Текст книги "Война во Вьетнаме. Почему американцы потерпели поражение"

Многие репортеры видели только часть войны, в том числе и автор книги «Убивай все, что движется», когда он впервые попал во Вьетнам. Лишь в 1969 году благодаря заявлению честного солдата и настойчивости репортера один кусок правды стал известен. Речь как раз шла о кровавой бойне в Милай (или Сонгми). Картина действий «героев» той войны все больше покрывалась кровью и грязью, все больше было честных репортажей, но спустя десятилетия.

В качестве «обычного» факта автор рассказывает о кровавой расправе еще до Сонгми в октябре 1967 года в деревне под названием Триеай. Около этой деревни, которая на самом деле была почти полностью сожжена американскими военнослужащими, остались ловушки, мины или просто волчьи ямы с острыми бамбуковыми ножами. Однако некоторые жители вернулись забрать оставленное имущество. И тогда морские пехотинцы, разъяренные понесенными потерями, но неспособные найти врага, вошли в деревню, уничтожая всех, поджигая сохранившиеся дома и бросая гранаты… Один морской пехотинец вывел женщину в поле и там ее убил. Другой сообщил, что во взорванном им укрытии находились дети. Командир ответил: «Правильно поступил. Если бы они стали взрослыми, они могли бы оказаться на стороне Вьетконга». Пять или десять человек выбежали из убежища, когда туда были брошены гранаты. Их всех положили автоматным огнем.

Триеай, как и Сонгми, – не исключение.

Командиры отдавали туманные или незаконные приказы молодым ребятам – это было основой рецепта многих массовых убийств, осуществленных армейскими частями и морскими пехотинцами. Зверства свидетельствовали о высшем уровне морального разложения: жестокие пытки, стрельба по людям вместо учебных мишеней, убийства детей, в том числе малолетних, групповые изнасилования. Убивали подростков, мучили и убивали пожилых, невооруженных женщин.

Терс пишет:

Солдаты роты В 1-го батальона 35-й пехотной дивизии рассказали армейским следователям: «Рота наткнулась на невооруженного молодого парня. Кто-то схватил его на холме и притащил вниз, а лейтенант спросил, кто хочет его убить?.. Радист и один санитар вызвались сделать эту работу. Радист… ударил мальчика ногой в живот, после чего медик завел его за камень, и я слышал, как он расстрелял весь магазин одной очередью…» «Через несколько дней после этого инцидента солдаты того же подразделения замучили пожилого человека до смерти, а затем сбросили его со скалы…» «Спустя пару дней они использовали невооруженного человека в качестве мишени для стрельбы…» «А меньше чем через две недели солдаты роты В, как говорят, убили пять невооруженных женщин…» Солдаты этого подразделения откровенно рассказали много других историй о зверских действиях, совершенных их ротой, в том числе о женщине, у которой было отрезано ухо, а ее ребенка бросили на землю и топтали его ногами… («Как открылись врата ада во Вьетнаме?»)

Внимательный читатель может спросить меня: «А разве бойцы Северного Вьетнама или Национального фронта не совершали жестокостей?» Уважаемый читатель! Никакую войну не делают в белых перчатках. Мне рассказывали, что ополченки на Севере, бывало, могли изрешетить пулями спускающегося на парашюте американского летчика, который, возможно, только что бомбил их деревню, хотя существовал категорический приказ: летчиков брать в плен живыми. Наверное, иногда избивали и пленных американцев. В Южном Вьетнаме тысячи и тысячи чиновников и полицейских сайгонской администрации были убиты. Назовите мне любую оккупированную нацистами и их союзниками страну в Европе, где партизаны не убивали бы оккупантов и их прислужников из местных. Во Вьетнаме на одной чаше весов – все, что делали американцы и их союзники и марионетки, на другой – действия их противников.

Кстати, самыми жестокими считались южные корейцы – в боевых частях их было несколько тысяч. В ответ на выстрел со стороны деревни или гибель солдата от мины-ловушки они врывались в деревню, все сжигая и всех убивая. На их счету было много Сонгми, может быть с чуть меньшим числом жертв в каждой из них. (Замечу в скобках: Северная Корея отправила в Северный Вьетнам эскадрилью истребителей и несколько зенитных батарей.)

По подсчетам тел американские начальники разных уровней могли делать карьеру. Командиры не только врали, но и на самом деле подсчитывали тысячи и тысячи трупов мирных жителей, записывая их во вьетконговцев.

Именно поэтому невозможно определить реальные боевые потери бойцов Национального фронта освобождения и северовьетнамской армии, потому что для своей карьеры использовались или же завышенные цифры, или же подсчитывались все убитые гражданские лица, независимо от пола и возраста.

Американская военная машина была дополнена столь же жестокой американо-южновьетнамской тюремной системой, в которой пытки были стандартной процедурой, а внесудебные казни – обычным явлением.

Автор пишет: «Как это произошло? Как страна, руководимая, как они сами считают, принципами благородства, позволила прорваться на поверхность такой дикости, а затем… продолжать свои действия в течение более 10 лет?»

Почему, когда морские пехотинцы прибыли в район 1-го корпуса в начале 1965 года, многие из них почти сразу отбросили в сторону правила ведения войны, а также все обычные сомнения и опустились на самый низкий уровень варварства? Какие причины и силы связали «самых достойных и самых умных парней» из наиболее известных американских университетов, корпораций, когда они оказались в дельте Меконга? Каким образом открылись эти ворота ада? Этот вопрос отличается от очень часто задаваемого: каким образом Соединенные Штаты ввязались в войну во Вьетнаме? «Я не претендую на то, чтобы вершить правосудие», – пишет автор. Тем не менее книга «Убивай все, что движется» позволяет нам, по крайней мере, сформулировать этот вопрос в свете истинных фактов.

Подобного рода рассуждения, казалось бы, уместны в стране, которая после Вьетнама сделала все возможное для того, чтобы забыть об уроках, извлеченных из произошедшей катастрофы в ходе подготовки к другим войнам…

Эта тема выходит за рамки данной книги, она требует отдельного изучения, чтобы ею занимался современный политолог, психиатр, специалист по войне в киберпространстве, знаток американской психологии. Я не претендую на то, чтобы давать ответы на поставленные самими американцами вопросы. Задача данной книги состоит в том, чтобы поделиться свидетельствами очевидца и дополнить ее свидетельствами других очевидцев – с той стороны. А читатели пусть сделают свои выводы.

В официальной пропаганде народ Южного Вьетнама сопротивлялся попыткам Северного Вьетнама покорить его во имя идеалов коммунизма. Соединенные Штаты якобы просто помогали ему в этом сопротивлении. Но в те годы, как и в Первой Индокитайской войне, патриотизм слился с коммунистическими убеждениями. В реальности большая часть населения Южного Вьетнама, особенно политически активные люди, были националистами, патриотами, пытавшимися изгнать иностранных завоевателей: сначала французов, затем японцев, снова французов, а после этого американцев вместе с их марионеткой – сайгонским правительством. Фиктивная официальная версия не была создана позднее для того, чтобы скрыть неприятные факты; она была подготовлена для этого предприятия с самого начала.

Я лично ни разу не употребляю слово «единодушная», говоря о готовности к самопожертвованию бойцов северовьетнамской армии и Национального фронта. Были случаи и дезертирства, и перебежки на сторону противника, желание получить сладкий пирог или спасти шкуру. Но разве эти горстки вьетнамских «власовцев» определяли дух, дисциплину, порыв, мужество будущих победителей? А как вели себя «американские друзья», служившие в военной форме или гражданской одежде сайгонскому режиму? Разве в конце войны не сдался в плен миллион (миллион!) солдат сайгонской армии, вооруженных, может быть, лучше своих противников и даже формально превосходивших их по численности?

По сути, столкновение политики и реальности произошло в деревне Триеай, потом в Сонгми и других похожих населенных пунктах. Американские военные, включая командиров на местах, столкнулись с той реальностью, которую они не хотели видеть в течение многих лет. Солдатам внушали, что их будут встречать как освободителей, а на самом деле они оказались окруженными морем всеобщей враждебности и ненависти.

Приведу цитаты из других источников.

«Нью-Йорк таймс» писала о преступлениях 101-й воздушно-десантной дивизии в течение 1967 года. Они практиковали убийства пленных солдат и мирных жителей, отрезали уши у трупов и снимали скальпы. Пленных пытали и казнили.

Один из бывших американских солдат давал интервью в «Лос-Анджелес таймс»: «Если говорить честно, я не любил вьетнамцев. Извините. Но именно так я чувствовал. В Северном корпусе, где я действовал, вьетнамцы не видели в нас освободителей. Мы были людьми, которые принесли им режим террора. И когда они общались с нами, для них мы были врагами. А я думал тогда: „Извините, я пролетел 10 тысяч миль, чтобы спасти вас от коммунизма. Почему вы так ко мне относитесь?“ Американские солдаты неловко чувствовали себя с солдатами сайгонского режима, не верили им, в открытую их не любили».

Вспоминая свое пребывание в Сайгоне в 1967 году, бывший ветеран писал в журнале «Тайм»: «Куда бы я ни ходил, я видел, как американцы высказывают вьетнамцам презрение, общаются с ними грубо, говорят с ними так, как будто они плохо себя ведут, как дети, или это просто собаки. Какими только оскорбительными кличками американцы не называли вьетнамцев!»

Некоторые американцы приезжали наивными юношами, а через несколько месяцев превращались в поставщиков проституток или наркотиков. Другие демонстративно говорили: «Смерть – это мой бизнес, и я делаю этот бизнес хорошо. Я уверен, что попаду на небо, потому что я уже был в аду во Вьетнаме». Некоторые солдаты отрезали уши вьетнамцам, которых они убивали, делали из них «ожерелья», а также хранили черепа как сувениры.

Четыре или пять раз в году американским солдатам давали отдых на защищенных базах, где была вертолетная площадка, зал для молитвы, медицинский пункт, склады оружия, две волейбольные площадки, бараки и офисы, клубы для развлечений, горячий душ, горячая еда, ящики холодного пива, журнал «Плейбой» и пластинки с популярными песнями и музыкой. Им были открыты двери баров и «официальных» публичных домов, содержавшихся сайгонской армией. Когда у солдат было больше времени, они уезжали в Сайгон, Вьентьян, Бангкок, где было больше публичных домов.

Любопытны мифы о войне, которые обсуждали молодые военнослужащие, очутившиеся в защищенных центрах для отдыха. Среди мифов, в которые верили, был один уж совсем невероятный: будто успехи вьетконговцев обеспечивали перебежавшие на их сторону американские офицеры-выпускники Уэстпойнта, привилегированного военного училища. (Этот бред, помноженный на авторскую фантазию, стал стержнем появившегося после войны кинофильма «Апокалипсис сегодня».)

А вот совсем не миф, а предмет серьезных разговоров: почему трудно поймать вьетконговцев? Как они ловко прячутся под землю и могут появиться у тебя за спиной? Еще со времен антифранцузского Сопротивления партизаны стали создавать сеть туннелей. В этой войне они тянулись на тысячи и тысячи километров. От пригородов Сайгона до камбоджийской границы были выкопаны связанные друг с другом подземные туннели, склады, госпитали, галереи, ложные ответвления, ловушки. Запутанные системы ходов были приспособлены для худощавых, низкорослых вьетнамцев и не годились для высоких американцев. В американских частях появились подразделения, прозванные «туннельными крысами». Но сражаться по вьетнамским правилам на чужой «подземной» территории было более опасным занятием, чем на земле. Многие «туннельные крысы» на поверхность не возвращались. В подземные ходы американцы закачивали токсичные газы, запрещенные международными правилами, в высокой концентрации они становились смертельными. Естественно, что в болотистой почве дельты Меконга строить туннели было бессмысленно, но на Центральном плато, особенно там, где была глинистая почва, бесконечно трудолюбивые вьетнамцы создавали неприступные подземные крепости. Было о чем поговорить…

Вьетнамцы ушли под землю и потому, что американская авиация стала уничтожать их собственного друга и защитника – тропическую растительность. Еще в 50-х годах прошлого века в американских лабораториях был разработан «эджент орандж» – гербицид-дефолиант, который уничтожал листья на деревьях и открывал простор для прицельных бомбежек.

С 1959 года химические средства – якобы «просто» дефолианты – стали использоваться в Южном Вьетнаме с одобрения президента Кеннеди для борьбы с повстанцами, уничтожая растительность в джунглях.

Их применение расширялось. ВВС США распыляли во Вьетнаме и пограничных районах Лаоса и Камбоджи «эджент орандж». Они обрабатывали джунгли и уничтожали посевы, чтобы лишить противника защиты, густой растительности, продовольствия и поддержки населения. При Джонсоне кампания стала самой большой химической войной в истории. С 1971 года США распылили около 80 миллионов литров гербицидов, загрязненных диоксинами. Диоксин попадает в организм человека с водой и пищей, вызывает различные заболевания печени и крови, приводит к массовым уродствам новорожденных и нарушает нормальное протекание беременности. Калеки и ненормальные дети рождались и 30 лет спустя. Были уничтожены сотни тысяч гектаров мангровых лесов, около миллиона гектаров джунглей, 100 тысяч гектаров равнинных лесов. Исчезали различные виды птиц, насекомых, рыб. Всего во Вьетнаме насчитывается 4,8 миллиона жертв распыления дефолиантов, в том числе 3 миллиона непосредственно пострадавших.

Вряд ли американские солдаты, которые прочесывали обезображенные леса, знали, что и они становились невольными жертвами этой химической войны, болезни и уродства новорожденных были нередки в самих США у ветеранов и в их семьях. После возвращения из Вьетнама многие американские ветераны впоследствии страдали психическими расстройствами и различного рода заболеваниями, вызванными применением диоксина, содержащегося в «эджент орандж».

Мой предшественник по работе во Вьетнаме Иван Щедров был, насколько мне известно, единственным из иностранцев, кого допустили в освобожденные районы Юга, и он прошагал десятки километров по обезлиственным лесам. Через несколько лет после возвращения из командировки он осуществил мечту своей жизни – поехал корреспондентом в Париж. Он скончался там в возрасте 53 лет. Тропики, война и, конечно, воздействие «эджент орандж», по мнению врачей, были причиной его ранней смерти.

Любой крестьянин, который днем может дружески улыбаться американцу, ночью расставляет мины-ловушки для тех же американцев. Солдаты дезертировали, подсаживались на наркотики, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством. Многие не понимали, почему и за что они сражаются во Вьетнаме. Война во Вьетнаме породила многочисленные романы и кинофильмы «Апокалипсис сегодня» и «Цельнометаллическая оболочка». Не говоря уже про залепухи с Рембо.

Были разговоры и попримитивнее. Солдаты болтали, слушали и верили, будто среди проституток есть вьетконговки, которые приспосабливают в своем влагалище острые предметы, чтобы изранить клиента и убежать, пока он будет валяться в крови и вопить от боли. Или есть проститутки-вьетконговки, специально зараженные неизлечимыми венерическими болезнями, вроде мифического «черного сифилиса» или «сайгонской розы». Так что вьетконговцы были повсюду. Эти мифы распространяли и врачи, призывая обязательно использовать презервативы.

Ни до, ни после вьетнамской войны употребление наркотиков не достигло таких масштабов, как в американской армии в Южном Вьетнаме. Марихуана была распространена в Южном Вьетнаме еще до появления многочисленных американских войск.

Только в морской пехоте за употребление марихуаны судили, а в простых армейских частях закрывали глаза на эту проблему. Под суд отправляли принимающих «тяжелые» наркотики. В 1968 году до тысячи задержаний в неделю было за продажу и употребление наркотиков. Под давлением США Южный Вьетнам запретил выращивать коноплю. Поля уничтожались. Несмотря на все запреты, в частях действовала круговая порука, командованию не доверяли, и курение марихуаны продолжалось. Спрос породил продажу героина, его употребление росло. Войне не было видно конца. Боевой дух войск был подорван. В 1971 году число арестов за употребление и продажу тяжелых наркотиков выросло в семь раз по сравнению с предыдущим годом. По оценкам медслужбы США, в 1971 году 10–15 процентов военнослужащих были героиновыми наркоманами. Одна треть подсаживалась на него уже в первый месяц во Вьетнаме. По сравнению с героином марихуана уже казалась детской шалостью. Пик употребления героина пришелся на 1973 год, когда во Вьетнаме остались части, прикрывающие уход основных сил. Тогда героин употребляли около трети американских солдат. При возвращении в США многие наркоманы уже не могли оставить свою привычку.

Еще в 1974 году в США была опубликована книга Джорджа Лепра «Почему американские солдаты подрывали гранатами своих офицеров во Вьетнаме». В среднем до 20 случаев в месяц было убийство своих офицеров гранатами. В частях упала дисциплина, война становилась безнадежной, и никто не хотел умирать. В ряде случаев причинами были расовые настроения, особенно после потрясшего всех убийства Мартина Лютера Кинга.

Когда же начался вывод американских войск, затянувшийся почти на три года, вопрос «А зачем воевать и рисковать своей жизнью?» приходил в голову каждому. Армия великой страны разлагалась. Получив задание, связанное с риском, военнослужащие взвода или роты прятались в безопасном месте и докладывали, что ничего не нашли или разгромили противника. А если кто из младших командиров проявлял излишнее рвение, он мог оказаться «фрагментированным»: в его палатке «случайно» взрывалась граната. В отличие от выстрела, доступного для баллистической экспертизы, фрагменты гранаты хранили молчание. Двадцать – тридцать случаев «фрэггинга» в месяц говорили о том, что армия уже была небоеспособной.

Армия США была деморализована. Достаточно вспомнить массовое дезертирство. Прославленный американский боксер-тяжеловес Кассиус Клей на пике своей карьеры принял ислам и взял имя Мохаммед Али, чтобы не служить в американской армии. После войны президент Форд в 1974 году предложил помилование всем уклонившимся от призыва дезертирам. С повинной явилось свыше 27 тысяч человек. В 1977 году Джимми Картер помиловал тех, кто сбежал из США, чтобы не быть призванным.

Что и кто к северу от 17-й параллели?

Рев самолета… Бом-би… Ро-кет…

Куангбинь – особая провинция. Я не помню минуты, проведенной здесь, чтобы близко или далеко не слышать воя самолетов. Здесь нет ни одной деревни, которая бы не подверглась бомбежке. Здесь уничтожено больше всего американских самолетов по сравнению с другими провинциями. Куангбинь держит первенство также по числу самолетов, сбитых ночью, по различным категориям самолетов, по числу подбитых американских кораблей.

Днем я вышел прогуляться за деревню. Пейзаж, который ночью казался мне лунным, стал земным. Вокруг кратеров от бомб зеленели саженцы бананов. В воде кратеров росла нежнейшая изумрудная рассада риса. Это было удивительно и в то же время понятно. Ни один квадратный метр земли, годный для обработки, не должен пропадать. Провинция Куангбинь, как и Нгеан и Хатинь, перешла на самообеспечение продовольствием.

Несколько минут ходу, и мы с Лыонгом на берегу реки. Посредине ее увидели плот. Фигурка человека маячила на нем. Внезапно приблизился рев самолета. Мы прыгнули в окопчик, где уже сидело двое крестьян. Истребитель-бомбардировщик вошел в пике и выпустил два реактивных снаряда. Они взорвались недалеко от плота. Самолет сделал второй заход.

– Сейчас будет бросать шариковые бомбы, – сказал Лыонг.

Как будто предчувствуя это, фигурка на плоту внезапно прыгнула в воду и скрылась из вида. Три линии мелких разрывов шариковых бомб перечертили плот и воду. Прошла пара минут. Человек больше не показывался, и плот скрылся за изгибом реки.

Я не знал, что вскоре увижу плотовщика и смогу пожать ему руку. Это произошло уже на обратном пути в одном из рыболовецких кооперативов. Плотовщик оказался рыбаком. Его звали Хо Тиен Куок.

Его загрубевшее под тропическим солнцем и морским ветром лицо было как будто выточено из куска красного дерева.

Куок родился в рыбацкой хижине, задымленной, насквозь пропахшей рыбой, где чашка с рисом была нечастым гостем на столе. С 6 лет ходил с отцом в море, а в тринадцать стал плавать и нырять лучше всех в деревне. В пятнадцать он ушел добровольцем в партизаны и считался самым смелым и самым удачливым разведчиком отряда. После победы вернулся в родную рыбачью деревню.

Здесь в феврале 1965 года был сбит один из первых американских самолетов. Это был «Скайхок». Пилот катапультировался, но парашют не сработал. Летчик и самолет упали в море, километрах в двух от берега.

Из Ханоя пришел приказ: любой ценой достать обломки самолета и тело летчика. Нужны немедленные доказательства успешных действий противовоздушной обороны. Американское командование объявило, что погибший пилот вернулся на базу, но потерпел аварию при посадке.

Десять дней и ночей работали рыбаки, чтобы достать обломки самолета. Не было ни скафандров, ни масок. Дул сильный ветер. По два дня выдерживали лучшие ныряльщики кооператива (глубина до 17 метров). Куок продержался до конца. Больше двух минут он мог находиться под водой, освобождая от ила обломки самолета, привязывая к ним крепкие веревки из пальмовых волокон. Под конец он свалился с сильным кровотечением из носа, из ушей. Но дело было сделано. Обломки самолета и тело летчика Диксона с уцелевшими картами и документами были извлечены на поверхность. (Моя встреча с плотовщиком получила неожиданное продолжение. В начале «окаянных девяностых», когда поощрялись контакты с американцами, ко мне в институт зашел познакомиться американец из военного атташата США. Его визитная карточка, к сожалению, затерялась. Он держал в руках мою книгу, раскрытую на странице с этим эпизодом. Поговорили. Он рассказал, что в США летчик Диксон считается до сих пор без вести пропавшим. «Вам вьетнамцы сообщили именно эту фамилию и тип самолета?» – «Да, я все это записывал. А в чем дело?» – «Мы действительно объявили тогда, что он потерпел аварию при посадке. А ваша книга подтвердила, что его сбили». – «Может быть, стоит опубликовать мою книгу в США на английском. Наверняка кого-то заинтересует». – «Слишком много будет тех, кто не хочет слышать русскую версию той войны…»)

Шла война. Одна за другой были потоплены врагом большие моторные лодки – гордость кооператива. Рыбаки снова выходили на промысел на хрупких джонках. На каждой из них находились большие буи, привязанные веревками. В случае опасности люди прыгали в воду, держась за буи. Если джонки тонули, рыбаки обрубали веревки и добирались до берега. Далеко не для всех промысел кончался благополучно, но рыба, хотя и в меньших количествах, поступала на рынки и в магазины Куангбиня.

…Для постройки джонок, установки сетей, починки домов не хватало бамбука. Зашив карман с общественными деньгами, Куок отправился в верховье реки, купил там бамбук, соорудил плот и погнал его вниз. На одном из участков этого пути мы и застали бесстрашного рыбака.

– Когда я понял, что по плоту сыпанут шариковыми бомбами, то нырнул, держась за веревку. Бомбы взорвались на поверхности, меня не задело.

В этих спокойных словах снова, уже который раз во Вьетнаме, я не заметил ни тени рисовки…

…В тот день в «гостиницу» прибыл музыкально-драматический ансамбль провинции Куангбинь. На маленьких лодках-сампанах, на велосипедах, пешком с рюкзаками за плечами, в которых помещались и костюмы, и декорации, и музыкальные инструменты, они проделали по своей провинции тысячи километров. Они пели и плясали перед дорожными рабочими, пограничниками, горцами и рыбаками, в окопах, джунглях, пещерах, развалинах. Среди них есть очень талантливые артисты. Может быть, мир еще услышит и увидит их.

Уезжаем ровно в семь вечера. Не опаздывать.

Мы уже знаем, что опаздывать нельзя, надо шевелиться. Слава богу, не оправдалось предположение моего прежнего переводчика Тьена и не придется топать пешком.

Газики, замаскированные свежими ветвями, луна, дорога, кратеры-воронки, пыль, плато, смолистый запах тропических сестер наших сосен, крошечная хижина начальника переправы в лесу. Рядом дверка убежища, телефон, разговор вполголоса. Смешно: люди начинают говорить шепотом, как будто с воздуха можно их услышать. Снова машины переправляются отдельно. Мы проходим через деревню, до боли напомнившую ту, что вчера горела, застилая дымом полнеба.

Быстро к переправе. Песок у реки. Ждем. Тихо подплывает сампан.

– Каски надеть!

Залезаем под крышу из плетеного тростника на лодке, и сампанщики, на этот раз трое мужчин, быстро гребут. У них рубашки расстегнуты, пот струится по груди. Лица повернуты к небу. На небе ни облачка, луна и звезды. Вдалеке зажигается ракета. Она быстро падает. Парашют раскрывается только невысоко над землей. Следом за ней – другая, еще две. Медленно спускаются. Странное чувство безопасности, когда у тебя на голове каска. Причаливаем к берегу и бросаемся прямо на отмель.

Знакомая команда:

– Скорее!

Две минуты ходу. Рев самолета. Ближе. Ближе! Ближе!!! Ничком на землю, под прикрытие куста. Хоть бы какая-нибудь траншея, хотя бы какой-нибудь окопчик. Рев вдавливает в землю. Силуэт истребителя-бомбардировщика проносится над головой на высоте метров сто пятьдесят. Единственная мысль пульсирует у виска: если слышен рев, значит, самолет пролетел. Это мне говорили на прощание советские военные специалисты в Ханое.

На той стороне реки, у деревни – пах, пах, пах – рассыпаются хлопушки. Видны кажущиеся отсюда игрушечными взрывы шариковых бомб. Второй самолет уже с большой высоты пускает три ракеты. Оставив трассирующий след, они падают в деревне. Следом летят фосфорные бомбы.

Мы бежим. Пот заливает глаза. Я зацепился за корень и падаю. Ко мне бросаются вьетнамцы.

– Ничего, побежали дальше!

Дорога через поля с аккуратными грядками рисовой рассады. Свинарник, рядом бомбоубежище. Свинарник тоже окопан валами.

Глубокий бетонированный блиндаж. Только теперь чувствую, что разодрана в кровь нога. Быстро разрываю штанину и заливаю рану йодом. Появились наши машины. Бежим, прыгаем, трогаемся, едем. Опять «скачка верхом». Дорога, кратеры, снова лунный пейзаж, пересохшие русла ручейков.

Нам тяжело, но как должно быть тяжело шоферам… Более 600 километров, без фар, только ночью. Иногда едем над такими обрывами, куда упасть можно только один раз. То и дело над кратерами-воронками, куда тоже не рекомендуется падать. По краям этих воронок стоят рейки с прибитыми к ним белеющими дощечками, по которым только и может ориентироваться шофер. За время десяти-двенадцатичасовой поездки мы так уставали, что еде держались на ногах, а наши шоферы? Они подъезжали к месту стоянки, заводили машину в укрытие и, едва выключив зажигание, тут же роняли голову на руль и засыпали.

…Едем уже пять часов. Пробка, и самое неприятное, что можно придумать, – две осветительные ракеты: первая в голове колонны, другая в хвосте. Одна надежда на то, что все машины замаскированы кустарником. Сверху не видно. Наш Леопард-Киен одним мягким прыжком бросается вперед, что-то выкрикивая, видимо отчаянно ругаясь по-вьетнамски, устанавливает порядок на дороге. Царапая кузовом о кузов, разъезжаются машины. Грузовик, у которого испортился мотор, оттаскивается в сторону. Наши газики пролезают, буквально пролезают между грузовиками.

Рев самолета. Мы не останавливаемся и, пользуясь светом ракет, выжимаем до 80 километров в час. Откуда-то сбоку, из-за замаскированных машин, выскакивают шоферы и что-то громко кричат. Последняя осветительная ракета остается за спиной. Проскочили!

Приближаемся к округу Виньлинь. Развалины города Хоса, ясно различимые при лунном свете. Каждые несколько секунд где-то вдалеке ухают разрывы снарядов. Нас встречают, и мы долго кружим на машинах в густых зарослях, которые иногда смыкаются над головой. Прыгаем в траншею, ощупью по ступенькам спускаемся вниз.

Подземный «отель» – 3 метра земли и несколько слоев бетона над головой. На столе – лампа-молния. Рядом – дверь в еще более глубокое убежище.

Утром осматриваюсь. Над «отелем» посажены какие-то деревья, с листьями как у лимона, и ананасы. Разветвленная сеть глубоких, в рост человека, траншей. Большую часть времени в Виньлине мы провели под землей.

Одна из главных целей поездки – добраться до речки Бенхай, разделяющей Север и Юг. Уверенности, что это удастся, не было. Но к нашей встрече, оказывается, хорошо подготовились. Помогли заранее посланные телеграммы.

И вот мы идем к реке, к мосту Хиенлыонг, последнему, который тогда еще уцелел на 17-й параллели.

Красная земля, пересохшая от жажды. В этом году в Центральном Вьетнаме дождливый сезон не оправдывал своего названия. Дорога в ложбине, сюда не попадут снаряды. Сотни убежищ, сотни, на каждом шагу.

Изредка останавливаюсь, снимаю – ребятишек, плотников, женщину, погоняющую хворостиной гусей. Повсюду тщательно обработанные поля. Мужчины и женщины, спрятав лица от солнца под коническими шляпами, работают. В полях, садах, во дворах жилищ. Мирная картина, если бы не воронки на каждом шагу, если бы не гул отдаленной канонады.

Пограничный пост, глубокая землянка, великолепные, хотя и протертые кресла. («Из местной гостиницы», – объясняют нам.)

Вход в еще более глубокий бункер. Шкаф с книгами, портреты Ленина и Хо Ши Мина. 3–4 километра до моста.

С возвышенности видна плоская долина, а вон блестит за кустарником изгиб реки. Американские самолеты пикируют по ту сторону реки, затем взмывают вверх. Взрывы поднимают клубы дыма и пыли. Это километрах в десяти от нас.

– «Джонсоны» бомбят расположение частей армии освобождения Южного Вьетнама.

Хватаюсь за аппарат с телеобъективом и жадно фотографирую, не зная, что эти взрывы можно будет снимать целый день и все равно получатся невыразительные кадры – всего лишь столб дыма над кустарником.

Выходим на шоссе. Последние километры Трансвьетнамской дороги № 1 на земле ДРВ. Поля. Крестьяне сажают рисовую рассаду, не поднимая голов. На буйволах, утопающих по брюхо в жидкой грязи, вспахивают поля. За рекой Бенхай слышны взрывы.