Читать книгу "Наркопьянь"

– Давно я так не убивался, – пробормотал Псих.

– Давайте-ка сваливать отсюда по-быстрому, – ответил на его реплику я, – а то что-то окружающая обстановка меня после всего этого малость накаляет.

– Каторга, – Псих зашагал к остановке автобуса. Мы с Ботаником следом.

Доехали до Площади Восстания. Всю дорогу я ощущал, как разрушается мое тело, – словно какая-та страшная сила рвала его изнутри. Это было невыносимо.

– Я бы чего-нибудь поел, – сказал первым делом Псих, когда мы вышли из автобуса.

– Угу, – Ботаник засопел носом, будто уже хлебал суп, запивая его холодным пивом.

Деньги – безусловно, самое противоречивое изобретение человечества. Никогда не знаешь, что с ними делать: купить на них что-то или вложить их во что-то или же просто дать их взаймы какой-нибудь неблагодарной скотине, которая потом будет скрываться от тебя, а при встрече отшивать словами типа, извини, чувак, у меня зарплата только на следующей неделе и тому подобное. Поэтому я предпочитаю поступать с деньгами единственным известным мне разумным способом: пропивать их. А если нет своих денег, нужно пропивать чужие.

Но пропить не получилось ни свои, ни чужие. Денег на выпивку попросту не хватило. В кафе, в которое нас привел Псих, уверяя, что дешевле, чем там, просто не бывает, мы взяли себе по жидкому супчику, в котором плавало что-то непонятное и неприятное, и по овощному салату, плюс купили сигарет. Осталось рублей двадцать. Вот и вся наша выручка за сегодня. Зато впервые за три дня в моем желудке приятно забулькала пища.

Когда мы вновь очутились на улице, солнце садилось за дома. Жестокое летнее солнце, заставлявшее наши тела трепетать. В воздухе разлилась вечерняя прохлада. Чувствовалось приближение ночи. Денег не было – и черт с ними. Похмелье отпустило, но в мышцах нарождалась саднящая боль усталости.

– Славно поработали, – после еды Псих ощутимо повеселел.

– Может, завтра еще съездим? – я искоса посмотрел на него.

– Да иди ты знаешь куда!

Я не стал уточнять, куда именно. Хватило с меня сегодняшней работы. По самое не хочу.

Мы побрели по проспекту. Все молчали. Я посмотрел на сосредоточенные лица Ботаника и Психа. Не знаю, может, я ошибаюсь, но что-то в них было такое. Возвышенное что ли. Словно мы втроем сегодня сбежали из ада, и теперь нас ждали райские кущи.

Мы просто шли, пиная попадавшиеся под ноги камешки. А город шептал нам вслед сонным голосом; красный диск солнца, сверкнув напоследок, лез в проем чьего-то чердака.

***

Одна девушка сказала мне, что ей нравится мой член. Я ответил, что не надо льстить, я все равно его ей не подарю. Ни при каких раскладах.

И вечно длится ночь

«Люди безумны, и это столь общее правило, что не быть безумцем было бы тоже своего рода безумием»

Блез Паскаль

Жизнь может быть донельзя скучным повествованием или же, наоборот, захватывающим дух приключением – тут уж кому как повезет. Вот только когда приключения находят твою задницу с завидным постоянством, опустошая при этом карманы и вызывая некоторые проблемы со здоровьем да неизбывную тягучую рефлексию, – невольно начинаешь задумываться о том, а нужно ли тебе такое везение? И так ли уж плохо в таком случае скучное повествование с тобой в качестве пыльного реквизита?..

Августовский вечер медленно надвигался на город, неся долгожданную прохладу. И долгожданную зарплату – надеялся Ботаник. И еще окончание рабочего дня.

Он скреб ржавым шпателем стену, пока Псих в нескольких метрах от него возился с пульверизатором, пытаясь нанести на штукатурку ровный слой краски. Получалось у него, мягко говоря, не очень. Возможно, всему виной было его нескончаемое похмелье, к вечеру только усиливавшееся, а, может, они с Ботаником вообще не были созданы для этой работы.

Ботаник посмотрел на свои расцарапанные, испачканные краской и пылью от штукатурки руки. Говорят, труд облагораживает человека. Так вот его он, кажется, наоборот решил унизить и размашистым пинком под зад спустить с лестницы эволюции, как минимум, до уровня высших приматов. Или даже ниже. Ботаник вяло улыбнулся своим грустным мыслям.

Неделю назад они устроились на эту халтуру по наводке Психа. После вагонов с замороженной говядиной из Уругвая или Парагвая (впрочем, какая разница?) эта работенка казалась довольно-таки непыльной. Хотя чего-чего, а пыли-то на ней как раз хватало.

Всю неделю Ботаник с Психом проторчали на шатких строительных лесах, скребя облупившуюся краску со старых фасадов и нанося свежую в компании добродушных золотозубых узбеков.

Узбеки напоминали муравьев – с таким же упорством они сновали друг за другом по лесам, перетаскивая ведра с краской, мешки с цементом и ручной инструмент. Если кто и был создан для этой работы, то вот эти узбеки, Ботаник был уверен.

– Как успехи? – отвлекся Псих от своего пульверизатора.

– Да никак. Скорее бы уже конец, – вяло пробормотал Ботаник, опуская грязный шпатель. Потом добавил, – конец всего: жизни, планеты, Вселенной…

– Ну, ты не раскисай! – усмешка Психа на перепачканном краской лице напомнила гримасу африканского заклинателя дождя во время магического ритуала. – Прорвемся!

– Ага, – Ботаник покачал головой. – Как ты думаешь, какой во всем этом толк?

– В чем?

– В нашей с тобой работе. Соскребаем эту краску гребаную, взамен наносим точно такую же, заранее зная, что через пару месяцев она облезет так же, как и ее предшественница… Дурацкое занятие!..

– Облезет – и черт с ней. Не мы первые такие, не мы последние. Главное, что сегодня – получка!

– Хоть что-то душу греет. Значит, мы работаем только ради денег?

Псих поскреб пальцем кончик носа с засохшим на нем пятнышком краски.

– Не знаю, как другие, а я – исключительно ради них. За идею пусть вон узбеки трудятся!..

– Грустно все это…

Их спонтанный диалог прервал Юсуф – молодой щуплый узбек, больше похожий на школьника, который, впрочем, уже мог похвастать несколькими блестящими на солнце зубными протезами, нисколько не уступая в этом своим старшим товарищам.

– Эй, мужики! Кончай работать, Саид деньги привез!..

Саид – мрачный бригадир, в котором гремучей смесью перемешалась кровь Востока и Запада – на стройке выполнял функцию связующего звена между трудом в своем чистом незамутненном виде и деньгами, которыми этот труд оценивался. Как и любое связующее звено, не желающее быть вещью сугубо утилитарной, он старался подойти к делу творчески: самостоятельно рассчитывая пропорцию, которой измерялось трудовое участие каждого и полагавшаяся за это участие оплата. Узбеки старались с Саидом дружить.

Ботаник с Психом к работодателю относились с меньшим пиететом, но, тем не менее, прекрасно осознавая свою от него финансовую зависимость, старались работать так, чтобы нареканий со стороны бригадира не было. Даже Псих, любящий пороптать по поводу прав рабочего класса, больше времени проводил с пульверизатором, нежели за разговорами о судьбе угнетателей и угнетенных.

Саид сидел на перевернутой бочке из-под побелки и с видом Самого-Главного-Бухгалтера-Самой-Главной-Конторы-Страны аккуратно извлекал купюры из тряпичной поясной сумки, отсчитывая их темными кривыми пальцами с желтыми навершиями обкусанных ногтей. По очереди работяги подходили к нему за причитающейся им долей.

Псих с Ботаником, как устроившиеся на работу позже остальных, подошли к бочке в самом конце, когда коллеги-узбеки уже сверкали своими золотыми улыбками в стороне, рассовывая заветные купюры по карманам.

Саид посмотрел на них с кривой ухмылкой и отслюнявил по несколько купюр на каждого. Немного, но за одну неделю работы Ботаник с Психом на большее и не рассчитывали. Тем более, это немного в данном случае выглядело однозначно лучше, чем ничего.

– Половину можно смело пропить, – улыбнулся Псих, когда они отошли от импровизированной кассы.

– А половину проесть…

– Ну, это уже как получится. Пиво – жидкий хлеб, водка – жидкое мясо…

– Лучше, конечно же, делать бутерброды.

– Ага!

Ботаник вздохнул. Зарплаты он дождался, окончания рабочего дня – тоже. Казалось бы – живи дальше и радуйся.

Но он уже знал, что будет дальше и чем все это закончится.

– Мир дает нам огромные возможности, и он же их у нас забирает, – заключил Псих и словно желая подтвердить свои слова наглядным примером, сделал глоток из бутылки с пивом.

Они сидели на набережной Мойки – на гранитных ступенях у самой воды и, следуя намеченному ранее плану – половину денег пропить, половину проесть – поглощали пиво вприкуску с лежалыми и оттого немного сухими кренделями, приобретенными в гастрономе неподалеку. Усталое летнее солнце посылало им из-за домов свои медленно меркнущие лучи.

– Ага, – согласился Ботаник с приятелем, но при этом ему стало грустно. Возможности, которые судьба, играясь, может швырнуть тебе в лицо, а потом вдруг вероломно забрать – это иллюзии, подумал он. И из этих иллюзий сложена человеческая жизнь.

Словно чьи-то марионетки танцуем мы на нитях в кромешной темноте, ожидая, когда невидимому хозяину надоест эта игра, и он преспокойно забросит нас в пыльный чулан.

Мимо них проплыл прогулочный теплоходик с закутанными в пледы туристами на борту – к вечеру у воды становилось прохладно. Ботаник с Психом приветственно помахали им руками, туристы поприветствовали их в ответ.

– Думаешь, – спросил Ботаник у Психа, – эти узбеки со стройки в жизни имеют те же возможности, что и мы?

Псих убрал бутылочное горлышко ото рта, громко икнул.

– Ну, судя по тому, сколько им заплатил Саид, – сегодня у этих ребят возможностей, пожалуй, даже побольше нашего.

– То есть мы с тобой жертвы дискриминации?

– Однозначно! – Псих швырнул свою бутылку в реку, с плеском она исчезла в мутно-зеленых глубинах реки.

Муравьи-узбеки с золотыми зубами. Упущенные возможности. Возможности, которых никогда не было и не будет. Ботаник усмехнулся. Половину пропить, половину проесть!.. И никак иначе.

Когда кончилось пиво, они снова сходили в магазин – и взяли водки. К водке – булку белого хлеба и кусок докторской колбасы. Все в соответствии с планом. Опять уселись на тех же ступенях, ведущих к реке.

Псих откупорил бутылку и разлил по пластиковым стаканчикам, приобретенным вместе с водкой.

– Знаешь, почему алкаш называется алкашом? – спросил он.

– Нет. И почему же?

– Есть подозрение, что алкаш – это производное от английского «all cash», то есть все наличные деньги. В смысле алкаш всегда идет до конца и пропивает все имеющиеся в его распоряжении средства.

– Веселенькие дела…

– Ага.

– Тогда за возможности? – предложил Ботаник тост.

– Ага. За те, которых у нас не было и никогда не будет. И за те, что будут, да мы сами их просрем…

– Воистину.

Стукнулись легкими прозрачными стаканчиками, выпили. Ботаник поморщился. Водка была так себе. Равно как и деньги, на которые она приобреталась. Дурацкая работа – дурацкие возможности, которые эта работа дает, как-то так. Интересно, как своей зарплатой распорядились узбеки?

Вновь мимо поплыл теплоход с несколькими туристами на борту. Проводили его долгими задумчивыми взглядами. Теплоходы в этом городе плавают кругами.

– Ты кем хочешь стать? – спросил Ботаник Психа.

– Кем-кем… Ученым!

– Ну, это понятно. Это и я хочу. А вообще?

Псих сплюнул, его слюна растеклась белой пеной по поверхности речной воды.

– А вообще, не знаю. Может, рыбой. Или птицей. Чтоб жить в согласии с природой и собой.

– Забавно. Я иногда думаю так же.

– Еще как вариант – можно было бы жителем другой планеты родиться. Из какой-нибудь другой галактики. И желательно малонаселенной.

– И пить космическую водку…

– Запивая космическим пивом, ну да.

Снова выпили. Через некоторое время очередной теплоход мимоходом скользнул по темной глади воды. Все по кругу.

Медленно надвигалась ночь. Блеснул последний луч на куполах храма на той стороне реки. Псих задумчиво посмотрел вдаль.

– Да, лучше птицей. Но только не человеком. Все, к чему ни прикасается человек, превращается в дерьмо. Самое натуральное. Вот даже идеи Христа умудрились извратить на свой лад так, что от них ничего толком и не осталось. Запихать во все эти раззолоченные храмы, в поповские лимузины, во всю эту кричащую чушь и безвкусицу.

– Ну, они же, вроде, еще о добре иногда пытаются говорить, о святости типа…

– Ага. Только дерьмо и есть дерьмо. Вот к чему все сводится. Как ты думаешь, что бы сказал Иисус, если бы во время Нагорной проповеди ты уселся срать на склоне холма?

– Как-то я об этом не думал…

– Он бы почесал бороду и воскликнул: «Вот дерьмо!» И был бы прав.

Они засмеялись. Громче всех над своей шуткой хохотал сам Псих.

Водка сделала свое дело. Ботаник сам не заметил, как захмелел. Да и Псих тоже. Понеслась обычная пьяная карусель безумия.

Они плясали, обнявшись, на гранитных ступеньках, кидались остатками колбасы в проплывающих мимо туристов, горланили какие-то песни. Безумие и хаос спустились вместе с ночью и, кажется, Ботаник с Психом невольно стали их адептами и темными ангелами.

Мелькали мимо улицы и дома, силуэты редких прохожих: они куда-то шли, непонятно зачем. Псих стрелял сигареты у встречавшихся им людей. Псих хохотал так, что от его смеха содрогалась ночь.

Потом Псих внезапно сорвался с места и лавиной алкогольного сумасшествия обрушился на подвернувшийся круглосуточный магазин. Перепрыгнул через прилавок и начал тискать потерявшую дар речи продавщицу, затем влетел в подсобку и загрохотал там какими-то ящиками.

Все это пронеслось перед глазами Ботаника кадрами абсурдистского кино, калейдоскопом воплощенного хаоса. Немного иначе он представлял себе развязку сегодняшнего вечера. Впрочем, все как всегда.

Ясное дело, что откуда-то в этот кавардак вторглись менты. Кто-то должен был упорядочить разверзшийся хаос, и стражи порядка в кои-то веки оправдали свое именование – приехали порушенный порядок восстанавливать.

Психа посадили в милицейскую машину, а Ботаника, предупредив (как будто он не знал) о недопустимости подобного поведения, оставили на улице одного – переваривать только что увиденное и услышанное. Освещая сгустившиеся сумерки синими всполохами мигалок, милицейская машина, с заключенным в ней сгустком безумия в лице Психа, отчалила в ночь.

Оказавшись в гордом одиночестве, Ботаник постоял некоторое время возле злополучного магазина, обдумывая свои дальнейшие действия. Никаких дельных мыслей в итоге его не посетило, и он просто пошел в ночь, навстречу ночи. Ехать домой было уже слишком поздно: метро если еще не закрылось, то уж точно должно было закрыться с минуты на минуту.

Пройдя квартала два, он вышел на пешеходную аллею, вдоль которой тянулись ряды белых скамеек с приставленными к ним стражами в виде массивных каменных урн. Аллея была практически безлюдна.

На одной из скамеек он решил обосноваться. Видимо, тут и придется заночевать, заключил Ботаник, потому как другого выхода ему не виделось.

Он растянулся на крашеных досках и принялся смотреть в небо, на котором проступали сквозь темно-синюю пелену белые иголочки звезд. Что там Псих говорил про другие галактики? Чужие планеты чуждых людей.

Через некоторое время усталость и алкоголь сделали свое дело – он задремал. Сон оплел его тугим коконом, забрав все страхи и сомнения, все безумие хаотических дней. Пусть вечно длится ночь, подумал Ботаник напоследок.

Из сна его наглым образом вырвал Псих. Он стал и рыбой и птицей одновременно. Рыбоптицем – жителем той самой планеты, о которой спьяну грезил.

Псих навис над Ботаником жутким инопланетным мороком и потянул за собой в темную космическую бездну, разверзшуюся позади него и кишащую золотозубыми узбеками с бригадиром Саидом во главе.

Ботаник попытался отмахнуться от Психа и бездны, но тщетно. Бездна затягивала его, а Псих-Рыбоптиц корчил страшные гримасы и шептал какие-то заклинания.

В итоге Ботаник рухнул со скамейки и окончательно проснулся. Над ним навис Псих, самый настоящий и вроде даже в привычном своем обличии. Ни рыба, ни птица. Обычный человек. Ну, может, не совсем обычный. Псих, одним словом.

– Ты откуда здесь? – недоверчиво спросил Ботаник, поднимаясь на ноги.

– Долгая история. Пошли.

– Куда?

– Тут недалеко.

И Псих пошел прочь. Ботаник пожал плечами и нехотя поплелся за ним, стараясь согнать с себя сон. Интересно, как долго он дрых на скамейке? Впрочем, на улице по-прежнему была ночь.

Они прошли по аллее метров сто до того места, где она перпендикулярно упиралась в проезжую часть ночного проспекта. Сейчас проспект был практически пуст, неработающие светофоры мигали желтыми растерянными глазами.

Неподалеку у обочины стояла белая иномарка, кажется, Мерседес, хотя Ботаник в марках автомобилей, тем более иностранных, особо не разбирался. Из иномарки доносилась громкая танцевальная музыка.

Псих уверенно направился к машине. Ботаник последовал за ним, ожидая очередной нелицеприятной сцены и неминуемой развязки в обезьяннике ближайшего отделения милиции.

Каково же было его удивление, когда ничего такого не произошло. Псих открыл дверь и сел на место рядом с водителем, крикнув Ботанику, перед тем как снова захлопнуть дверь:

– Прыгай на заднее сиденье.

Ботаник подчинился. В машине наверняка было тепло, а на улице после сна на скамейке – зябко.

На месте водителя сидела довольно-таки симпатичная женщина, немного за тридцать. Хотя Ботаник мог и ошибиться с возрастом, прикидывая на глаз. Из колонок доносились пронзительные переливы трансовых секвенций, где-то позади звучно ухал сабвуфер.

Псих представил Ботанику женщину-водителя:

– Это Лена.

Лена кокетливо подмигнула ему в зеркальце заднего вида. Ботаник поспешил представиться сам.

– Очень приятно, – сказала Лена, потом посмотрела на Психа, – куда дальше?

– А!.. – махнул рукой Псих, – куда-нибудь…

Автомобиль, взвизгнув резиной шин, сорвался с места в таком же бодром ритме, что и музыка, от которой содрогался салон. Псих поспешил пояснить:

– Мы в ментовке познакомились.

Когда Психа привезли в отделение, Лена была уже там. Она поругалась со своим бывшим, в процессе ссоры пару раз заехала ему по физиономии, за что и была сдана в руки блюстителей закона. В этом плане их с Психом истории немного разнились.

В обители правопорядка Псих, естественно, с порога начал качать права. Лена делала, в принципе, то же самое. Правда, в отличие от Психа она хотя бы была трезва. Закономерно, что эту парочку сразу же постарались изолировать в самом дальнем и глухом помещении из имевшихся. И тут их истории внезапно находили общее начало.

Но даже из этого самого дальнего и глухого помещения они вдвоем умудрились достать окопавшихся в дежурке ментов до такой степени, что те посчитали наиболее разумным выходом избавиться от обоих раз и навсегда. Не за просто так, конечно, но некоторая сумма денег, выданная им Леной в качестве моральной компенсации, вкупе с возможностью продолжать дежурство в относительной тишине и спокойствии, сделали свое дело. Проводив эту парочку за порог, милиционеры, наверняка, не раз перекрестились.

Оказавшись на улице, Псих и Лена продолжили знакомство. Лена предложила Психу покатать его на своем авто. Псих, естественно, не отказался. Правда, сначала вспомнил об оставленном им Ботанике.

Поиски последнего, как мы видим, в конце концов, увенчались успехом, и вот теперь они все вместе мчали сквозь ночь неизвестно куда. Впрочем, это было не так уж и важно. Ночь сама по себе была неплохим маршрутом.

По просьбе Психа Лена притормозила возле круглосуточной алкогольной лавки. Памятуя о недавнем эксцессе в другом магазине, Ботаник вызвался сходить туда сам. Псих был не против. Лена попросила его купить ей сигарет.

Взяв бутылку вермута, пластиковые стаканчики и сигарет для Лены, Ботаник вернулся в машину. В салоне по-прежнему гремела танцевальная музыка.

Увидев бутылку с вином, Псих сразу же протянул к ней руку. Немедленно откупорил и сделал длинный глоток. Затем вернул бутылку Ботанику и предложил:

– Поехали в Кронштадт!

– Поехали, – легко согласилась владелица автомобиля.

Ботаник только кивнул, ибо был занят бутылкой с вермутом и стаканчиками. Впрочем, ему было все равно, куда ехать. Нынешний вариант алкогольных приключений ему нравился больше того, что разворачивался пару часов назад.

Вновь они ринулись в ночь, оставляя позади себя огни притихшего города.

Белая иномарка вихрем промчалась по притихшим проспектам, перескочила спящую Неву по только что сведенным Дворцовому и Тучкову мостам и рванула на Запад. «The West is the Best!» – вспомнил Ботаник фразу из песни Джима Моррисона. Город выплеснул их на темную ленту Выборгского шоссе.

Там, во мраке спящего шоссе, они сделали первую остановку. Лена порылась в бардачке и достала из него газетный сверток, в котором оказалась пригоршня травы. Следом за свертком появилась пачка «Беломора». Из этого хозяйства Псих быстренько сообразил косяк.

Передавая косяк по кругу, они раскурились. Салон автомобиля наполнил сладковатый запах марихуаны. Лена прибавила громкости в динамиках саунд-системы (хотя куда уже больше? – подумал было Ботаник). Под тучный дип-хаус и болтовню Психа они двинулись дальше, на ходу затягиваясь терпким конопляным дымом.

После травы стало весело и легко. Раскинувшаяся вокруг ночь заиграла новыми красками.

Это было время чудес, когда все страхи и боль мира отступали, когда вновь из пепла рождалась надежда, и казалось, что всё на свете принадлежит тебе и только тебе. У нас еще будут возможности – поймал себя на такой мысли Ботаник.

Проскочив несколько спящих пригородных поселков, они выехали к развязке, ведущей на перегородившую Финский залив дамбу. В ночном сумраке по ту сторону дамбы проступали размытые контуры Кронштадта и окружавших его зловещих фортов. Естественно, в такой час в окрестностях не было ни души. Лишь блестели белыми шапками пены сонные балтийские волны.

На дамбе они и остановились. Ехать в сам Кронштадт расхотелось. Здесь, на просторе, было как-то свободнее и дышалось легче.

После травы предсказуемо пробудился аппетит, но оказалось, что и на этот случай у Лены кое-что припасено. Она вытащила из багажника складной мангал с шампурами и ведерко с маринованным мясом.

Шашлык на природе – о таком Ботаник мог только мечтать. Похоже, в отделении милиции Псих подцепил самую настоящую волшебницу.

– Собиралась вечером на дачу поехать, – пояснила Лена, – но эта история с ментами порушила все планы.

– Ну, и ладно, – обнял ее за талию Псих. – Сейчас здесь устроим тебе дачу.

Ботаник с Психом быстренько привели мангал в рабочее состояние и насобирали дров – в основном выброшенных морем сухих коряг и щепок. Еще минут через десять у них уже вовсю полыхал костер. Лена за это время нанизала мясо на шампуры.

Дожидаясь, пока в мангале образуются более-менее крупные угли, они забили еще один косяк. Затем вытащили из багажника Лениного автомобиля складные дачные стулья и, усевшись вокруг мангала с дрожащим пламенем внутри, принялись курить.

Передавая косяк Психу и глядя на огонь, Ботаник спросил, обращаясь сразу и к нему, и к Лене, и к темному пространству моря, раскинувшемуся перед ними, за ними, вокруг них:

– Кто-нибудь знает, что такое счастье?

Его вопрос звонко прозвучал в ночной тишине. Псих, закашлявшись, выпустил густую струю конопляного дыма.

– А черт его знает… Химия все это. Процессы в твоей голове.

– Это я и сам понимаю, но все-таки?..

– Ой, да какое там все-таки!..

– Может, быть счастье – это возможность делать то, что тебе хочется? – предположила Лена.

– И не нести за это ответственности, – добавил Псих, передавая ей косяк.

Стрельнул уголек в костре, подняв ворох искр. Где-то над морской гладью прокричала одинокая чайка.

– Ну, вот мы, вроде, делаем всё, что нам хочется, не особо утруждая себя вопросами ответственности, а потом почему-то бывает так плохо… Особенно по утрам…

– И это тоже химия, – Псих поворошил дрова в костре, затем, наконец, решил отправить на мангал первую партию шашлыка. – Эйфория, следом отравление…

– Может, счастье возможно только на очень коротком отрезке времени? – в свою очередь задала вопрос Лена. – То есть, чтобы ощутить его в полной мере, нужно быть счастливым очень редко и очень мало?..

– Тогда наивысшее счастье – это смерть, – рассмеялся Псих, – потому как бывает единожды и даже самого малого ее количества любому хватит с лихвою!..

– Ну, ты скажешь, – Лена махнула рукой, – какая нафиг смерть?

– Смерть по имени счастье, – прошептал Ботаник, потом так же тихо добавил, – счастье по имени смерть.

– Чего ты там бубнишь?..

– Э-э… Ничего особенного!..

– Ага, так мы и поверили. Шизофреник гребаный!..

Все засмеялись. Вторя им, вновь закричала чайка, на этот раз уже неподалеку. А, может, засмеялась. С ними или даже над ними.

Потом они ели шашлыки, курили ганджу и пили вермут. Рядом о каменную насыпь дамбы плескались волны. Блеклые звезды следили за ними из мутной пелены небес.

Первое опьянение прошло и, несмотря на количество выпитого и скуренного, наступила какая-то удивительная ясность рассудка, Ботаник мог в этом поклясться. Мысли приходили не спутанные как обычно, а необыкновенно чистые, выкристаллизованные. Он размышлял о своей жизни в перспективе.

Мы барахтаемся в море, в темном океане событий. В сущности, всё, что у нас есть, – только некоторое количество времени впереди. Здесь и сейчас чересчур зыбко, мы не можем его задержать, это время ложно – и оно уйдет. Прошлое – просто набор рухляди и хлама, от которого необходимо избавляться немедленно, иначе эта гора воспоминаний утянет на дно. Будущее – смутная полоска берега впереди. Счастье по имени смерть, смерть, именуемая счастьем.

Счастливы ли мы? Можем ли вообще быть счастливыми? Наверное, да. В те моменты, когда умираем. Умираем ради того, чтобы жить.

Псих предложил искупаться, и они все нагишом бросились в воду. Брызгались, ныряли с камней, кричали и дурачились.

Потом выбрались на берег и лежали на холодных камнях, глядя, как на востоке медленно бледнеет небо, и у самой кромки земли появляется алая царапина.

Ботаник почувствовал, что вновь хочет спать. Он подобрал свою одежду с земли и поплелся к белой иномарке, оставив Психа с Леной на камнях.

Забравшись на заднее сиденье, он свернулся калачиком, прижав колени к груди, – так было теплее. С улицы доносился плеск волн и крики просыпавшихся чаек.

Закрывая глаза, он в последний раз подумал: пусть рано или поздно все мы будем счастливы. И вечно длится эта безумная ночь.

***

Неуверенность в завтрашнем дне добавляет азарта. Особенно если эта фраза подразумевает завтрашнее дно.