Текст книги "Истории из пропавшего чемодана. Мифы Лазурного Берега"

Если бы не настойчивость юности и желание иметь ребенка, то Гари никогда не развелся бы с Лесли. Он прекрасно понимал, что ее никто заменить не может: она идеальна в качестве друга и жены. С ней, смотря по обстоятельствам и в случае необходимости, он становился то холостяком с наличием любовниц в съемных квартирах, то мужем на светских раутах и официальных мероприятиях, то капризным дитятей, когда возникала потребность в материнском участии. Лесли, будучи на десять лет старше Гари, не могла только двух вещей – стать юной и родить ребенка. Последним фактом и воспользовалась воинствующая молодость – Сиберг забеременела. В конце концов все, кроме Лесли, получили желаемое. Американская пресса взахлеб писала о межконтинентальном звездном браке Сиберг – Гари, сравнивая его с союзом кинодивы Грейс Келли и принца Ренье из Монако. Итак, юность обрела очередной статус, а к нему в нагрузку сложную чужую зрелость с международной известностью. В свою очередь, стареющий мачо с героическим военным прошлым и литературной славой в настоящем стал счастливым отцом мальчика Диего и мужем экранной иконы «новой волны».

Через пять лет многообещающему супружеству был поставлен смертельный диагноз, приведший к грустному концу – разводу с бесконечными претензиями и недовольством с обеих сторон. Однако, расставшись со все еще молодой женой, Гари повел себя как настоящий мужчина. Он полностью взял на себя заботу о сыне, которого обожал, а что касается его матери, то ради ребенка он и за ней присматривал. Долгие годы Гари в буквальном смысле нянчился с Джин Сиберг. Он спасал ее от запоев, наркотиков и сумасшествия. Он нанимал сиделок, оплачивал врачей и клиники, где она все больше и больше проводила времени. Он спасал ее от охотников за ее деньгами, роившихся вокруг легкой добычи. Он старался защитить ее доброе имя… В сорок лет, отправленная жизнью в архив киноизвестности, Джин Сиберг покончила с собой.

Обретя личную свободу после развода, Гари двенадцать лет вел бурную холостяцкую жизнь. Он множество раз влюблялся и неоднократно в порыве чувств предлагал себя в качестве мужа той, которую считал достойной спутницей жизни. Однако порывы длились недолго, и он возвращался к тому, что по-настоящему было ему бесконечно дорого, – к творчеству и к памяти о матери. О Мине он всегда говорил как о живой. Однажды он сбежал из госпиталя, буквально с операционного стола, выбравшись из окна палаты по связанным вместе простыням. Свой поступок он объяснил тем, что, обсудив с мамой проблемы здоровья, получил от нее совет не удалять грыжу(!!!). В другой раз Гари сетовал на то, что очень огорчил матушку, отказавшись от борьбы за кресло «бессмертного». Дело в том, что каждый местный писатель мечтает попасть на французский литературный Олимп, который располагается в импозантном дворце на берегу Сены. В одном из его залов заседает сорок один автор, выбранный из числа добившихся выдающихся литуспехов. За неоценимый вклад в отечественную словесность он за свой счет шьет дорогущий мундир, расшитый золотом, и получает пожизненное кресло за овальным столом вместе с титулом академика. Этих-то счастливцев и называют «бессмертными». Когда один из них прекращает физическое существование и отправляется в мир иной, оставшиеся сорок находят ему замену и выбирают нового академика. Он, в свою очередь, до конца отпущенных ему всевышним дней вершит судьбы собратьев по перу, посильно увековечивая литвеличие Франции.

Мне как-то с трудом верится в добровольный отказ Ромена Гари от почетного звания прижизненного классика, когда его друг и покровитель Жозеф Кессель предложил ему занять освободившееся кресло «бессмертного». Скорее всего, Ромушка Кацев выдал желаемое за действительное и все придумал, как и многое другое. Воображением Гари обделен не был, оно било через край, и его хватило бы на нескольких авторов. Что касается правды и реальных событий, то с ними он обращался вольно, а по словам строгой и всевидящей Сильвии Ажид, жены главного друга Гари, он «самозабвенно вводил в заблуждение» и себя, и других. Он беспардонно жульничал, плутовал и обманывал жизнь. Гари сравнивал себя с хамелеоном, а критики считали, что он человек без лица или со многими лицами. Многие писали, что он завораживает читателя мистификациями и соблазняет приключениями. Кто-то однажды заметил, что книги Гари реальнее его самого и что он стал фикцией в поисках самого себя. Однако именно реальная жизнь толкнула Гари в объятия мифотворчества. Это она заставила искажать факты, о чем-то умалчивать, а что-то приукрашивать и выдавать вымысел за правду.

На первую фальсификацию действительности Рому Кацева и его мать Мину спровоцировали власти новой родины. Чтобы наверняка получить вид на жительство во Франции, надо было предоставить сведения, вызывающие доверие и отвечающие требованиям чиновников. Следует заметить, что указанные данные официальные лица тщательной проверке не подвергали. Так появилась версия о месте рождения Романа – город Москва, при этом семейные доходы сознательно были преувеличены. Деньги нужны всегда, особенно для того, чтобы быстрее интегрироваться в новую среду обитания, где свои местные стереотипы, которым требуется соответствовать. Малоимущий эмигрант из Польши с еврейскими корнями – не лучший стартовый капитал в любой стране, и довоенная Франция здесь не исключение. Как мы уже знаем, не помогла и натурализация: полученный паспорт гражданина великой Республики не защитил от несправедливости.

Зато фальсификация, связанная с именем и фамилией, полностью изменила судьбу Ромы Кацева. Он написал роман и опубликовал его в 1944 году под псевдонимом Ромен Гари. Роман произвел фурор и превратил автора в яркую звезду на литературном небосклоне. «Европейское воспитание» стало первым серьезным произведением о сопротивлении людей войне, в которой еще не была поставлена точка. Герой романа, четырнадцатилетний еврейский мальчик, попадает в партизанский отряд. Люди скрываются в зимних лесах Польши, ночуют в вырытых ими норах, голодают и как могут сопротивляются оккупантам. Они пытаются избежать страшной участи – уготованной им смерти в концентрационных лагерях. С одной стороны, Гари писал о том, что пережил сам, от чего бежал и что больше всего хотел забыть, – об унижениях и оскорблениях евреев в Польше. Некоторых его родственников расстреляли под Варшавой, кто-то сгинул в лагерях. А с другой стороны, он рассказывал о вещах воображаемых – о выживании в холодном заснеженном лесу, например. Он писал об этом, находясь в Африке и пытаясь скрыться в жалкой тени навеса от палящего солнца и пятидесятиградусной жары. Сражаясь в рядах французского Сопротивления, Гари ничего не знал о польских партизанах. Однако он мог представить, чем они занимались, а его жизненный опыт и наблюдательность помогли рисовать характеры и портреты человеческих судеб. Все описываемые события в романе – плод его фантазии.

Можно сказать, что первое признанное произведение Гари задало направление всему творчеству писателя. Я его представляю себе в виде некоего фантастического блюда, приготовленного по рецепту, для которого необходимы следующие ингредиенты: 1) крепкая история; 2) много-много вымысла; 3) щепотка реальности плюс жалости, сентиментальности; 4) разнообразные усилители вкуса с «-измами»: пессимизм, цинизм, а также сарказм, гротеск, шарм, насмешка, ирония… Все компоненты тщательно перемешиваются, пропускаются через автора, после чего излагаются им на бумаге.

Пожалуй, лишь в «Обещании на рассвете» пропорции рецепта сочинения нарушены. В нем больше, чем во всех остальных произведениях, содержится реальных фактов и событий, хотя вымысла тоже хватает. Меня больше всего поразило фантастическое предсказание Мины об успехах сына на дипломатическом поприще. В конце 30-х годов прошлого столетия даже предположить, что бедного еврейского эмигранта возьмут на работу в МИД, было абсолютно невозможно. И все-таки это случилось. Но каким образом? Ответ я нашла в тысячестраничной книге о жизни Гари. Необыкновенный, можно сказать, сказочный поворот в карьере Ромы Кацева произошел по причине следующих обстоятельств. Во-первых, в министерстве иностранных дел возникла острая необходимость в новых кадрах вследствие отказа сотрудничества с теми, кто запятнал себя во время войны поддержкой режима Виши. А во-вторых, вмешательство госпожи Удачи. Наш герой оказался в нужном месте в нужный час. После тяжелого ранения, поставившего крест на карьере летчика и высокой оценке его боевых заслуг, Гари служит в лондонском генштабе генерала де Голля. Он отлично справляется со своими обязанностями, связанными с подготовкой важных документов. Первый литературный успех укрепляет его позиции, у него появляются покровители. Они рекомендуют молодого человека на престижную работу во французский МИД. Чтобы избежать путаницы литературного псевдонима с фамилией в паспорте, было подано прошение об изменении родового имени, и в 1951 году был получен документ, официально удостоверяющий, что Романа Кацева больше не существует. Отныне вместо него во Франции проживает служащий министерства иностранных дел Ромен Гари, который в свободное от работы время занимается сочинительством романов.

Больших успехов на дипломатическом попроще Гари не достиг. Он честно и добросовестно исполнял свои обязанности, за что ему платили деньги, в которых он всегда нуждался. Увы, одной добросовестности, боевых заслуг в прошлом и чьей-то рекомендации маловато для карьеры в министерстве дипломатических снобов. Для них Гари всегда был чужаком – еврейский эмигрант без роду-племени, связей и средств. Пиком его международной деятельности стал пост генерального консула Франции в Лос-Анджелесе. В этом городе он прекрасно себя чувствовал и достойно представлял великую державу. Особенно ему нравилось принимать у себя успешных актеров Голливуда. Однако, несмотря на престиж и зарплату, Гари понимал, что истинное его призвание – писательство.

Начиная с 1935 года все свободное время он посвящал творчеству. Где бы он ни находился – на учебе в Париже, в летной школе, в военном лагере, между двумя боевыми вылетами, в невыносимой африканской жаре, в крошечной неуютной квартирке швейцарского Берна, в Латинской Америке или в США, – Гари всегда изыскивал время для работы над новой книгой. На литературном поприще он проявлял чудеса трудолюбия, упорства и изобретательности. Жизнь Ромена Гари – один из самых удачных наглядных примеров, иллюстрирующих народную мудрость: «упорство и труд все перетрут». В 1956 году они, объединившись с литературным талантом автора, принесли ему высшую для французского писателя награду – Гонкуровскую премию за роман «Корни неба». Главный герой этого произведения, выжив в фашистском лагере смерти, приехал в Африку спасать слонов от истребления. Критика немедленно задалась вопросом: если слоны – это метафора, то кого автор имел в виду? Может быть, евреев? В одном из интервью Гари сказал, что со слоном он ассоциирует себя и спасать надо людей. Мне кажется, что и сегодня, спустя почти семьдесят лет после публикации романа, люди по-прежнему нуждаются в защите.

История жизни и карьеры Ромена Гари подтверждает и другую расхожую поговорку: «нет худа без добра». Лишившись из-за брака с Джин Сиберг престижного статуса дипломатического работника, он ушел в свободное плавание и целиком окунулся в литературную работу. Если раньше из-под его пера романы выходили раз в два, а то и в три года, то теперь литдетки появлялись на свет ежегодно. Времени хватало и на статьи, и на интервью, и на переводы, и на адаптации собственных произведений, и на киносценарии, и на ежедневную интенсивную переписку. В отличие от скромных вознаграждений дипслужбы и неясных перспектив творчество стало приносить Гари неплохие дивиденды. Кроме морального удовлетворения он стал получать отличные гонорары. Деньги позволили ему приобрести огромную квартиру в центре Парижа, на левом берегу Сены, построить дом под ласковым южным небом у теплого моря, снимать жилплощадь для сексуальных утех, делать подарки многочисленным подружкам и любовницам, нанимать секретарш и обслуживающий персонал. Он очень ценил свою материальную независимость, а бедности боялся больше, чем злобных французских критиков. Что касается последних, то они пытались поставить под сомнение его литературные достижения. Критики смаковали допущенные им стилистические и синтаксические ошибки, считая, что они свидетельствуют о плохом владении французским. Из чего следует, что ежели он не знает языка страны, на котором пишет, то не имеет права считаться хорошим франкофонным автором, а Гонкуровская премия, распроданные тиражи и тем более успех в Англии и популярность в США им не указ. Однако самым обидным обвинением следящих за французской литературой стало утверждение, что Гари исписался. Именно оно, судя по всему, и спровоцировало писателя на самую грандиозную литературную мистификацию XX века. Гари решил доказать, что у него есть еще порох в пороховницах и рано его списывать со счетов, он всем покажет и докажет…

Самое интересное, что он всем показал и всем доказал. Он добился нового триумфа, но только под другой фамилией. Гари взял псевдоним Эмиля Ажара, придумал ему биографию и даже нашел исполнителя на роль новоявленного пишущего таланта. Им стал молодой человек по фамилии Павлович – племянник писателя, сын его двоюродной сестры. Для Ажара Гари выбрал нового литературного агента, новое издательство и нового поверенного в делах. Все участники мистификации дали подписку о неразглашении тайны появления на свет сочинителя Эмиля Ажара, чье первое произведение вышло в 1973 году. Только после смерти Ромена Гари было опубликовано разоблачение – «Жизнь и смерть Эмиля Ажара», из которого следовало, что целых семь лет Гари водил за нос всю литературную общественность и читателей. Гари работал на два фронта: утром писал за себя, а вечером – «за того парня» Ажара. В целях конспирации тексты диктовались двум разным секретаршам. Несмотря на все меры предосторожности, несколько особо бдительных критиков находили сходство между Гари и Ажаром, что не помешало присудить Гонкуровскую премию второму роману Эмиля «Вся жизнь впереди», вышедшему в 1975 году. Ромен Гари торжествовал, правда тайно. Он самодовольно потирал руки: то-то будет шума, когда «они» узнают правду! Интересно, узнай «они» ее при жизни Гари, как бы они поступили со второй высшей литнаградой? Ведь по правилам она присуждается автору лишь один раз в жизни. А вдруг «они» бы забрали ее?

В параллельном существовании двух гонкуровских лауреатов последнее слово осталось за Роменом Гари. В 1980 году издательство «Галлимар» запустило «Воздушные змеи» писателя Гари. Роман вышел незадолго до самоубийства автора. Как и первое произведение «Европейское воспитание», принесшее Гари известность, предсмертное творение «Воздушные змеи» посвящено последней войне. Как в начале литературной карьеры, так и в ее конце Гари писал о великом Сопротивлении человека обстоятельствам, о его желании выжить и победить. «Воздушные змеи» взлетели накануне знаменательной даты в истории Франции – сорокалетия со дня обращения 18 июня генерала де Голля к нации с призывом продолжить борьбу с немецкими оккупантами. Критика была восторженной: «…спасибо за замечательную книгу, написанную с таким чувством юмора, с такой поэтической трогательностью, с такой трепетностью…».

Прочитав рукопись романа, генерал Симон, возглавлявший организацию ветеранов Сопротивления, получивших орден Освобождения, обратился к Гари с просьбой сделать специальный именной тираж для тех, кому была присвоена высочайшая награда за военные заслуги. Через несколько месяцев боевые соратники писателя отдали последние почести товарищу по оружию – Ромену Гари, который для них навсегда остался Гари де Кацев. Церемония прощания прошла во дворе Дома инвалидов. Гроб был накрыт триколором, его несли одиннадцать летчиков. В церкви вместо отпевания певица Анна Прукнал по-польски спела песню Александра Вертинского «Лиловый негр», которую Мина Кацева напевала маленькому сыну Роману. Некоторые присутствовавшие на церемонии журналисты решили, что это еврейский религиозный гимн.

Последняя воля Ромена Гари была исполнена: его прах рассеяли над морем возле местечка Рокебрюн, где когда-то у писателя был дом, где он гулял по холмам, дышал воздухом Приморских Альп и задумывал новые романы. Однажды он написал: «Возлюбленное Средиземноморье!.. Я всегда возвращаюсь к твоим берегам… Я был счастлив на твоих каменистых пляжах…»

Родившись заново в Ницце, прожив насыщенную событиями жизнь, герой Лазурного Берега вернулся туда, где обрел новую родину.

История пятая
По ком звонит «Колокол» в Ницце

Русские похоронены в Ницце не только на кладбище Кокад. Есть здесь и свое местное и престижное «Новодевичье». Оно называется Шато, что означает Замковое, потому что расположено под стенами не дожившего до наших дней главного фортификационного сооружения города. Если при осаде Ниццы Франциску I не удалось разрушить замок, то Людовик XIV с этим успешно справился. От величественного архитектурного памятника остались лишь каменные «рожки да ножки» да название погоста внушительных размеров. В списке знаменитостей, упокоившихся на нем, вы найдете фамилию одного из самых известных людей России XIX века – Александра Ивановича Герцена.

Все, кто учился в советской школе, помнят, что «декабристы разбудили Герцена». Очнувшись ото сна, он вместе с другом детства Огаревым в Лондоне ударил в публицистический «Колокол» революционных идей и разбудил всю Россию вместе с народовольцами. А из этого получилось то, что пока еще многие помнят: в 1917 году грянула Великая Октябрьская революция.

С сожалением признаюсь, что шутливая интерпретация ленинского высказывания о Герцене помешала мне справедливо оценить масштабность личности писателя, публициста, борца за свободу, равенство и справедливость. А ведь с самого раннего детства судьба подавала мне некие знаки-намеки, словно подсказывала, на что надо бы обратить особое внимание. Например, в дошкольные времена, прежде чем заснуть, я разглядывала корешки книг на полке рядом с кроватью. Мой взгляд скользил по именам авторов многотомных изданий, среди которых на девяти темно-коричневых переплетах стояла фамилия Герцен. Были и другие намеки. Много лет я каждую неделю навещала двоюродного деда, жившего на Сивцевом Вражке. Окна его квартиры выходили на арбатский особнячок, в котором разместился Дом-музей А.И. Герцена. Частенько, возвращаясь из школы, я проходила мимо этого симпатичного объекта культуры. Он как две капли воды был похож на дом с мезонином князей Оболенских. Октябрьская революция по мановению социальной волшебной палочки превратила его в коммуналку, где прошли первые и очень счастливые годы моей жизни. Взгляд с удовольствием останавливался на хорошо знакомых контурах архитектурного памятника, но любопытство ни разу не побеспокоило меня настолько, чтобы заставить войти внутрь. Возможно, в этом было виновно отсутствие в школьной программе остросоциального произведения «Кто виноват?». Нас водили в гости к литературным соседям Герцена – к Пушкину, Лермонтову, Чехову, Толстому, Горькому, чье творчество изучалось в школьные годы.

К знакомству с жизнью великого прогрессивного деятеля девятнадцатого века меня не подтолкнул даже переезд на улицу, носящую его имя. Конечно, я знала, что Герцен написал бестселлер, который входит в обязательную образовательную программу человека, претендующего на титул «ребенка из хорошей семьи». Однако лишь недавно, года три тому назад, я впервые зашла в музей автора великих мемуаров «Былое и думы».

Был приятный и теплый летний вечер. Я с энтузиазмом показывала приехавшим издалека друзьям старую Москву. Оказавшись в родном с детства переулке Сивцев Вражек возле особняка, купленного в 1830 году отцом Герцена, я предложила гостям посмотреть, как в девятнадцатом веке жили в Первопрестольной небедные люди дворянского сословия. До закрытия музея оставалось около часа, и нас не хотели пускать. Пришлось сослаться на давнюю дружбу моей старшей сестры с директором мемориала. Сей факт открыл нам двери дома-музея. По комнатам-залам нас провела очаровательная дама-экскурсовод. Вместо положенного по билету времени она уложилась в сорокаминутный захватывающий рассказ о выдающемся человеке своего времени. Его личная жизнь меня поразила несказанно. Перед ней померкли все мыльные латиноамериканские сериалы. К концу нашего визита я с трудом сдерживала слезы: «Ну, почему в отличие от телевымысла правда жизни не захотела воспользоваться хеппи-эндом?» На долю Герцена выпало столько всего, что хватило бы на несколько перегруженных событиями, испытаниями и невзгодами жизней не только реальных людей, но и литературных героев остросюжетных романов.

Впечатление от услышанного и увиденного в музее было столь велико, что я незамедлительно отыскала печатные издания об Александре Ивановиче в серии ЖЗЛ. Их оказалось два. Прочитав оба, я пришла к выводу, что более поздний по времени появления женский взгляд Ирены Желваковой прекрасно дополняет мужское видение Вадима Прокофьева. Советский историк Прокофьев по вполне понятным идеологическим причинам больше внимания уделил политическим аспектам, а бессменная руководительница Дома-музея А.И. Герцена Ирена Александровна не оставила без внимания эмоциональные переживания героя своей книги.

Если бы мне вдруг предложили написать мелодраму с высоким содержанием мыла в сюжетных коллизиях, я бы не задумываясь обратилась к биографии Герцена. Для пущего эффекта я бы начала излагать реальные факты и события, используя шаблон сказочного повествования. Например, так: «Жили-были во второй половине века восемнадцатого три брата Яковлевы. И были они роду древнего – боярского и знатного. И деньжата у них водились, и на лицо им грех было жаловаться…»

Александр Иванович Герцен. 1861 год. Фотография Сергея Левицкого

Старший Александр умный был детина, дослужился до обер-прокурора – чина высокого и важного. Снискал он у окружающих и почет, и уважуху. Однажды он даже женился, чтобы заполучить законного наследника. А обзаведясь оным, вышел в отставку, купил дом на Тверском бульваре в Москве и зажил барином в свое удовольствие. Подзабыв о брачных узах, завел он домашний гаремчик из крепостных девок. Были они лицом и нравом пригожи, ходили в барских нарядах, на пианинах бренчали, и даже грамоте их учили. И народились у Александра детки в количестве двенадцати штук, и были они все незаконные. Пока папенька их жив был, находились они все при нем. И не жалел родитель на них денег: мамки, да няньки, да воспитатели за ними приглядывали. А как помер батюшка, забота о крошках вместе с огромным состоянием перешла к их старшему, единокровному по отцу братцу. Наследник рода боярского особой привязанности к нажитым папашей приплодам не испытывал, а потому и ответственность за них всю с себя скинул: взял да и раздал ребятню по родственничкам. Тетушки да дядюшки многочисленные особо и не возражали, от сирот не отказывались, ибо нравы и обычаи того времени благосклонно взирали на воспитанников, взятых в дом, особливо ежели те приходились им дальними кровинушками. А вот фамилии у приемышей были разные, как и отношение к ним в новых семьях.

Средний из трех братьев Яковлевых – Лев – тоже был малый не промах: выбился в сенаторы и много лет приносил пользу государю и Отечеству. А по молодости состоял Лев на службе дипломатической, разъезжал по Европам – и в Парижах бывал, и в Неметчине. Жизнь семейную променял он на безбрачие, что не помешало ему обзавестись четырьмя отпрысками. Кстати, неплохо они потом в жизни пристроились.

Ну, а младший братец, как водится, был Иваном. С таким сказочным именем третьему Яковлеву должно было бы повезти по жизни более остальных. Ан не повезло, и, возможно, потому, что был он вовсе не дурак. Зато имел характер скверный, нрав крутой, а поведение непредсказуемое. С малолетства, считай с младенчества, определили его на карьеру военную. Успел он даже поблистать лицом и выправкой на балах Екатерины Великой в качестве красавца-офицера. После же смерти государыни служба не заладилась: то ли Павел I ему не понравился, то ли он императору не глянулся. Кончилась карьера ранней отставкой, и уехал Иван за тридевять земель, под крыло к братцу Левушке. А вслед за отставником потянулась в Европу Иванова зазноба – дама светская да красивая, и длилась связь их долго, и закончилась она прекрасными воспоминаниями с обеих сторон.

Без службы и обязательств, но с золотым рублем в кармане вел Иван жизнь свободно передвигающегося знатного русского. Стол и кров делил он с братом Львом, а заодно и связями его и знакомствами пользовался охотно. Оказавшись в городе Касселе, наш Иван, по батюшке Алексеевич, соблазнил шестнадцатилетнюю девицу Генриетту-Луизу Гааг из города Штутгарта. Девушка неожиданно для себя оказалась в интересном положении и тайком покинула родной дом, спасаясь от родительского гнева. К чести Яковлева-младшего, он не отказался от соблазненной и приютил ее в русском посольстве. Когда грозные наполеоновские тучи сгустились над Европой, Иван Алексеевич решил вернуться на родину. Отъезд братьев в Россию весьма походил на бегство от надвигающейся угрозы войны. Покидая Неметчину, Иван переодел Генриетту-Луизу в мужское платье и вместе с ней и братом с большими трудностями добрался до Москвы. За отсутствием в Первопрестольной собственного жилья пришлось ему воспользоваться гостеприимством брата Александра. Именно в его доме на Тверском бульваре 6 апреля (по новому стилю) 1812 года фрейлен Гааг родила сына.

В тридцать шесть лет Иван Алексеевич впервые стал отцом, чему, надо сказать, даже обрадовался. Однако жениться на матери ребенка он не собирался. Мезальянсу предпочел греховную связь на всю оставшуюся ему жизнь. Без церковного брака в те времена Яковлев официально не мог признать сына, а следовательно, не мог дать ему и свою фамилию. Мальчика нарекли Александром – возможно, в честь императора, а возможно, в честь дяди, на чьем кожаном диване он появился на свет. Отец наградил сына отчеством Иванович и выправил ему официальный документ, из которого следовало, что г-н Яковлев взял себе воспитанника с фамилией Герцен. В переводе с немецкого она означала «Дитя сердца». Интересно, чем руководствовался Иван Алексеевич, придумывая сыну подобную фамилию? Было ли это данью уважения к немецкой матери ребенка или он хотел подчеркнуть уникальность появившегося дитя? А может быть, он надеялся, что сердечность станет важной чертой характера сына, ведь ему самому сердца явно не хватало? Кто знает, не была ли фамилия с немецким подтекстом чистой воды выпендрежем? Братец Александр, к примеру, не мудрствуя лукаво, треть своего потомства записал на Захарьиных. Впрочем, подобные действия были оправданны, потому что Яковлевы являлись потомками Захарьиных. Первый из них служил великому князю Ивану Васильевичу, а его сыновья – боярские дети Яков и Петр – тоже находились на государевой службе. В какой-то момент Захарьиным захотелось выделиться, и взяли они себе двойную фамилию, прибавив к первой вторую – Яковлевы, образованную от имени Яков. Она-то и сохранилась за боярским потомством. Как видите, наши три брата Яковлевы-Захарьины имели прекрасную родословную и по большей части оставались людьми служивыми.

Какова бы ни была причина, побудившая Ивана Алексеевича придумать сыну необычную для русского уха немецкоговорящую фамилию, мы выражаем ему искреннюю признательность. Не появись «Дитя сердца», русская культура осталась бы без верного своего рыцаря, вставшего на защиту свободы и справедливости в Отечестве. Мне все кажется, что в жизни Герцена его эксклюзивная фамилия сыграла очень важную роль. Недаром говорится: как назовешь, так и поплывешь – будь то корабль али человек. Несмотря на разнообразные многочисленные испытания и невзгоды – от арестов, тюрьмы, ссылок до гибели сына, предательства друзей, измены жены, сомнений, разочарований, скитаний, – Александр Иванович до конца дней сохранил свойственную добрым детям чистоту и открытую душу. «Дитя сердца» не потерял веры ни в людей, ни в грядущие Свободу и Справедливость. Всем напастям судьбы он противопоставил подаренные феями позитивность, искренность, работоспособность, твердость духа и упорство в достижении цели. Однако наследственность по материнской линии – чрезмерная экзальтированность с примесью слащавости, а также чисто немецкая сентиментальность в розовых очках – блокировала проницательность и мешала правильной оценке людей, как мужчин, так и женщин. Она вводила Герцена в заблуждение и даже приводила к катастрофическим последствиям. Впрочем, их можно трактовать и как вмешательство злого рока. Бывали в его жизни и невероятные совпадения – например, кожаный диван в доме дяди Герцена на Тверском бульваре, о котором я уже упоминала. Он явно обладал магической силой, потому что связал невидимой, но прочной нитью двух появившихся на нем с интервалом в пять лет младенцев – мальчика Сашу и его кузину Наталью.

Оба ребенка были незаконнорожденными. Их детские годы складывались по-разному. У Шуши, так домашние ласково звали Сашу, они проходили в атмосфере благополучия, под присмотром родной матери, нянек и воспитателей. У кузины Натальи со смертью отца Александра Алексеевича Яковлева начались несчастья. Жизнь сиротки в доме родной тетки, куда она попала воспитанницей под фамилией Захарьина, чуть было не довела бедняжку до самоубийства. Причиной всех несчастий беззащитного ребенка была странная патологическая нелюбовь к ней тетки, бесконечные придирки и унижения. Казалось, она за что-то отыгрывалась на племяннице. Возможно, благочестивая матрона таким способом выражала порицание покойному брату за его распущенность в личной жизни. И все же, несмотря на положение «девочки для битья», властной тетке и ее камарилье приживалок не удалось сломать Наташу, хотя комплекс нелюбимого ребенка в конечном итоге привел к печальным последствиям.

Отрочество Наталья Захарьина провела в слезах и экзальтированных молитвах. Она совсем уж было собралась в монастырь, как вдруг неожиданная встреча со светловолосым, весело смеющимся кузеном-студентом Александром Герценом изменила ее планы. Она влюбилась, страстно, со всем пылом юности. После нескольких случайных встреч с милыми и незамысловатыми разговорами между кузенами завязалась переписка. Если бы вы предположили, что ее инициатором выступила скромная и чрезмерно сентиментальная Натали, то вы бы не ошиблись. Чувства требовали выхода, хотя бы эпистолярного. Развитию сюжета поспособствовал внезапный арест Герцена. Теперь в глазах шестнадцатилетней Наташи двадцатиоднолетний кузен превратился в героя, несправедливо осужденного и отправленного в далекую ссылку. Преисполненная любви и сочувствия, кузина писала пострадавшему родственнику трогательные письма. Они обволакивали ссыльного Герцена словами понимания, сострадания и надежды. Молодой человек не мог не оценить внимания маленькой кузины, к тому же она оказалась единственным человеком, кому удалось посетить его в тюрьме, где он провел девять месяцев. Для Герцена, вчерашнего студента, блестяще окончившего Московский университет, арест, суд и изгнание в далекую Пермь стали тяжелыми испытаниями. В прошлом осталась комфортная, веселая, беззаботная, интересная жизнь в Москве, где у нашего героя был свой университетский кружок друзей-единомышленников со спорами обо всем на свете. Жизнь сменилась бессмысленным, тупым, унизительным, «канцелярским существованием» в отвратительной Перми.