доктор внезапно замолчал, и его лицо сделалось серьезным.

– Возможно, ты и прав. Тогда нам нужно помалкивать, что мы все про них знаем. Про лунных лемуров, я имею в виду.

– Я про то же.

Мы вышли на перрон, и тут же подошла электричка. Метро внутри было каким-то желтым. Как Луна. Луна, на которой живут лемуры. Мы сели в вагон.

Я чувствовал их. Лемуров, затаившихся под одеждой этих людей, наполняющих вагон. Их дыхание. Дыхание лемуров. Слезы лемуров. Стоны лемуров. Радость лемуров…

Мы вышли на Сенной. Взяли еще по пиву. Стояли под навесом ларька с шавермой и обсуждали лунных лемуров, ожидая девушек. Пиво было вкусным или так казалось. Пиво для лунных лемуров.

Девушки подошли минут через десять. Мы пошли прогуляться. Дождь по-прежнему лил, но не пугал ни их, ни нас.

– Что вы думаете об объективной реальности? – спросил я девушек.

– Вам никогда не казалось, что вы – сироп от кашля? – вторил Доктор.

– Вы что пьяные? Или обдолбанные? – девушки смотрели на нас.

– Нет, мы просто лунные лемуры.

Дальше шли молча. Взяли пива, себе и девушкам. Выпили по бутылке и дошли до Гостиного Двора. Всю дорогу я наблюдал за окружающей действительностью. Кругом кишели лемуры. Лемуры выходили из подъездов, лемуры садились в автомобили, лемуры жались к стенам домов, отпрыгивая от брызг, лемуры читали газеты, курили сигареты, покупали коньяк.

– Поехали ко мне домой, в конце-то концов, – предложил Доктор на Гостинке.

– Поехали, – согласились девушки, – а то этот дождь… надоел уже.

Только тут я понял, что насквозь мокрый. Или это был пот? Или секрет, выделяемый кожей лемура? Трудно сказать.

Мы снова ехали в метро. И снова я видел их, лунных лемуров. И желтые волны, исходящие от них. Желтые ауры были дыханием их сознания – я так решил.

Доктор молчал – возможно, он думал о том же самом. Но чтобы не смущать девушек мы негласно решили не говорить больше на эту тему.

Когда мы вышли из метро, уже стемнело. Дождь заметно сбавил обороты, и теперь слабо накрапывал. Желтый свет фонарей плавал в лужах.

По дороге домой Доктор заскочил к знакомому барыге и таки выцыганил у него пакет травы. Это было хорошим знаком. Пора было бежать от лунных лемуров.

Перед домом Доктора мы зашли в магазин и взяли очередное пиво – не помню, какое уже за сегодня. Да и какая разница? Ведь нас не существует. И никогда не существовало. Все это бред воспаленного сознания, перемешавшиеся пласты кошмара, который видит неведомый создатель, всадив пару бутылочек сиропа от кашля.

Дома у Доктора покурили травы. Потом пили пиво и смотрели телевизор. По телевизору показывали какие-то глупости, чересчур искусственно выдавая их за серьезные вещи. Мне было смешно. Я поделился своими размышлениями с остальными. Остальные со мной согласились. Даже девушки.

Потом мы еще покурили, и девушки собрались домой. Мы не пошли их провожать. На улице ждали кровожадные лунные лемуры. Думаю, девушки не обиделись.

– Надо бы это добить, – сказал Доктор, показывая на остатки травы, крупицами рассыпанной по обрывку газеты, в который были завернуты, когда девушки ушли.

– Давай.

Мы покурили в последний раз, затем вышли на балкон – снова покурить, но уже сигареты.

– Как-то это странно… – сказал я.

– Что именно? – спросил Доктор.

– Да все. Этот мир, наше детство, наше прошлое, настоящее и будущее, эти девушки… эти люди, в конце концов…

– Да уж. Не бери в голову. Ведь этого всего все равно не существует. – Доктор бросил окурок за ограждение балкона. – Кстати, у меня есть диск с концертом «Металлики» – может, посмотрим? Хороший концерт…

– А почему бы и нет? Вот «Металлика», я уверен, существует.

Доктор подумал, потом вздохнул и сказал:

– «Металлика» – однозначно!

Мы вернулись в квартиру. Доктор закрыл дверь на балкон и принялся искать диск. Там, за дверью, остался балкон, улица, октябрьская ночь… И лунные лемуры…

Хотя, может, лунные лемуры были как раз таки здесь…

***

Любовь – странная штука. Дела, вроде, сердечные, но почему-то больше всего страдает печень.

Светлая жизнь

«Когда любишь, не хочешь пить другой воды, кроме той, которую находишь в любимом источнике. Верность в таком случае – вещь естественная».

Стендаль

Запой – это логическая цепочка причинно-следственных связей. Сначала пьешь, чтобы расслабиться и повеселиться. Через несколько дней начинаешь пить уже потому, что не видишь иного способа существования; а заканчиваешь тем, что пьешь, дабы убежать из враждебного тебе мира, в котором ты сам же себя ненавидишь.

Вариантов, как видите, немного. Из тяжелой алкогольной абстиненции, к которой неотвратимо приводит запой, хорошо выводит амфетамин. Совокупный удар по печени, наносимый этими двумя субстанциями, как ни странно результативно сказывается на состоянии рассудка.

Уходит страх. И ненависть. Проблема в том, что с амфетамина принято сниматься как раз алкоголем, а тут волей неволей возникает соблазн попасть в порочный круг. И тогда вам светит такая светлая жизнь, какой и врагу не пожелаешь.

В то утро я как раз об этом и рассуждал. Грамм употребленного порошка, отлакированный бутылкой водки и бессонной ночью, наводил на грустные мысли. Возможно, диалектическое действие двух веществ в рассветной дымке нарождающегося дня вскрывало безрадостную диалектику жизни, не приводящую ни к каким оптимистическим выводам. Мне не хватало женщины.

Моя девушка уехала на летнюю практику в Белгородскую область. Я остался наедине со смутными мыслями и туманной путаницей бытия.

Возможно, именно эта смутность породила решение, разумность которого в любом другом состоянии была бы поставлена под сомнение. Но растворенные в организме яды в совокупности с ядом отравленной одиночеством реальности не оставили разуму никаких шансов. К тому же Панк, в компании которого была проведена эта сумбурная ночь, да и вся предыдущая неделя беспробудного пьянства, на редкость легко поддержал меня. Надо ехать.

Куда, зачем, а главное – как, все эти вопросы уходили на второй план. Была навязчивая идея, и избавиться от нее не представлялось возможным.

Проблема заключалась лишь в том, что не было денег. Вообще.

Деньги дают нам возможности – старое расхожее утверждение крутилось в голове. Я думал об этом до появления болезненных ощущений. Возможности… В общем-то у всех нас они одинаковые, просто кто-то умудряется просрать их сразу, а кто-то оттягивает этот момент.

Ладно, черт с ними, с деньгами. Решение уже созрело, и отступать было некуда. Здесь меня ждала только абстиненция и медленно наползающее сумасшествие. Там – бескрайность русских равнин и мечты. И любовь. Возможно…

Кое-как оторвав свое тело от кровати, я принялся пытаться соображать. Голова работала с трудом. Мысли внутри нее шевелились, скрипя, словно части старой куклы на шарнирах.

Тогда я начал действовать. С третьего звонка удалось договориться о бессрочном займе. Сумма была смешная, но в моих карманах гулял ветер, так что радоваться приходилось и ей. И потом легкомысленность, с которой было принято решение о поездке, овладела всем мной и запрещала хоть сколько-нибудь думать о будущем. Пошло это будущее… Меня ждала невыносимая легкость бытия в настоящем.

Денег ненадолго хватит. За это время мы должны совершить лихой бросок сквозь пространство и время. А там – будь что будет. Я кое-как втолковал это Панку. Панк согласился и провалился в сон. Я решил принять душ.

Стоя под струями теплой воды, я чувствовал, как оживаю. Ко мне возвращались забранные запоем силы, а вместе с ними и уверенность в совершаемом поступке. Надо ехать. Здесь ловить нечего.

Электричками доберемся до Москвы. Оттуда – до Тулы. За Тулой – Орел, следом Курск, а там уже и до Белгорода рукой подать. Будем выходить на трассы и голосовать. Шофера у нас в стране попутчиков любят. В общем, через три дня будем на месте…

Выходило красиво. Я улыбнулся своему отражению в зеркале. Про себя отметил, насколько оно, это отражение, потрепано. Все ерунда. Есть лишь мы здесь и сейчас. Решения сами находят наши буйные головы. Пусть колеблются слабые. А мы будем действовать. Да, будем!

Я вышел из душа. Еще раз прикинул в голове нарисованный моим воображением план. Еще раз взвесил все за и против. Откинул все против. Остались только за. Мы поедем. Так надо.

Я разбудил Панка и велел ему собираться. Панк почесал затылок и собираться не стал. Сказал, что уже и так собран. Дело его. Я покидал все, что подвернулось под руку, в сумку.

Зубная щетка, бритвенный станок, книги. И губная гармоника. Пригодится. Будем играть и зарабатывать деньги. Окинул взглядом комнату. Особо взять было нечего. Ладно, согласно мировоззрению Снусмумрика ничего и не нужно нормальному человеку в пути-дороге.

Панк чувствовал себя неважно. Это было заметно. Мне тоже было не очень хорошо, но маниакальное желание уехать не позволяло организму расслабиться.

– Помолимся богу, дабы помог нищим странникам в нелегком пути? – криво усмехнулся я.

Панк сделал кислую мину.

Надеяться было не на кого. Да уж. У нас с богом одинаковое отношение к вере: я не верю в него, он не верит в меня. Значит, остается случай. На него одного, собственно, и уповая, мы выдвинулись. Панк все-таки прихватил свой видавший виды рюкзак. Я еле сдержал скептическую улыбку.

С Панком мы были знакомы недели две – и все две недели провели в критическом для сознания и организма запое. Познакомились на пьянке у общих знакомых. Сошлись на том, что Панк когда-то жил в моем родном городе. Хотя где только он не жил. Типичный номад. Ну да ладно.

И вот теперь этот человек сопровождал меня в нелегком и неблизком пути. Что ж попутчиков не выбирают, а вдвоем все ж веселее. Доверившись воле судьбы, мы отправлялись в алконаркотический трип.

Стрельнули сигарет и двинули в сторону Московского вокзала. Хаос в голове достиг своей предельной концентрации, я пытался сосредоточиться. Доехать до Москвы – проблем не будет. Но дальше – глушь. Там могут и убить бесприютных скитальцев. Почему-то так мне казалось. Хотя я крепился.

По пути пересекся с бывшим однокурсником, который и занял денег. Однокурсник спешил, поэтому обстоятельно поговорить не получилось. Да я и не хотел, было как-то неловко: занимая деньги, я не собирался их отдавать. По крайней мере, в ближайшем обозримом будущем.

Доползли до вокзала. Куча ментов, бомжей, ожидающих поезда пассажиров. Короче, обычная вокзальная нежить.

На привокзальной площади проходила рекламная акция. Мы с Панком сунулись туда – и не прогадали. Известная пивоваренная компания предлагала продегустировать свой новый продукт. Срочно вписались в хитрую схему алкогольных магнатов. Получили по бутылке пива. Хорошо.

Посмотрели расписание. До ближайшей электрички оставалось еще полтора часа. Поискали тихий уголок со скамейкой и устроились пить пиво. Новый продукт известной пивоваренной компании оказался говно говном. Но на халяву и уксус… дальше сами знаете.

– Надо бы в электричку пивка взять, – издалека начал Панк.

– Возьмем, – я швырнул пустую бутылку в лужу грязи.

Откуда-то из лохмотьев туч показалось неумытое солнце. Его лучи вяло скользнули по улице, зацепив и нас с Панком. После пива стало как-то легко. Поэтому решили повторить.

Пиво, растекаясь по пищеводу, вселяло надежду. Тому, чьи ожидания минимальны, в общем-то, не страшно будущее, каким бы оно, это будущее, не оказалось. Возможно, для человека, у которого в кармане денег ровно на три дня – да и те, по сути, чужие – думать о будущем – преступление. Возможно, сама жизнь, готовя очередную подлянку, запрещает нам думать о будущем. Возможно… Но только когда ты только что выбрался из чудовищного запоя, все выглядит каким-то облегченным. Кажется, что самое страшное позади. Да так оно, наверное, и есть.

За пивом и рассуждениями незаметно пролетело время. Пора было выдвигаться на платформу к электричке. Путь к ней преграждали турникеты, но мы удачно обошли их через платформу для поездов дальнего следования. Пересекли пути и выбрались к замершему электропоезду. Малая Вишера. Наш.

Сели в электричку и продолжили пить пиво – благо его рассудительно взяли с запасом.

Вагон заполняли какие-то люди: дачники с лопатами, граблями, еще каким-то барахлом, серые с осунувшимися лицами работяги, прочие неизвестного происхождения личности. Классовое ассорти.

– Ну, давай, чтобы наше путешествие было легким, – я стукнул бутылку Панка своей.

– Ага, – поддержал мой тост Панк.

Зашипели пневматические двери и электричка тронулась. Наш путь вглубь Родины начался. Позади оставалась болотная столица. Позади оставался двухнедельный запой, бессмысленность существования и болезненное одиночество. До свидания.

Где-то в районе Колпино пошли контролеры, и нам пришлось удирать. Перебежав пару вагонов по платформе, мы водрузили свои тела обратно на скамейки в вагоне. Я достал еще пива.

Мимо мелькали небольшие рабочие поселки, неслись кривые столбы, какие-то разбитые ограды.

Я давно заметил, что в России все так или иначе искривленное или сломанное – будь то фонарь или покосившаяся крестьянская хибара, да даже луковка церкви, в конце концов, – видимо, в силу каких-то особенностей мышления мы не можем воспринимать традиционные геометрические объекты: кубы, параллелепипеды, а только многообразие многомерных кривых вроде ленты Мебиуса.

Допили пиво. Я достал книгу, Панк задремал. В окне плыли облака, серебристые вены рек. Вскоре уже плыли буквы у меня в глазах – сказалась бессонная ночь. Я отложил книгу и тоже погрузился в чуткий сон.

Свистели мимо встречные поезда, голос с эффектом реверберации произносил названия станций, все это заползало в сознание и оседало вечерним туманом с заливных лугов. Сновали по вагону продавцы мороженного и прочей ерунды за одну российскую десяточку.

Незаметно пролетели три часа дороги. Контролеров больше не было. Вагон по мере нашего отдаления от Питера опустел. Осталось человек семь – не больше. Электричка, подползала к Малой Вишере – первой промежуточной точке на карте нашего путешествия.

Наконец, скрипнув тормозами, она остановилась. Мы выползли на платформу. Мимо нас прошествовали вялые дачники с лопатами.

На платформе сидела кучка каких-то гопников, встречи с которыми нужно было постараться избежать.

– Интересно, как там твоя девушка сейчас? – ни с того ни с сего спросил Панк.

– Если я с кем-то сплю, то это вовсе не значит, что перед вами моя девушка – я с равным успехом могу спать и с чужой девушкой, – попытался отшутиться я, но мысль о ней кольнула сердце. – Пойдем лучше расписание посмотрим, когда до Бологого электричка идет.

Панк только усмехнулся в ответ, и мы пошли. Миновали стаю местной гопоты. Те вяло проводили нас взглядами, видимо, мы не представляли для них ровно никакого интереса. Что ж так и лучше.

Электричка до Бологого ожидалась только в четыре утра. То есть нам предстояло провести ночь здесь. Неутешительно, когда ты только начинаешь путь. Когда ты только начинаешь путь, хочется мчаться вперед, не останавливаясь, всей душой ты желаешь, чтобы перед тобой не возникло никаких преград. На деле же обычно происходит наоборот.

Прошлись вокруг станции. Народу – никого. Возле здания вокзала небольшая площадка с фонтаном и громкоговорителем. Из громкоговорителя лилась спокойная музыка. На фоне покосившихся лачуг, выглядывавших из-за густых зарослей кустарника вокруг станции, этот фонтан с музыкой выглядели, по меньшей мере, неуместно. И в то же время было в этом что-то загадочное, наводящее на мысль о непредсказуемой русской душе.

Мы с Панком посидели у фонтана и покурили. Мимо проползли две вялые старухи. Судя по их угрюмому виду – местные. Крепкие бабки, это они когда-то фрица вилами гнали так, что у того пятки сверкали да штаны от страха свисали.

– Чего-то жрать хочется, – тихо констатировал Панк.