Читать книгу "Оборотни Духова леса"

Алла Белолипецкая
Оборотни Духова леса

 
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали… «Что там в поле?» —
Кто их знает? пень иль волк?»
 

А. С. Пушкин. «Бесы»

Пролог

Село в 180 верстах от Москвы

1

Август 1720 года

Старуха не умолкала ни на мгновение, пока её закапывали. И слова её слышали все, кто находился на княжьем дворе, – не один лишь князь Михайло Дмитриевич. Хотя обращалась-то она именно к нему. Ведь кто, как не он, определил ей такую казнь – окопание заживо в землю. Чтобы потом она умирала в яме от голода и жажды. И это было ещё милосердно! Так-то за колдовство обычно сжигали: в деревянном срубе, при стечении народа. Только вот – имение князя располагалось близ торфяных болот. Мыслимое ли дело – устраивать здесь пожар?

И на глазах Михайлы Дмитриевича для приговорённой колдуньи выкопали яму – подобие неглубокого колодца, – куда и опустили её со связанными за спиной руками. Глубину рассчитали верно: край устроенного раскопа оказался у старухи вровень с плечами.

Впрочем, как подумал князь, не такая уж она была и старуха. Михайло Дмитриевич знал: ей лишь недавно стукнуло пятьдесят. И была она моложе его самого на пять годков! А когда-то…

Но теперь значения это уж не имело. Двое холопов князя лопатами сноровисто забрасывали в яму рыхлую песчаную землю. И только морщились от нестерпимо громких воплей связанной колдуньи:

– Будут меня помнить, Михайло, все твои потомки до двунадесятого колена! Будут жрать человечину – и обо мне памятовать! Будут шерстью, словно мхом, обрастать – и вспомянут меня! Будут на четырёх лапах носиться, выть, как звери лесные, – и про меня не позабудут! И тебя проклянут за то, что ты со мною сделал! В том, что они волкулаками станут, – ты повинен окажешься, не я! А я над их участью и в аду посмеюсь: вот, княжьи отпрыски, бегайте отныне волками! Да творите для меня новых волкулаков – чтобы люди ими становились через ваш укус. И не в ночи полнолуния вы звериное обличье обретать станете, а всякий раз…

Князь не выдержал – сорвал с себя вышитый кушак, бросил его холопам:

– Завяжите ей рот!

Так не принято было, но ведь кто знает, сколько продержится колдунья в яме: три дня? четыре? неделю? И что же – князь Михайло должен будет, сидя в своих палатах, слушать её завывания? А уехать в Москву, не дождавшись, покуда она преставится, он никак не мог.

«Надо было просто её повесить!..» – мелькнуло у князя в голове. Но теперь что-то менять сделалось поздно: что стали бы говорить люди, если бы он взял, да и выкопал колдунью? Что он пожалел её и решил подарить ей скорую смерть? Или – хуже того: что старая ведьма сумела его напугать?

Развернувшись, Михайло Дмитриевич поспешно двинулся в сторону своих палат. Однако, пока шел, ловил при каждом шаге яростное мычание, которое колдунья издавала с завязанным ртом. Она всё ещё пыталась что-то говорить. И князь даже различал отдельные слова, раз за разом повторяемые ею: «колодец», «ведро», а ещё – «ангел».

2

Сентябрь 1725 года

Алексею Алтынову, прежде прозывавшемуся Востриковым, минувшим летом сравнялся лишь двадцать один год. Однако повидал он за свою жизнь такое, чего и людям зрелых лет в страшных снах не привиделось бы. И всё же теперь он, незаконный внук Михайлы Дмитриевича Гагарина, в который раз ощущал дрожь, взглядывая на воздвигнутую посреди Духова леса деревянную статую. Ему и прежде виделось в ней что-то неизъяснимо богохульное. А теперь, когда ему довелось свести знакомство с её, так сказать, прообразом…

«Ну, по крайней мере, сам прообраз более навредить никому не сможет», – подумал Алексей, отступая от деревянной скульптуры и наклоняясь над колодцем, подле которого её установили. Вода в нём плескалась на немалой глубине: саженях[1]1
  Сажень = 2,13 м.


[Закрыть] в четырёх от поверхности земли. Но всё же, если не знать – догадаться о тайне сего кладезя бездны вряд ли кто сумел бы. Равно как – и выбраться из него.

Но тут же у Алексея мелькнула вторая мысль. Пожалуй, даже и не мысль: неоспоримое и недоброе предчувствие. С некоторых пор они частенько посещали юношу, чья мать была внебрачной дочерью князя Гагарина, а бабка, по всеобщему мнению, – ясновидицей и ворожеей.

«Сам-то он, быть может, и не выберется. Но ежели у него будет проводник…»

И княжьего внука на миг охватили сожаление и страх. Ведь он не убил злобного паскудника – всего лишь его отослал, не захотел марать об него руки. А теперь неизвестно: кому и когда может аукнуться его, Алексея Алтынова, неуместное мягкосердечие? Но тут же он сам себя и одёрнул – пробормотал с усмешкой:

– Волков бояться – в лес не ходить…

Что сделано, то сделано.

И Алексей, посмотрев напоследок в тёмный зев колодца, от него отступил и двинулся прочь. Предвечерний свет по-осеннему мягко изливался между берёзами и елями Духова леса, делая их похожими на застывших в задумчивости гиперборейских великанов, о коих писал Геродот – отец науки гиштории. Да и сами здешние места – чем они были не загадочная Гиперборея? Почему было бы не сохраниться её частичке в подмосковных лесах? Ведь сделал же когда-то великий Парацельс пророчество в своих «Оракулах», написав: «Есть один народ, который Геродот называет Гипербореями. Нынешнее название этого народа – Московия. Нельзя доверять их страшному упадку, который будет длиться много веков. Гипербореи познают и сильный упадок, и огромный расцвет. У них будет три падения и три возвышения».

Вспоминая оный трактат, купленный у одного алхимика в московской Немецкой слободе, Алексей Алтынов шагал через Духов лес в сторону уездного Живогорска. И, сам себе удивляясь, осознавал, что полюбил тутошнюю глухомань. Что хотел остаться здесь жить, как бы ни повернулись дела. Именно в Живогорске будет его дом – а стало быть, и дом его детей, если когда-нибудь они у него появятся. Дом его наследников по колдовской линии.

Часть первая
Загадочные происшествия в уездном городе

Глава 1
Дурные вести

28 августа (9 сентября) 1872 года. Понедельник

1

В Живогорск алтыновская тройка въехала не со стороны Губернской улицы, а с противоположного конца города. Но Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, и не собирался сразу ехать к себе домой, на Губернскую. Как и не планировал отвозить свою невесту Зинаиду Тихомирову в дом её отца-священника, располагавшийся на той же улице.

Впервые в жизни Иванушка радовался тому, что у его Зины имеется в наличии бабка, пусть даже и ведьма: Агриппина Ивановна Федотова. Ведь, если бы не она, где и с кем барышня Тихомирова могла бы проживать по возвращении в Живогорск – вплоть до венчания со своим женихом? Селиться в его доме до свадьбы ей было бы невместно. А возвращаться под родительский кров она пока что не желала. Явно хотела сперва переговорить со своим папенькой – и всерьёз опасалась его гнева.

Ну а так – вопрос решался просто. И кучер Алексей направлял сейчас их тройку к роскошному доходному дому купцов Алтыновых, что располагался в центре Живогорска, на Миллионной улице. Там Иван собирался снять апартаменты для бабушки и внучки. И не важно, кем Агриппину Ивановну считают горожане. Главное: Зинина репутация нисколько не пострадает, если она будет жить в съёмном номере не одна, а вместе с пожилой родственницей.

Когда они катили по Живогорску, уже миновал полдень. Однако – странное дело! – улицы выглядели пустынными, как это обычно бывает только ранним утром. Лишь редкие прохожие попадались им на Миллионной – самой богатой улице города, где чуть ли не в каждом доме располагались лавки, мастерские дорогих портных или ресторации. День стоял пасмурный и какой-то пепельно-серый. Но не дождило и холодно не было. Никаких поводов не существовало, чтобы отсиживаться по домам.

– Отродясь не видел, чтобы тут народу не было! – удивлённо произнёс Алексей, крутя головой.

И, будто его передразнивая, таким же манером озирался по сторонам и Эрик Рыжий – высунувший остроухую башку из выстланной пледом корзинки.

А у Иванушки вдруг пересохло во рту, и он с трудом проглотил комок, вставший в горле. Что-то надвигалось – какая-то скверность; и, несомненно, рыжий сибирский кот ощущал это не хуже, чем его хозяин.

Быстро, чтобы этого не заметили Зина и Агриппина Ивановна, купеческий сын бросил взгляд на рогожный свёрток, что лежал у него под сиденьем: Ивану Алтынову неожиданно показалось, что содержимое того зашевелилось. Но – нет: это по-прежнему оставалось неподвижным. Хотя Агриппина взгляд Иванушки всё-таки перехватила: искривила губы, нахмурилась и покачала головой, словно бы с укором. Однако неясно было, за что она его укоряет. За то, что он даёт волю нервам? Или за то, что он, невзирая на её предостережения, решил-таки вернуться в Живогорск? Решил вернуться – после того как по дороге, посреди Духова леса, их атаковали трое волков, которым нипочём были выстрелы из ружья. И вспять нападавших обратило только то, что Зина сумела отстрелить одному из них переднюю лапу серебряной пулей из старинного дуэльного пистолета. А потом отстрелянная лапа сделалась вдруг обнажённой мужской рукой.

И тут сама Зина заговорила:

– Вы заметили, что они все стараются на нас не смотреть? Я хочу сказать: люди, мимо которых мы проезжаем. Может, на нашей тройке – волчья шерсть или кровь, а мы этого не разглядели? И мы ведь так и не обговорили, что делать с этим. – Она указала взглядом на свёрток под сиденьем: неподвижный, но от этого не менее гнусный.

А Иван подумал: они не обговорили и многого другого. У него тысяча вопросов вертелась на языке. Но ему не хотелось задавать их Агриппине Федотовой при Алексее. Тот натерпелся страху, пока гнал лошадей через Духов лес. А потом ещё Иван велел ему помалкивать обо всём случившемся. Не сообщать про лапу-руку ни исправнику Огурцову, ни кому-либо ещё. Так что – обсудить произошедшее Иванушка собирался только с Зиной и её бабкой, когда те заселятся в свой номер. И теперь сказал:

– Я спрячу это у себя, на Губернской улице. – Купеческий сын знал, какое место в его доме лучше всего для такой цели подойдёт. – Ты, Зинуша, о том не беспокойся.

Но едва он договорил, как раздался отлично знакомый Ивану звук: сухой, шелестящий. Он бессчётное число раз слышал его у себя на голубятне. Но сейчас он возник так внезапно, что они все разом вздрогнули: белый турман Горыныч начал заполошно хлопать крыльями в своей клетке, прикрытой мешковиной.

И аккурат в этот момент они проезжали мимо самой большой группы людей из всех, что встретились им по дороге. Сразу четверо мужчин стояли у края тротуара: обсуждали что-то и жестикулировали с непонятной ажитацией. Наиболее рослого из этих четверых Иван Алтынов узнал: то оказался один из санитаров, что приезжали забирать его родственника Валерьяна Эзопова в сумасшедшие палаты. Дюжий детина был сейчас не в белом балахоне, а в приличном партикулярном платье. Но Иван хорошо его запомнил – ни с кем не перепутал бы.

Трёх других спорщиков купеческий сын прежде не встречал. Однако теперь все они – и санитар, и эти трое – внезапно замолчали и повернули к нему головы. Будто почуяли на себе взгляд Иванушки. А потом, в отличие от прочих горожан, не отвернулись: провожали ехавшую мимо тройку глазами, пока она не остановилась возле крыльца четырёхэтажного, с гипсовой лепниной по фасаду, доходного дома Алтыновых. И тогда, как по команде, наблюдатели разошлись в разные стороны. Купеческий сын это увидел, поскольку и сам следил за ними краешком периферийного зрения.

2

Иван снял для своей невесты и её баушки изысканно обставленный номер, включавший две спальни, гостиную и столовую. Вот в этой-то столовой они и сидели теперь: сам Иван, Зина и Агриппина Федотова. Впрочем, им и ещё кое-кто составлял компанию. Ни Эрика, ни Горыныча оставить в тройке они не могли, так что кота принесли в номер вместе с корзинкой, а белого турмана – вместе с клеткой. Голубь слегка успокоился – крыльями больше не бил. Но, когда с клетки сняли мешковину, выглядел каким-то взъерошенным, будто его гладили против перьев.

Горынычу Иван налил свежей воды, а зерно у него в кормушке ещё оставалось. Ну а Эрик смачно угощался одной из котлет, что им доставили из ресторана доходного дома – вместе с другой снедью. Впрочем, хоть обед они себе и заказали, но к еде почти не притрагивались. И только поминутно взглядывали на свёрток из рогожи, который Иван притащил с собой. Не оставлять же его было в тройке! Алексей тоже отправился перекусить с дороги – в общий зал ресторана, за счёт хозяина. А такая улика, брошенная без присмотра, стала бы подлинным подарком для Дениса Ивановича Огурцова, городского исправника. Тот спал и видел, как бы ему упечь за решётку Ивана, которого он считал причастным к пропаже отца – Митрофана Кузьмича Алтынова, купца первой гильдии. Только вот – доказать ничего не мог.

– Хорошо, хоть рука эта не кровоточит… – пробормотала Зина вполголоса. – Иначе бы она весь ковёр замарала.

Свёрток из рогожи и вправду лежал на персидском ковре, устилавшем пол. Но Ивана это Зинино «хорошо» порадовало по иной причине: его невеста нисколько не расклеилась после сегодняшнего происшествия в Духовом лесу. Да что уж там: она, пожалуй, держалась даже спокойнее, чем сам Иванушка. А ведь это она из пистолета Николая Павловича Полугарского отстрелила волку-оборотню лапу, которая стала затем бескровной мужской рукой!

«Вот только, – мелькнуло в голове у купеческого сына, – не возникло ли такое спокойствие из-за чрезмерной веры в свой колдовской дар, о котором ей сказала бабка? И не опрометчиво ли – полагаться лишь на него? Ведь и дар-то этот пробудился в Зинуше всего на малую часть!»

– Надо будет телеграфировать господину Полугарскому в Медвежий Ручей: попросить ещё серебряных пуль, – проговорила между тем Агриппина; она будто прочла мысли Ивана.

И тот не вытерпел – дал-таки волю своему раздражению:

– Что же вы сразу-то не взяли у него побольше серебряных боеприпасов, дражайшая Агриппина Ивановна? Вы ведь с самого начала знали, что нас тут ожидает! И не рассказывайте сказок, что у вас были просто дурные предчувствия – у вас ничего не бывает просто! А ваши фигуры умолчания вот до чего довели! – Он ткнул пальцем в рогожный свёрток; на Зинину родственницу Иван ухитрялся орать свистящим шепотом: опасался, что его услышит кто-то из обслуги. – Так что выкладывайте начистоту: откуда эти волкулаки взялись? А главное: как их распознать и одолеть? Уж вам-то наверняка это известно. Так что не трудитесь изображать неведение! Хватит уже держать вашу внучку и меня за идиотов!

Купеческий сын ощутил, что ему краска прилила к лицу от злости. И заметил, что Зина поглядывает на него с тревогой. А вот Агриппина Федотова – та и в ус не дула. И, когда его запал иссяк, проговорила, не меняя прежнего тона:

– Как распознать – признаков немало. От волка-оборотня всегда пахнет человеком. Настоящие звери чуют это. И если на одного из волков в стае все остальные кидаются как бешеные – это верный знак, что тут дело нечисто. А если оборотень подойдёт к воде напиться, то отразится в ней не волк, а человек.

– Ну а берутся-то они откуда, баушка? – спросила Зина.

И Эрик Рыжий, заслышав знакомое слово, перестал умываться после приконченной котлеты: издал протяжное и басовитое «ба-а-а-у», не сводя с Зининой бабушки своих жёлтых глазищ. А Иван, поглядев на кота, слегка успокоился. Раз уж Рыжий не метался по комнате, не вздыбливал шерсть и не орал как безумный, то, стало быть, опасность не грозила им всем прямо сейчас. Уж с чем-чем, а с интуицией у котофея был полный порядок!

Агриппина же Ивановна отвечала тем временем на внучкин вопрос:

– Волкулаки появляются двумя способами. Бывают двух разных пород. Случается, что волкулак – не добровольный оборотень, а жертва чужого злодейства. И тот, кого сделали оборотнем против его воли, не станет вредить людям, разве что – тем, которые его испортили, в смысле – обратили. А бывает и по-другому: кто-то занимается оборотничеством добровольно. И такой волкулак нападает на всех подряд, без разбору.

«А без разбору ли напали на нас – сегодня в лесу? – задался вопросом Иван. – Те три чёрных волка словно бы нас и поджидали…»

Но Зину, похоже, сейчас больше волновало другое.

– А можно ли как-то спасти невольного оборотня? – спросила она. – Я хочу сказать: излечить его от оборотничества?

– Ликантропия – так это называется, – не удержавшись, вставил слово купеческий сын; когда-то ему довелось прочесть одну старинную немецкую книгу, в которой излагались легенды о вервольфах – с научным обоснованием.

А Зинина бабушка пожала плечами: кажется, новый вопрос внучки её удивил.

– Не думаю, что нам это пригодится! Те звери, что за нами нынче гнались, вряд ли – чьи-то невинные жертвы. Но считается: невольного оборотня нужно накормить церковной просфорой или напоить святой водой, когда он будет в зверином обличье. Тогда к нему вернётся человечий облик.

Горыныч снова захлопал крыльями в своей клетке, будто желал напомнить: есть более насущные вопросы. Так что Иван спросил:

– А если это окажутся добровольные оборотни? Можно ли с ними как-то справиться без серебряных пуль?

Агриппина, вздохнув, покачала головой:

– Можно-то можно, только очень уж затруднительно. Но коли тебе, Иван Митрофанович, интересно, то слушай. Нужно отыскать то место, где волкулак оборачивается. Скажем, если он для превращения в зверя кувыркается через нож, воткнутый в центр перекрестка дорог или в пень, нужно этот нож оттуда выдернуть. Так ты запрёшь колдуна в его волчьем облике, он не сможет ворожить, и его можно будет изловить, как обычного зверя. А ещё, кроме серебряной пули, верный способ разделаться с волкулаком – огонь.

– Слишком опасно, – сказал Иван. – Поджигать Духов лес нельзя. Там торфяные болота имеются.

– Нельзя, – согласилась Зинина бабка. – Ну, тогда вот тебе другой способ: оборотня можно зарубить змеиным топором – тем, которым до этого убили змею. Про то мало кто ведает, но способ – надёжный. И – есть ещё возможность: один волкулак способен лишить жизни другого. Такое случается. Например, если до изначального оборотня доберётся тот, кого он через укус превратил в волка.

Иван против воли хмыкнул, сказал:

– Только вот вопрос, кто в такой схватке победит: матёрый волкулак или оборотень-неофит?

Тут же у него мелькнула мысль: а знает ли Зинина бабка, что значит – неофит? Но зря он беспокоился. Агриппина Федотова его вопрос поняла – ответила ему:

– Тут уж кому как повезёт! – И она усмехнулась недобро.

– Ну да ладно! – Иван, хлопнув ладонью по скатерти, поднялся из-за стола. – У нас ведь есть ключевая улика, которая поможет нам вычислить оборотня очень быстро. – И он, хоть и без всякого удовольствия, поднял с полу рогожный свёрток. – Не думаю, что одноруких мужчин в Живогорске очень много. Найдём подходящего – размотаем весь клубок. Я сегодня же попрошу Лукьяна Андреевича Сивцова, моего старшего приказчика, навести справки на сей счёт. Это пока и будет наш главный план.

И с тем Иван оставил Зину и её бабку в апартаментах – отдыхать с дороги. Горыныча он решил пока отсюда не забирать, хотя сам не смог бы сказать почему. А вот Эрика в его корзинке взял с собой. И, пообещав прийти вечером, поспешил на выход – ехать на Губернскую улицу.

Но у крыльца, когда Иван уже садился в тройку, его окликнула Агриппина. Непонятно как, но она его нагнала. И даже запыхавшейся не выглядела.

– Я тебе важного не сказала, Иван Митрофанович, – негромко выговорила Зинина бабушка. – Что бы ни случилось, держись подальше от Духова леса. Нельзя тебе туда, запомни!

И раньше, чем Иван успел бы спросить у неё что-либо, женщина развернулась и быстро зашагала обратно – к дверям доходного дома.

3

Тройка ещё только подъезжала к алтыновскому особняку, а Лукьян Сивцов, старший приказчик Алтыновых, уже выскочил на высокое парадное крыльцо. Может, завидел тройку в окно. Или кто-то известил его, что хозяйский сынок воротился в Живогорск. И он ждал его прибытия.

– Вот радость-то, Иван Митрофанович: вы вернулись! – воскликнул Сивцов, едва лошади остановились; и тут же, без всякой паузы, прибавил: – А у нас тут, сударь мой, беда приключилась! Да не одна!..

И словам старшего приказчика Иван Алтынов ничуть не удивился. Это Лукьян Андреевич ещё не знал, что находилось в рогожном свёртке, который купеческий сын забрал из тройки и держал сейчас под мышкой! Что он тогда сказал бы про беды?

Эрик Рыжий тем временем выпрыгнул из открытой корзинки, соскочил наземь и, не теряя времени, помчал за угол дома. Путь его явно лежал через чёрный ход на кухню: в царство обожавшей его кухарки Степаниды.

– Идёмте в батюшкин кабинет, – вздохнул Иван. – И вы мне всё в деталях расскажете.

И Сивцов рассказал. Даже не стал усаживаться на стул напротив купеческого сына, хоть тот и указал ему на него, едва сам расположился в кресле за отцовским столом. Лукьян Андреевич говорил, кругами расхаживая по просторному кабинету Митрофана Кузьмича. А Иван Алтынов, чтобы успокоить нервы, взял со стола грифельный карандаш и листок бумаги: принялся составлять нумерованный перечень того, о чем сообщал Сивцов.

– Родственник ваш, Валерьян Петрович Эзопов, сбежал вчера утром из сумасшедших палат, – объявил старший приказчик первую «беду», а затем, предваряя вопросы, уточнил: – То есть сбежал-то он, по всем вероятиям, среди ночи. Но отсутствие его обнаружили только тогда, когда доктор делал утренний обход.

– Санитаров допросили? – быстро спросил Иван, ощущая, как становится влажным карандаш в его пальцах.

– А то как же! Исправник наш, Огурцов Денис Иванович, самолично ездил в дом скорби. И всех допрашивал три часа, как мне потом рассказали. Ведь ясно же: кто-то родственнику вашему помог с побегом. Только ничего исправник не добился: повиниться никто не пожелал. Уж бушевал Денис Иванович, бушевал, а толку-то?

Ивану Алтынову моментально вспомнилась сегодняшняя встреча в городе: как ему на глаза попался один из санитаров пресловутого дома скорби. «Надо будет разузнать, как его фамилия и не дежурил ли он тогда, когда Валерьян сбежал», – подумал купеческий сын. А Лукьян Андреевич уже рассказывал дальше:

– Но это, как говорится, цветочки! Маменька ваша, Татьяна Дмитриевна, изволили уехать, чуть заслышали, что Валерьян исчез из сумасшедших палат.

– Что значит: изволили уехать? – напрягся Иван. – Она в Москву вернулась, что ли? Так ведь она же обещала пробыть в Живогорске два месяца.

– То-то – что обещали!.. А вчера днём горничная отправилась вашу маменьку к обеду звать, а в комнате – никого! Только записка на бюро лежала: «Пусть мой сын Иван управляет всем». И подпись: Татьяна Алтынова. Я нотариуса нашего вызвал, Николая Степановича Мальцева. Он ту записку изучил, сказал: условно это можно считать доверенностью. Так что теперь, Иван Митрофанович, алтыновское дело – на полном вашем попечении.

Иван ощутил, что мысли его словно поскакали вприпрыжку.

– Погодите, погодите! – Он принялся тереть ладонью лоб. – Где та записка сейчас?

– Господин Мальцев её забрал.

– А почерк? Это точно маменька писала?

Сивцов только вздохнул сокрушенно:

– Не могу вам ответить. Никто в доме руку вашей маменьки не знает. Мавруша сказала бы наверняка, однако она… – Старший приказчик кривовато усмехнулся, потом закончил: —… неведомо, где. А писем Татьяна Дмитриевна сюда не писали. Да, и ещё: вместе с маменькой вашей уехал дворецкий, которого они наняли. И вместе с ними пропала пароконная коляска вашего батюшки. А с нею – пара отличных рысаков. И ведь за одну лишь коляску было в своё время полторы тысячи уплачено!..

Последнее обстоятельство Ивана Алтынова не слишком расстроило. Знал бы Лукьян Андреевич, сколько он сам заплатил за монгольфьер, который утонул в пруду усадьбы Медвежий Ручей! Но коляска могла оказаться важной по иной причине.

– А вы не посылали людей на железную дорогу? – спросил Иван. – Если маменька и её дворецкий отправились куда-то на поезде, то экипаж должен был остаться на станции.

– Нету его там. – Лукьян Андреевич насупился, но бросил наконец нарезать круги по кабинету: опустился на стул. – И я пытался расспросить людей в городе: не видел ли кто, куда коляска наша уехала? Токмо у всех на уме сейчас другое. Волки у нас в Живогорске объявились, Иван Митрофанович. – Сивцов поднял глаза на Ивана, и тот обнаружил: во взгляде старшего приказчика читается самый натуральный страх. – Прямо на улице двоих мужиков загрызли! Одного – близ Духова леса, а другого – так и вовсе: в самом центре Живогорска, на Миллионной. И даже не ночью это произошло, а в то самое утро, когда родственник ваш сбежал из сумасшедших палат!