Текст книги "Восстание ангелов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vosstanie-angelov-185159.jpg)
Автор книги: Анатоль Франс
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава XII,
где рассказывается о том, как ангел Мирар, неся благодать и утешение в парижский квартал Елисейских полей, увидел кафешантанную певицу по имени Бушотта и полюбил ее
По улицам, утопавшим в рыжеватом тумане, испещренном желтыми и белыми огнями, где лошадиное дыхание клубилось паром и где стремительно проносились фонари автомобилей, там, смешавшись с черными, беспрерывными волнами пешеходов, шел ангел. Он пересек весь город от севера к югу вплоть до пустынных бульваров левого берега. Невдалеке от старых стен Пор-Рояля есть маленький ресторанчик; каждый вечер он бросает на улицу тусклый свет своих запотевших окон. Поравнявшись с ним, Аркадий остановился, затем, толкнув дверь, очутился в зале, где стояли теплые жирные запахи, отрадные для несчастных горемык, продрогших от холода и голода. Бегло оглядевшись, он увидел русских нигилистов, итальянских анархистов, изгнанников, заговорщиков, бунтовщиков всех стран, живописные старческие головы, с которых борода и волосы струились словно потоки и водопады со скал, юные лица, полные девственной непримиримости, мрачные, блуждающие взгляды, бледные очи, исполненные бесконечной кротости, лица, искаженные мукой, а в уголке – двух русских женщин; одна была очень красива, другая безобразна, но обе казались совершенно одинаковыми в своем полном равнодушии и к уродству и к красоте. Но, не найдя того, кого искал, – в зале не было ни одного ангела, – он уселся за свободным мраморным столиком.
Когда ангелы бывают голодны, они едят так же, как и все животные на земле, и их пища, изменяясь под влиянием пищеварительной теплоты, соединяется с их небесной субстанцией. Когда Авраам увидел трех ангелов под дубом Маврийским, он угостил их хлебами, испеченными Саррой, подал им целого теленка, масла, молока, и они ели. Лот, которого в его доме посетили два ангела, велел испечь для них опресноки, и они ели. Аркадий, получив из рук засаленного официанта жесткий, как подошва, бифштекс, тоже ел его. Между тем он вспоминал о сладостном досуге, о покое, о чудесных ученых занятиях, которые он бросил, о тяжком бремени, которое взвалил на себя, о трудах, утомлении, опасностях, на которые он себя обрек, и душа его была печальна, а сердце сжималось тревогой.
Когда он уже оканчивал свою скромную трапезу, в залу вошел бедный с виду, плохо одетый молодой человек. Окинув глазами столики, он подошел к ангелу и назвал его Абдиилом, ибо он тоже был небесный дух.
– Я был уверен, Мирар, что ты явишься на мой призыв, – сказал Аркадий, также называя своего ангельского брата именем, которое тот некогда носил на небесах.
Но там уже забыли о Мираре с тех пор, как этот архангел оставил свое служение богу. На земле его звали Теофилем Белэ, и он зарабатывал себе пропитание тем, что днем давал уроки музыки детям, а по ночам играл на скрипке в кабачках.
– Так это ты, милый Абдиил? – сказал Теофиль. – Ну, вот мы и встретились с тобой в этом печальном мире! Я рад, что мы увиделись, и все-таки мне жаль тебя, потому что мы ведем здесь тяжкую жизнь.
Но Аркадий отвечал:
– Друг, твоему изгнанию наступит конец. У меня великие замыслы. Я хочу, чтобы ты узнал о них и был заодно со мной.
И ангел-хранитель Мориса, заказав два стакана кофе, стал посвящать товарища в свои мысли и планы. Он рассказал о том, как, пребывая на земле, увлекся исследованиями, мало обычными для небесных духов, занимался богословием, космогонией, мировыми системами, теорией о сущности материи, современными учениями о превращении и потере энергии. Когда он познал природу, то увидел, что она находится в постоянном противоречии с поучениями господина, которому он служил. Этот алчный к восхвалениям повелитель, которому он так долго поклонялся, стал теперь в его глазах невежественным, тупым и жестоким тираном. Он отрекся от него, проклял его и будет бороться с ним. Он горит желанием снова поднять восстание ангелов. Он жаждет вступить в борьбу и надеется на победу.
– Но, прежде всего, – заключил он, – необходимо измерить наши силы и силы противника.
И он спросил, много ли у Иалдаваофа врагов на земле и достаточно ли они могущественны.
Теофиль поднял на своего собрата удивленный взгляд. Ему, казалось, были непонятны эти речи.
– Дорогой мой сородич, – сказал он, – я пришел на твое приглашение потому, что ты мой старый товарищ, но я не знаю, что ты хочешь от меня, и боюсь, что ничем не могу тебе помочь. Я не занимаюсь политикой и не выступаю реформатором. Я не восставший дух вроде тебя, не вольнодумец и не революционер. В глубине души я верен моему небесному создателю. Я по-прежнему поклоняюсь господину, которому больше не служу, и оплакиваю те дни, когда, закрывшись моими крылами, я среди множества других детей света сиял в пламенном кольце, окружавшем его лучезарный престол. Любовь, земная любовь разлучила меня с богом.
Я покинул небо ради одной из дочерей человеческих. Она была прекрасна и пела в кафешантане.
Они встали. Аркадий пошел с Теофилем, который жил в другом конце города, на углу бульвара Рошешуар и улицы Стейн-керк. Они шли по пустынным улицам, и возлюбленный певицы рассказывал собрату о своей любви и своих горестях.
Его падение совершилось два года тому назад, совсем внезапно. Он принадлежал к восьмой ступени третьей иерархии, и в его обязанности входило осенять благодатью верующих, которых еще много во Франции, особенно среди высших офицеров армии и флота.
– Однажды летней ночью, – говорил он, – когда я спускался с неба даровать утешение, крепость в вере и мирную кончину некоторым благочестивым людям, живущим в квартале Этуаль, мои глаза, хотя и привыкшие к нетленному сиянию, были ослеплены огненными цветами, усеявшими Елисейские поля. Громадные канделябры под деревьями у входа в кафе и рестораны придавали листве драгоценный блеск изумруда. Длинные гирлянды сияющих жемчужин огораживали пространства под открытым небом, где толпы мужчин и женщин теснились перед веселым оркестром, звуки которого смутно доносились до моих ушей. Ночь была душная, мои крылья устали, я спустился в один из таких садов и уселся невидимый, среди зрителей. В этот момент на сцене появилась женщина в коротком платье с блестками. Свет лампы и грим на ее лице позволяли различить только взгляд и улыбку. У нее было гибкое, сладострастное тело. Она пела и танцевала. Аркадий, я всегда любил музыку и танцы, но хватающий за сердце голос и лукавые движения этого создания повергли меня в неведомый трепет. Я бледнел, краснел, глаза мои туманились, язык во рту пересох, я не мог двинуться с места.
И Теофиль рассказал, вздыхая, как, объятый желанием обладать этой женщиной, он не вернулся на небо, но, приняв образ человека, стал жить земной жизнью, ибо писано: «Тогда сыны божии увидали дочерей человеческих, что они красивы…»
Падший ангел Теофиль, утратив свою невинность и лишившись лицезрения бога, по крайней мере сохранил еще чистоту душевную. Одевшись в лохмотья, похищенные в лавочке перекупщика-еврея, он отправился к той, которую любил. Ее звали Бушотта, и жила она в маленькой каморке на Монмартре. Он бросился к ее ногам, сказал ей, что она восхитительна, что она чудесно поет, что он любит ее безумно, отрекся ради нее от семьи и родины, что он музыкант и что ему нечего есть. Она была тронута его юностью, чистотой, бедностью и любовью, накормила его, одела и полюбила.
Наконец после долгих и трудных поисков он нашел уроки сольфеджио и заработал немножко денег, которые принес своей подруге, не оставив себе ничего. И с этой минуты она его разлюбила. Она стала презирать его за грошовый заработок и открыто показывала ему свое равнодушие, скуку, отвращение. Она осыпала его упреками, насмешками, оскорблениями, но все же не бросала его, потому что до него с его предшественниками она жила еще хуже. Семейные ссоры были для нее делом обычным, а вне дома ей приходилось вести очень трудную, напряженную и тяжелую жизнь и как артистке и как женщине. Теофиль любил ее, как в первую ночь, и страдал.
– Она переутомляет себя, – сказал он своему небесному брату, – и оттого у нее портится характер, но я уверен, что она меня любит. Я надеюсь, что скоро мне удастся получше устроить ее жизнь.
И он стал пространно рассказывать об оперетке, над которой он сейчас работал и которую рассчитывал поставить в одном из парижских театров. Один молодой поэт сочинил ему либретто. Это была история Алины, королевы Голконды» из сказки восемнадцатого века.
– У меня там множество мелодий, – рассказывал Теофиль, – моя музыка идет прямо из сердца. Мое сердце – неисчерпаемый источник мелодий. К сожалению, теперь любят ученые аранжировки, трудное письмо. Меня упрекают в том, что музыка у меня слишком плавная, слишком прозрачная, что стиль мой недостаточно колоритен, что в отношении гармонии у меня слишком мало мощных эффектов и резких контрастов. Гармония, гармония! Конечно, у нее есть свои достоинства, но она ничего не говорит сердцу. Только мелодия может нас восхитить и захватить, вызвать на губах улыбку и на глазах слезы.
Тут он сам засмеялся и всхлипнул, потом продолжал с жаром:
– Во мне бьет настоящий фонтан мелодий, но оркестровка – вот где зарыта собака! В раю, ты ведь знаешь, Аркадий, там у нас арфы, цитры да водяной орган – вот и все инструменты.
Аркадий слушал друга рассеянно. Мысли его были заняты планами, которые переполняли его душу и теснили сердце.
– Не знаешь ли ты кого-нибудь из возмутившихся ангелов? – спросил он товарища. – Я знаю только одного князя Истара, с которым мы обменялись несколькими письмами. Он предложил мне разделить с ним его мансарду, пока я не найду себе жилья в этом городе. Здесь, кажется, ужасно дорогие квартиры.
Но Теофиль не был знаком с возмутившимися ангелами. Встречая падшего духа, который прежде был его товарищем, он пожимал ему руку, ибо он был верен дружбе. Ему приходилось встречаться с князем Истаром, но он избегал этих злых ангелов, – они шокировали его крайностью своих убеждений, и разговоры их казались ему смертельно скучными.
– Так ты не одобряешь меня? – спросил неугомонный Аркадий.
– Друг, я не одобряю и не порицаю тебя. Я ничего не понимаю в этих идеях, которые тебя так волнуют; я не думаю, чтоб для артиста политика была подходящим делом. Довольно с него искусства.
Он любил свое ремесло и лелеял надежду когда-нибудь выдвинуться, но театральные нравы внушали ему отвращение. Он не видел иной возможности поставить свою пьесу, как взяв одного, двух и даже трех соавторов, которые, не работая, подпишут его труд и разделят с ним выручку. Скоро у Бушотты не будет больше ангажемента. Когда она обращается в какой-нибудь шантан, директор прежде всего спрашивает ее, какую долю она может вложить в дело. По мнению Теофиля, это были плачевные нравы.
Глава XIII,
где мы услышим из уст прекрасного архангела Зиты о ее высоких замыслах и увидим в стенном шкафу крылья Мирара, изъеденные молью
Так, беседуя, ангелы подошли к бульвару Рошешуар. Увидя кабачок, из которого на одетую туманом улицу струился поток золотого света, Теофиль вдруг вспомнил архангела Итуриила, который, под видом бедной красивой женщины, жил в убогой меблированной комнатке на Монмартре и каждый вечер приходил в этот кабачок читать газеты. Музыкант часто встречал здесь эту женщину. Звали ее Зитой. Он никогда не интересовался убеждениями этого архангела. Но Зита слыла русской нигилисткой, и Теофиль предполагал, что она атеистка и революционерка вроде Аркадия. Ему приходилось слышать о ней странные вещи: говорили, что она андрогин, что активное и пассивное начала сочетались в ней в нерушимом равновесии, благодаря чему она была существом совершенным, которое в самом себе находит постоянное и полное удовлетворение, и в то же время несчастным в своем блаженстве, ибо ей неведомы желания.
– Но только я не очень этому верю, – сказал Теофиль, – я думаю, что она женщина и так же подвластна любви, как все, что дышит во вселенной. Да, впрочем, ее даже как-то раз видели с каким-то рослым крестьянином, и она явно держала себя, как его возлюбленная.
Он предложил познакомить товарища с ней. Они вошли и тотчас же увидели ее. Они сидела одна и читала. Когда они подошли к ней, она подняла на них громадные глаза, в расплавленном золоте которых вспыхивали искры. Ее брови сходились суровой складкой, как у Аполлона Пифийского, и прямо ото лба шла безупречная линия носа; плотно сомкнутые губы придавали ее лицу надменное выражение, рыжеватые волосы с огненным отливом непокорно, выбивались из-под черной шляпы, к которой были небрежно прикреплены потрепанные крылья большой хищной птицы. Одета она была во что-то темное, просторное и бесформенное. Она сидела, подперев подбородок маленькой нехоленой рукой.
Аркадий, который и раньше слышал об этом могущественном архангеле, засвидетельствовал ему свое глубокое уважение и полное доверие и не замедлил поделиться с ним своим стремлением к знанию и свободе. Он рассказал ему о своих ночных бдениях в библиотеке д'Эпарвье, о своих занятиях философией, естественными науками, экзегетикой и о том, как он, убедившись в обмане демиурга, проникся гневом и презрением и решил добровольно остаться среди людей, чтобы поднять восстание на небесах. Готовый на все в борьбе против жестокого властелина, к которому он питал неугасимую ненависть, он выразил глубокую радость, что встретил в Итурииле духа, который может дать ему совет и поддержать его великое начинание.
– Видно, что вы еще неопытный бунтовщик, – с улыбкой сказала Зита.
Однако она не сомневалась ни в его искренности, ни в его решимости и приветствовала в нем дерзость мысли.
– Этого-то как раз и недостает нашему народу, – заметила она, – он не размышляет.
И тут же прибавила:
– Но как может заостриться, ум в стране, где климат мягкий, а жизнь легкая? Даже здесь, где нужда заставляет мозг изощряться, мыслящее существо – это большая редкость.
– И все-таки, – возразил ангел-хранитель Мориса, – люди создали науку, и надо, чтобы она проникала на небеса. Когда ангелы будут иметь понятие о физике, химии, физиологии, астрономии; когда изучение материи откроет им вселенную в атоме и тот же атом – в мириадах солнц; когда они увидят, что и они затеряны где-то между этими двумя бесконечностями; когда они взвесят и измерят светила, исследуют их субстанции, вычислят их орбиты, – они поймут, что эти громады повинуются силам, предопределить которые не в состоянии ни один дух, или же что у каждой из них есть свой особый гений, свой бог-покровитель, и им станет ясно, что боги Альдебарана, Бетельгейзе и Сириуса превосходят Иалдаваофа; а когда они устремят пытливый взор на маленький мирок, к которому они привязаны, и, проникнув сквозь земную кору, проследят постепенную эволюцию растительного и животного миров и суровое существование первобытного человека в каменной пещере или в свайной хижине, не ведавшего иного бога, кроме самого себя; когда, они узнают, как, связанные узами общего родства с растениями, животными, людьми, они последовательно переходили от одной формы органической жизни к другой, начиная с самых простых и грубых, чтобы стать, наконец, прекраснейшими из детей солнца, тогда они поймут, что Иалдаваоф – безвестный дух маленького, затерянного в пространстве мирка, – обманывает их, уверяя, будто он своим гласом извлек их из небытия, что он лжет, называя себя Бесконечным, Вечным и Всемогущим, что он не только не создавал миры, но даже не знает, сколько их и каким, они подчиняются законам; они увидят, что он подобен любому из них, и, проникнувшись презрением к тирану, свергнут его и низринут в геенну, куда он низринул тех, кто был достойнее его.
– Хорошо, если б все было так, как вы рассказываете, – ответила Зита, затягиваясь папироской. – Однако эти знания, с помощью которых вы надеетесь освободить небеса, не могли уничтожить религиозное чувство на земле. В странах, где возникли, где изучаются физика, химия, астрономия, геология, которые, по-вашему, могут освободить мир, христианство почти полностью сохранило, свою власть. Ну, а если позитивные науки оказали такое слабое влияние на верования людей, вряд ли можно надеяться, что они окажут больше влияния на убеждения ангелов. Научная пропаганда-дело совершенно безнадежное. Аркадий стал горячо возражать:
– Как, вы отрицаете, что наука нанесла церкви смертельный удар? Да что вы! Церковь судит об этом иначе. Она боится этой науки, которую вы считаете бессильной, и поэтому преследует ее. Она налагает запрет на ее творения, начиная от диалогов Галилея и кончая маленькими учебниками господина Олара. И не без основания. Некогда церковь вмещала в себе все, что было великого в человеческой мысли, и управляла телами так же, как душами, насаждая огнем и железом единство повиновения. Теперь ее могущество только призрачный след, избранные умы отвернулись от нее. Вот до чего довела ее наука.
– Возможно, – ответил прекрасный архангел, – но как медленно все это совершались, сколько было всяких превратностей, сколько это стоило усилий и жертв!
Зита не то чтобы совсем отрицала научную пропаганду, но она не надеялась этим путем достичь быстрых и успешных результатов. Для нее важно было не просветить ангелов, а освободить их, и она считала, что оказать нужное воздействие на любое существо можно, лишь разжигая его страсти, затрагивая его корыстные чувства.
– Убедить ангелов в том, что они покроют себя славой, низвергнув тирана, и что они будут счастливы, когда станут свободными, – вот самый верный способ действия. Я, со своей стороны, делаю для этого все, что в моих силах. Разумеется, это нелегко, потому что царство небесное представляет собой военную автократию и там не существует общественного мнения. Однако я не теряю надежды посеять там кое-какие идеи и могу сказать, не хвастая, что нет никого, кто бы так хорошо знал различные классы ангельского общества, как я.
Бросив окурок, Зита на минуту задумалась, потом среди громкого стука костяных шаров, сталкивающихся на биллиарде, среди звона стаканов, отрывистых возгласов, объявляющих счет игры, и монотонных ответов официантов на требования посетителей архангел стал перечислять все слои славного населения небес.
– На Господства, Силы и Власти рассчитывать не приходится, ибо они составляют небесную мелкую буржуазию, а мне нет надобности говорить вам, вы сами не хуже меня знаете, каким эгоизмом, какой низостью и трусостью отличаются средние классы. Ну, а что касается крупных сановников, то наши министры и генералы – Престолы, Херувимы и Серафимы, вы сами понимаете, будут спокойно выжидать; если наша возьмет, они будут с нами, ибо свергнуть тирана нелегко, но когда он уже низложен, все его силы обращаются против него же. Неплохо было бы нащупать кое-какие возможности в армии. Как бы она ни была верна, искусная анархическая пропаганда может вызвать в ней брожение. Но главный наш упор должен быть сделан на ангелов вашей категории, Аркадий, на ангелов-хранителей, которые в таком множестве населяют землю… Они стоят на самой низшей ступени иерархической лестницы, по большей части недовольны своей судьбой и в той или иной мере заражены современными идеями.
У нее уже были налажены связи с ангелами-хранителями в кварталах Монмартр, Клиньянкур и Фий-дю-Кальвер и обдуман план широкого объединения небесных духов на земле в целях завоевания неба.
– Чтобы осуществить этот план, – сказала она, – я и поселилась во Франции. Разумеется, я не настолько глупа, чтобы воображать, что в республиканском государстве у меня будет больше свободы, нежели в монархическом, напротив, нет другой такой страны, где бы личная свобода уважалась меньше, чем во Франции, но к вопросам религии здесь относятся с полным равнодушием. Поэтому я чувствую себя здесь спокойнее, чем где бы то ни было.
Она предложила Аркадию соединить их усилия, и они простились на пороге кабачка, когда железная штора опускалась с визгом над витриной.
– Прежде всего, – сказала Зита, – вам надо познакомиться с садовником Нектарием. Мы как-нибудь съездим с вами в его загородный домик.
Теофиль, который все время спал, пока они разговаривали, стал умолять своего друга зайти к нему выкурить папиросу. Он жил здесь совсем рядом, на углу маленькой улочки Стейнкерк, которая выходит прямо на бульвар. Он покажет ему Бушотту, она, наверно, понравится ему.
Они поднялись на пятый этаж. Бушотта еще не вернулась. На рояле стояла открытая коробка с сардинами. Красные чулки, как змеи, извивались по креслам.
– Тесновато у нас, зато уютно, – сказал Теофиль. И, глядя в окно, распахнутое в рыжеватую мглу, усеянную огнями, прибавил:
– Отсюда виден Сакре-Кер.
Положив руку Аркадию на плечо, он повторил несколько раз:
– Я рад, что мы с тобой встретились.
Потом он повел своего бывшего товарища по небесной славе в кухонный коридорчик и, поставив свечу, достал из кармана ключ, открыл стенной шкаф и, откинув занавеску, показал два больших белых крыла.
– Видишь, – сказал он, – я сохранил их. Иногда, когда я остаюсь один, я прихожу посмотреть на них, и мне, становится легче. И он вытер покрасневшие глаза.
После нескольких минут прочувствованного молчания он поднес свечку к длинным перьям, с которых местами сошел пушок, и прошептал:
– Лезут от моли.
– Перцем надо посыпать, – сказал Аркадий.
– Я сыпал, – ответил со вздохом ангел-музыкант, – я сыпал и перец, и камфару, и соль. Ничего не помогает.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?