Текст книги "Истории из пропавшего чемодана. Мифы Лазурного Берега"

Если благотворительный обед Натальи Марзоевой меня восхитил, то танцевальный гала-концерт местного театра оперы и балета поверг в уныние. Верилось с трудом, что в 10-30-х годах двадцатого столетия выступления артистов «дягилевских сезонов», а позднее русской балетной труппы на этой же сцене покоряли европейскую публику. На оперный спектакль я так и не решилась пойти. Ему я предпочла посещение «American bar» «Отеля де Пари», чтобы послушать заезжего итальянского эстрадного певца. Выступление начиналось поздновато, но такова праздно-отдыхательная монегасская ночная жизнь. Считая, что одинокая женщина в общественных местах и на улице в позднее время суток вызывает у окружающих двусмысленную реакцию, я появляюсь на людях только с самым надежным спутником – моим мужем. Оказавшись в престижном заведении при гостинице в пять звезд, я через несколько минут засомневалась, не ошиблись ли мы адресом. Мой взгляд постоянно натыкался на не соответствующих месту и времени одетых девиц с преувеличенным макияжем. На их лицах застыло выражение голодного волка, озабоченного поиском пищи. Похоже, это была целая стая. Одни следили за входной дверью, другие «работали по залу», сканируя оценивающим взглядом всех мужчин в поисках добычи. Я вдруг вспомнила, как в Помпеях экскурсовод нам рассказывал, что до гибели города продажные женщины в ночное время волчьим воем оповещали клиентов о местонахождении публичного дома. Мне даже показалось, что сейчас одна из местных «волчиц» завоет, усядется на колени к моему мужу и потребует угостить ее шампанским. К счастью, ничего подобного не произошло, а итальянский певец Алессандро из Сан-Ремо отвлек нас от созерцания девушек с пониженной социальной ответственностью.

Алессандро был великолепен, он виртуозно владел как вокальной техникой, так и мимикой, жестом и пластикой движений. Уникальные данные позволяли ему включить в репертуар разнообразные шлягеры мировой эстрады: Пресли, Челентано, Том Джонс, Стинг, Майкл Джексон и др. После двухчасового шоу мы подошли к Алессандро поблагодарить за доставленное удовольствие. В разговоре мы узнали, что его неоднократно приглашали на российские корпоративы, на пышные свадьбы наших соотечественников в местных замках и на скромные торжества на многометровых яхтах, бросающих якорь в прибрежных водах. Мысленно я похвалила соплеменников за выбор гвоздя развлекательной программы. В лице одного молодого итальянского певца они получали команду исполнителей лучших ностальгических хитов второй половины двадцатого века. Приходилось признать, что талант Алессандро прекрасно вписывался в окружающий гламур, придавая ему еще больше блеска.

На время шоу я перестала обращать внимание на то, что знаменитый бар в ночное время скорее напоминает дом терпимости из второразрядного американского фильма, чем эксклюзивное питейное заведение, в котором отметились все знаменитости прошлого века. С другой стороны, девушки легкого поведения и нелегкой судьбы – неотъемлемая составляющая красивой монегасской действительности, такая же, как дорогие апартаменты, гостиницы, рестораны, авто, модные лавки и, конечно, яхты. Приверженность гламуру подразумевает если не владение яхтой, то хотя бы временное пребывание на чужой. Сегодня dolce vita и яхта – это сиамские сестры-близняшки. Чтобы по достоинству оценить первую, надо почаще общаться со второй.

Мой яхтенный опыт меня не слишком вдохновил: то ли я принадлежу всецело к разряду сухопутных, то ли плавучие средства передвижения не отвечали моим представлениям о комфорте в морских условиях. Скорее всего, мне просто не повезло. Вот если бы я попала на яхту Абрамовича!.. Увы… Зато несколько лет назад меня позвали на яхт-шоу в Монако, где я чуть не попала под колеса электромобиля самого принца Ренье. Несмотря на наезд, пожилой князь произвел благоприятное впечатление. Он был элегантен, синий клубный пиджак оттенял седину хорошо сохранившейся шевелюры, которая придавала принцу благородства. Думаю, в свое время многие дамы мечтали разделить с ним жизненный путь, подарив стране и мужу наследника. Князь не торопился и, наконец, сделал свой выбор. Насколько он был удачен, покрыто мифом гламура. Однако в 1956 году союз представителя старинного рода Гримальди с самой прекрасной куклой Барби, олицетворявшей американский идеал женского начала, казался обреченным на полный успех. Как в сказке Шарля Перро, еще одна Золушка повела принца под венец. Меня всегда интересовала судьба сказочной героини после исполнения торжественного марша Мендельсона, и я решила получить представление о супруге Ренье III, ознакомившись с ее творчеством. Всю фильмографию я не осилила, мне хватило двух фильмов с участием Грейс Келли. Я посмотрела «Высшее общество» – неудачный ремейк симпатичной комедии 1942 года «Филадельфийская история» и не лучший триллер Альфреда Хичкока «Поймать вора».

Увиденное подтолкнуло меня к двум выводам. Во-первых, Грейс действительно миловидна, умеет носить вещи и прекрасно вписывается в предложенные сценарием интерьеры. А во-вторых, даже очень привлекательная внешность не может заменить настоящий актерский талант. Несмотря на то что в свое время фильм «Сельская девушка» с Келли в главной роли и получил кучу «Оскаров», сегодня, кроме узкого круга специалистов, мало кому придет в голову его пересматривать. А тем более восхищаться игрой смазливой и никому не известной актрисы. И все же мне кажется, что с ролью, предложенной величайшим мастером всех времен – жизнью, она справлялась неплохо. Не в кино, а в реальности она 24 часа в сутки пребывала в образе великосветской богатой американки. Она уверенно вошла в европейскую аристократическую элиту, а главное – выполнила возложенную на нее миссию государственного значения: обеспечила страну законным наследником власти по мужской линии. Более того, внешние данные и популярность в мире кино сделали актрису символом гламурно-глянцевого крошечного Монако. Все монегаски во главе с князем гордились принцессой Грейс. Она была так хороша! Ее манеры были безукоризненны, а улыбка обворожительна. Если бы волшебное зеркальце существовало, оно бы, не задумываясь, ответило на провокационный вопрос о том, кто прекрасней всех на свете: «Ты, Грейс, прекрасней всех имеющихся на земле принцесс». Впрочем, ее мужу Ренье обладание подобным сокровищем не мешало уделять повышенное внимание другим женщинам. Безусловно, сей факт безмерно огорчал прелестную Грейс, но она научилась не придавать слишком большого значения семейным неурядицам. Гордость не позволяла ей ни жаловаться, ни вызывать у окружающих сочувствия. Новая родина сделала княжну не только своим символом, но и рекламным щитом, и магнитом туристического притяжения, и талисманом. В общем, noblesse oblige, то есть по-прежнему положение обязывает. Супруга принца Ренье занималась воспитанием детей, благотворительностью, блистала на приемах, встречалась с американскими друзьями-актерами и проливала невидимые миру слезы. После трагической гибели в 1982 году Грейс Келли превратилась в трогательную легенду.

Оставшись без матери, трое юных Гримальди не давали скучать ни папе, ни прессе. Общественное мнение одаривало их жалостью и снисходительностью, а у двух сестер и брата всегда имелись в запасе для любопытной публики и репортеров светской хроники соблазнительные скандальчики. Детки демонстрировали редкостное умение попадать в разного рода передряги. Впрочем, большие и маленькие неприятности свидетельствовали о том, что в княжеской семье все как у людей. Они не мешали Гримальди регулярно участвовать в традиционных мероприятиях родимого Монако, терпеливо позировать перед камерами, посылая Лазурному Берегу и всему миру немного грустную улыбку. Она давала понять: «Несмотря ни на что, у нас все хорошо. Приезжайте и сами в этом убедитесь».

Для многомиллионной туристической братии так все и было. Поездка на Лазурный Берег почти всегда сопровождалась посещением Монако. Для русского человека в стереотипе красивой жизни заложена необходимость хоть как-то отметиться во владениях князей Гримальди. Принять, например, участие в работе очень научного конгресса или конференции, отпраздновать юбилей или сыграть свадьбу. В конце концов, хотя бы услышать слова «делайте ваши ставки, господа», а потом проиграться в пух и прах, как это случалось с тысячами наших соплеменников до Великой Октябрьской революции и с нашими эмигрантами после.

Не скрою, подобно другим посетителям Французской Ривьеры, я тоже совершаю короткие набеги на Монако. Какова бы ни была цель визита, я непременно захожу в «Cafe de Paris» на площади Casino, чтобы выпить клубнично-малиновый milk shake. Точно такой же, но гораздо вкуснее и во много раз дешевле был в детстве любимым лакомством. На языке далекого советского прошлого этот напиток назывался «молочный коктейль». Он вызывает у меня нежные ностальгические чувства. По субботам сэкономленных в течение недели копеек от школьных завтраков хватало на порцию взбитого с молоком мороженого. Ядовитого химического цвета сироп добавлял содержимому граненого 250-граммового стакана розоватый оттенок. Тогда, стоя в отделе «соки-воды» соседнего с домом гастронома и потягивая разбавленный нектар советского розлива, я, естественно, и подозревать не могла, что через много-много лет буду тянуть через трубочку идентичную розовую смесь в одном из самых престижных мест в мире. Удовольствие от этого я получала и во второразрядном московском продуктовом магазине с неистребимым запахом не совсем свежей рыбы, и в знаменитой кофейне Лазурного Берега. Однако природа испытываемого чувства была различна. Если в первом случае его доставляло исключительно десятикопеечное содержимое стакана сомнительной чистоты, то во втором – оно заключалось в основном в созерцании фланирующего мимо столика нескончаемого людского потока.

Однажды я решила не ограничиваться молчаливым наблюдением за прохожими и вступила в разговор с обслуживавшим меня молодым официантом. Мой собеседник оказался родом из соседнего, теперь уже французского Рокебрюна. В кафе он работал несколько лет и считал, что ему повезло: в Монако зарплаты выше, чем на родине, и на зимний период отели и общепитовые заведения не закрываются. Я спросила у молодого человека, бывает ли в кафе кто-нибудь из знаменитостей, кто бы ему нравился. Официант задумался, а потом радостно сообщил, что среди постоянных клиентов был очень обаятельный человек, истинный джентльмен, красавец с потрясающей улыбкой и приятным низким голосом и звали его Роджер Мур. Я обрадовалась, потому что мне он тоже всегда нравился. Я считала его одним из лучших агентов 007. Он был актером с чувством юмора, свойственным исключительно британцам. Чувство это замешано на самоиронии, парадоксе и нонсенсе, что делает их обладателей в моих глазах просто неотразимыми. Я тут же припомнила, сколько эпизодов с Роджером Муром было отснято в здешних краях. Чего стоят только многосезонные сериалы «Святой» и «Искренне ваш» («The Persuaders»)! Очевидно, актер прекрасно себя чувствовал на Лазурном Берегу, потому что обзавелся жильем в Монако, где и скончался в возрасте 86 лет.

Роджер Мур-Джеймс Бонд.

Знаменитый житель Монако

Воздав должное супермену Роджеру Муру, я поинтересовалась завсегдатаями «Cafe de Paris»: много ли их и кто они. Молодой человек окинул взглядом террасу и негромко сообщил, что справа от меня через три столика расположилась пожилая дама с мелкой собачкой. Она итальянка, ее муж умер много лет назад, оставив ей, по слухам, отменный счет в банке, дом, яхту и бриллианты. Бывшая танцовщица из ночного клуба была моложе супруга лет на тридцать. Овдовев, судилась с детьми мужа от первого брака, и, судя по ювелирной выставке на шее, руках и запястьях, успешно. В кафе ее ежедневно привозит водитель на темно-вишневом «бентли». Она пьет кофе, курит одну сигарету за другой, разговаривает по мобильному телефону и всегда оставляет чаевые. Подобные дамы, подсушенные возрастом, с поджаренными на солнце морщинистыми телами, в боевой макияжной раскраске, украшенные бижу, в фирменных прикидах и непременно на каблуках эксгибиционируют себя не только в Монако, но и на всех мало-мальски известных курортах. У меня они вызывают и восхищение, и щемящую жалость. С одной стороны, они похожи на оживших, прекрасно отреставрированных манекенов из музея моды, а с другой – при ближайшем рассмотрении обнаруживают возрастную несовместимость тел и лиц с демонстрируемой одеждой. По мне, однако, все же лучше быть смешной и нелепой, чем злобной и неприбранной в ореоле запаха старости.

Разговор с официантом пришлось прервать ввиду внезапного наплыва посетителей. Я еще раз как можно незаметней и пристальней оглядела б/у танцовщицу с собачкой. Несмотря на искусственные стразы ошейника и слезящиеся глазки, болонка выглядела естественней хозяйки. По крайней мере, она не пользовалась макияжем и не меняла натуральный окрас собственной шерсти на модный цвет сезона. Впрочем, обе посетительницы «Cafe de Paris» – хозяйка и ее протеже – чувствовали себя прекрасно.

Безусловно, тема дамы с собачкой не нова. На полотнах известных мастеров частенько изображались анималистические дружки с их владелицами. И в литературе четвероногие тоже наследили. Взять хотя бы шпица из повести Чехова «Дама с собачкой». Как в былые времена, так и сегодня некрупные лающие создания свидетельствуют о социальном статусе и материальном положении тех, кому они принадлежат. Как на одежду, так и на четвероногих существуют мода и спрос. Современная тенденция – это мини-дружок от экспериментальных скрещиваний, ценой подороже, размером поменьше и внешности самой экстравагантной. Сей неведомой породы экземпляр носится на руках, подмышкой или в сумке, на землю его не спускают из боязни раздавить. Если вы живете в Монако, говорите по-русски, но у вас нет карманного лающего существа, то с вами ни общаться, ни дела иметь не стоит. Зверек неведомой породы нынче заместо пропуска в здешние райские кущи в российской трактовке.

«Чем же отличается местный парадиз от всех остальных?» – спросите вы. Главное его достоинство – безопасность, и ею безмерно гордятся все монегаски и пээмжовцы. Здесь камер видеонаблюдения не счесть. Все консьержи с упоением следят за жильцами вверенных их заботам домов и регулярно отчитываются об увиденном и услышанном перед начальством. Боюсь ввести в заблуждение, но стражей порядка здесь не то трое на одного, не то один на троих жителей. Кстати, все полицейские не местные. Монегасков на правоохранительную работу не берут, чтобы не пользовались служебным положением и коррупцию не разводили, тогда как на получение любых других должностей они имеют преимущество.

Я не знаю, как тотальная слежка с доносительством сочетаются со свободой, равенством, братством и политкорректностью, но население и пээмжисты предпочитают безопасность вышеперечисленным ценностям своей могущественной соседки Франции. Что касается самих граждан великой ядерной державы, то они с удовольствием живут и работают в Монако, но непременно и как можно чаще стараются выезжать на родину, где имеют уютную частную собственность в горах, в живописных деревушках и городках. Посещение дополнительных объектов недвижимости дает им возможность забыть о делах, бизнесе, налогах, подышать свежим целебным воздухом Лазурного Берега, послушать тишину, ненадолго избавившись от навязчивого шума бесконечной монегасской стройки.

Многие состоятельные русскоговорящие пээмжисты следуют примеру французов. Один наш знакомый, живущий в Монте-Карло по долгу службы, снял видовую квартирку в соседнем с Монако городке Болье. Он говорит, что ежели бы ни дела, то ноги бы его не было в «опереточном государстве». Такая скука в этом мифическом раю, где обитают с детьми забытые жены отечественных удачливых бизнесменов и ими же брошенные любовницы! Зато безопасно и удобно добираться до золотого миража Лазурного Берега.

История третья
Ницца. «Палладиум»

Во второй раз я посетила Лазурный Берег в рамках рабочего визита. Он состоялся в июне 1998 года и совпал с бомбардировками Югославии. Империалистическая агрессия против нашей, пусть и бывшей, социалистической подруги безмерно меня огорчала. Я никак не могла взять в толк, почему Французская Республика, подписавшаяся под лозунгом «Свобода, равенство, братство», одобряет варварские действия НАТО. Впрочем, внешняя политика Елисейского дворца к моей поездке никакого отношения не имела, однако позволяла нелицеприятно высказываться о сложившейся международной ситуации и европейском лицемерии.

В Ниццу я поехала в качестве переводчицы и консультанта по вопросам русской культуры. В должности советчицы я несколько лет проработала в финской фирме «Сагат» и помогала писательнице Рае Оранен в ее проектах, связанных с Россией. Однажды Рае предложили написать сценарий многосерийного телефильма о трагической судьбе жены петербургского мыльного короля Жукова. У героини не только были финские корни, она к тому же приходилась дальней родственницей одному из министров Страны суоми. О, воистину неисповедимы пути Господни! Племянник министра учился в университете города Ментоны и читал местную прессу. В одно прекрасное утро в газете «Nice-Matin» ему по-палея на глаза рассказ о русском предпринимателе, женатом на финке, чья девичья фамилия совпадала с его собственной и с дядиной, о чем он и сообщил высокопоставленному родственнику. Министр ознакомился с присланной публикацией, навел справки и убедился, что имеет отношение к действующим лицам из газетной истории.

Вот краткое содержание статьи. 1917 год и последовавшие за ним события накрыли Лазурный Берег волной эмигрантов из России. Среди беженцев находился низложенный революцией мыловаренный король по фамилии Жуков. Владелец мыльного производства и доходной столичной собственности много лет возглавлял Торгово-промышленную палату Санкт-Петербурга. Успешный капиталист-бизнесмен ловко пользовался всеми преимуществами своего общественного положения и сколотил приличное состояние. Деловое чутье, интуиция и беспринципность подсказали г-ну Жукову, как вывезти накопленное за пределы Родины. В Ниццу он привез не только семью, но и большие деньги. Лазурный Берег встретил его с распростертыми объятиями, потому что высоко ценил владельцев внушительных банковских счетов. Будучи человеком деятельным, Жуков изучил местную экономическую обстановку и выбрал занятие по душе. Он решил стать инвестором и вложил крупные средства в строительство комфортабельного высококачественного жилья. В центре города, буквально в двух шагах от русского православного храма, был куплен солидный участок земли. На его застройку были приглашены два местных весьма известных архитектора – Эдмон Лаббе и Анри-Поль Нено. Проект получил название «Палладиум» в честь богини Афины Паллады.

Жуков рьяно взялся за дело, ибо считал, что вложенные деньги и затраченные усилия обязаны приносить дивиденды. В сравнительно короткие сроки появился многоквартирный ансамбль со всеми мыслимыми по тем временам удобствами, то есть с центральным отоплением, мусоропроводом, телефоном и лифтом. Новостройка поразила Ниццу ярко выраженным стилем арт-деко и ценой за квадратный метр.

По архитектурному замыслу внутренний квадратный двор больших размеров организовал жилой комплекс вокруг себя. Чтобы оправдать название «Палладиум», он украсил свое пространство внушительной женской статуей. Только по таким атрибутам, как меч, копье, шлем, и по складкам одежды удавалось определить, что во дворе стоит совоокая мифическая дочь хозяина Олимпа.

Скульптура Афины Паллады на фоне Палладиума

Увы, эгида Зевса не защитила питерского предпринимателя. Злой рок вмешался в судьбу мыльного экс-короля. Городские власти Ниццы под окнами «Палладиума» построили новую шумную дорогу, соседствовавшую с железной. Сей факт резко снизил цену жилплощади, что, в свою очередь, подорвало здоровье г-на Жукова. В 1936 году он скончался, оставив четырех детей на попечении овдовевшей жены. К 1940 году, началу Второй мировой войны, материальное положение семьи пошатнулось и даже, можно сказать, пришло в упадок. Никто из членов семьи Жуковых натурализован не был, следовательно, паспортов не имел, так же как и права на работу. Если старший сын женился и жил своим домом, то средний с младшим паразитировали возле матушки. Они вытягивали из нее все до последней копейки и тут же проигрывали в казино. Единственная дочь Жукова перебралась из Ниццы в Монте-Карло и устроилась танцовщицей в труппу «Русского балета». В ней выступали «остатки» «Русских сезонов» Дягилева, сначала под руководством Фокина, затем Баланчина. Коллектив распался после начала Второй мировой войны.

В 1940 году итальянские союзники Гитлера оккупировали юго-восток Франции. Мэр Ниццы присягнул режиму Виши, и за всеми неблагонадежными элементами Лазурного Берега стали пристально наблюдать. Солдаты Муссолини не зверствовали, но, когда в 1943 году им на смену пришли немцы, начались повальные аресты, обыски, расстрелы, депортации евреев в лагеря смерти, отправка части здорового населения на работу в Германию. Репрессивные действия оккупантов вызвали у жителей ответную реакцию: ряды французского Сопротивления росли не по дням, а по часам, и в них вступил старший сын Жукова. Через несколько месяцев по доносу своего брата он был арестован и расстрелян. Их сестра погибла во время бомбардировок Лондона, куда ей удалось бежать в начале войны.

После освобождения Лазурного Берега союзниками и силами местных партизан начались разбирательства с предателями, доносчиками и коллаборационистами. Их судили. Не избежал наказания и средний сын Жукова. Он попал в тюрьму, где и умер, а его младший брат бесследно исчез. Финальная точка в истории петербургского мыльного короля была поставлена в 1952 году, когда в подвальном помещении «Палладиума» обнаружили мертвое тело госпожи Жуковой. Вызванные полиция и врач не обнаружили насильственных следов смерти и признали ее естественной, что не помешало появлению в доме самых мрачных, таинственных и нелепых слухов о кончине не такой уж старой женщины.

Прочитав публикацию о русских эмигрантах в «Nice-Matin», я не сомневалась, что Рая Оранен с ее неуемной фантазией, богатым воображением и удивительной работоспособностью сумеет превратить злоключения семьи Жуковых в душераздирающую мелодраматическую сагу. Так и случилось. Однако культурные финские власти от телевизионной версии отказались ввиду дороговизны проекта, зато издательство с удовольствием опубликовало увесистую трилогию популярной писательницы Оранен.

К появлению первой из трех частей романа я имела непосредственное отношение, потому что занималась поисками архивных сведений о жизнедеятельности г-на Жукова. Мне повезло: я встретилась с президентом «Общества друзей Санкт-Петербурга», который боготворил любимый город и очень любил работать с историческими документами. Он охотно откликнулся на мою просьбу помочь найти сведения о питерском периоде жизни мыльного столичного короля. Пока президент Васюточкин работал с архивными бумагами в Санкт-Петербурге, я в составе международной экспедиции во главе с Раей Оранен пребывала в Ницце, помогая в раскопках жизни русской эмиграции. Тогда, в 1998 году, я впервые услышала шутливое замечание Антона Павловича Чехова о том, что «Ницца – самый русский город во Франции». Со временем я пришла к выводу, что в такой же степени и самый английский, а сегодня – и самый арабский. Не прошло и двух тысячелетий, как скромное греческое поселение Никайя превратилось в крупный интернациональный конгломерат.

Местом стоянки нашей экспедиции мы выбрали скромный уютный отельчик в соседних Антибах. Каждый день после традиционного утреннего кофе с круассаном мы отправлялись на поиски следов семьи Жуковых. Нам удалось договориться о посещении жилой квартиры в «Палладиуме». Хозяева – симпатичная супружеская пара пенсионного возраста – с гордостью показали нам свои владения. Они полностью соответствовали данным из рекламного проспекта: комфортабельная, светлая жилплощадь со всеми удобствами, балконом и высокими потолками в центре старого города. Ни хозяев, ни меня не смущал витающий по всему комплексу дух арт-деко, модного архитектурного стиля 20-30-х годов прошлого века. Кстати, в городе не так уж много арт-декошных памятников, а жаль, они придают антуражу элегантность, которой маловато в сегодняшней массовой жилой застройке.

Мы встретились с сыном одного из двух архитекторов, спроектировавших и строивших «Палладиум». Он рассказал, что его отец очень гордился проектом, потому что для того времени дом был пределом мечтаний многих жителей Ниццы. Жаль, что железная дорога оказалась не лучшей соседкой жилого комплекса. Архитектор часто брал сына на стройку, а после ее окончания они несколько раз бывали в гостях у Жуковых. Мальчик прекрасно помнил, что пирожные к чаю всегда были вкусными, а хозяйка дома производила странное впечатление, и он ее побаивался: она была какая-то «не такая», может быть, болела. Скорее всего, так и было: г-жа Жукова плохо переносила разлуку с родиной. Наличие денег не всегда помогает адаптироваться к жизни в другой стране. Несчастная женщина существовала в другом измерении. Провинциальная южанка Ницца не шла ни в какое сравнение с элегантной Северной Пальмирой, которой принадлежали душа и сердце эмигрантки из России.

Из окон верхнего этажа «Палладиума» виднелись купола-луковки православной церкви святого Николая. Семья Жуковых часто ее посещала, и мы нанесли ей визит. Она была сказочно нарядна и слишком экстравагантна для окружающего пейзажа. Храм нуждался в реставрации, и за вход брали скромные десять франков. Увы, сколько бы народу ни приходило, собрать средств на ремонт не удавалось. Только когда храм вернулся в собственность Московской Патриархии, он вновь ожил и обрел первоначальный облик. С момента моего первого визита изменился не только внешний вид культового сооружения, но и атмосфера внутри него. Исчезли злобные старушенции, следящие недобрым оком за вносимой входящими платой. И хотя посетителей прибавилось, никто не делал им сердитых замечаний свистящим шепотом. Вспоминая неприятных старых женщин, сегодня я их по-настоящему жалею. Не по своей воле они оказались на Лазурном Берегу, их в детстве вывезли бежавшие от советской власти родители. Мало у кого из них жизнь сложилась удачно, немногие смогли интегрироваться в общество, которое позволило им находиться на своей территории, но вовсе не считало своими членами.

Через несколько лет в православном храме в Каннах я встречу симпатичного старичка-смотрителя, и он мне расскажет о непростой эмигрантской доле вывезенного в двадцатых годах прошлого столетия русского ребенка, о своем участии в Сопротивлении во время войны и о том, что его дети сделали все возможное, чтобы забыть историческую родину и ее язык. Но об этом подробнее в другом месте, а сейчас я вспоминаю, как пыталась найти подход к неудовлетворенной всем и вся прицерковной русской ехидне. Не удалось мне расположить ее к себе, и вспоминать о былом она не хотела, я ее явно раздражала. Быстренько распрощавшись с жертвой исторических трагедий, я отошла в сторону, закрыла глаза и постаралась представить, о чем здесь могла молиться г-жа Жукова. О возвращении на родину? О счастии детей? Об обретении покоя? На ум пришли блоковские строки:

 
…И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
 

Добытая в архивах Санкт-Петербурга информация подтвердила предположение о том, что жене мыльного короля было что терять, о чем сожалеть. Вернувшись из Ниццы, мы с Раей Оранен прошлись по питерским следам наших героев. Жили они в так называемом «золотом треугольнике» царской столицы. Их квартира находилась в бельэтаже дома на углу Итальянской и Караванной. В минутной доступности слева протекал шумный Невский проспект, а справа покоилась прелестная площадь Искусств перед Михайловским дворцом Русского музея.

Воображение финской писательницы, о котором я уже упоминала, немедленно поместило жену миллионера в декадентскую атмосферу предреволюционного Петрограда. У жены Жукова появился любовник – молодой поэт, завсегдатай популярного аристократического кафе «Бродячая собака». В конце двадцатого века «Собаку» вернули в подвал на Итальянской, где она родилась в начале столетия. Мы заглянули в подвал и отведали «собачьей еды», а заодно попытались проникнуться атмосферой русского декадентства, так пленившего буржуазную даму Жукову. Мы были уверены, что она частенько прогуливалась по Невскому проспекту, поэтому тоже, не торопясь, прошлись по нему. Заглянули в Пассаж, постояли у Казанского собора, прочли театральную афишу Александринки, полюбовались витринами ювелирных магазинов и выпили кофе в кондитерской «Север». Перед вечерней оперой в Мариинке мы проинспектировали мыльные владения Жукова на Лиговском проспекте. Напротив фабрики по-прежнему стоит дом, в котором когда-то жили рабочие, варившие мыло для императорского двора. Самое интересное, что и сегодня предприятие капиталиста Жукова продолжает выпускать моющую продукцию, а внуки и правнуки былых пролетариев обитают в шестиэтажке с другой стороны улицы.

На следующий день нам предстояло поближе рассмотреть недвижимость успешного фабриканта – его доходные дома на Васильевском острове и возле торговых рядов Апраксина двора. Дача на Крестовском острове, увы, не сохранилась. Однако прекрасный вид с того места, где она стояла, остался. Наш бесценный чичероне президент «Общества друзей Санкт-Петербурга» г-н Васюточкин сумел даже провести нас в кабинет бывшего председателя Торгово-промышленной палаты. Здесь была произнесена фраза, лишившая меня всякого сочувствия к покойному владельцу «Палладиума». «Ни в чем хорошем господин Жуков замечен не был, – сказал наш сопровождающий. – Он обманул своего родного брата и отнял у него часть отцовского наследства, он брал взятки и не жертвовал денег на благотворительность, но вместе с тем умело пользовался служебным положением в личных целях».

Перебравшись на Запад, Жуков немедленно обзавелся кое-какой недвижимостью. Она, конечно, не шла ни в какое сравнение с петербургской, но все же большая квартира в Париже, недалеко от Grand Opera Garnier, тоже не так уж плохо. А в Лондоне, например, Жуков приобрел целый дом на тихой площади Lincoln’s Inn в приличном районе, почти на берегу Темзы. Нанеся визит столице Великобритании, я провела очную ставку с жуковской собственностью. Миленький особнячок, доложу я вам. Во время войны в нем размещался штаб канадских военно-воздушных сил.