Читать книгу "Беллона"

В беседах с подполковником Лекс всячески выражал одобрение плану и даже подбросил несколько дополнительных аргументов. Например, сказал, что с инженерной точки зрения взятие Федюхиных высот (так назывались укрепленные холмы на левом берегу речки), даже если дальше никуда не двигаться, обрушит весь правый фланг неприятеля: попав под перекрестный огонь и оказавшись под угрозой окружения, враг будет вынужден эвакуировать Сапун-гору, а это равнозначно снятию осады. Глаза Лузгина блеснули, и флигель-адъютант повернул разговор на другую тему. Можно было не сомневаться, что «инженерная точка зрения» будет представлена Вревскому как собственное открытие подполковника.

Доносить Лансфорду об этом многообещающем направлении своей деятельности Лекс пока не собирался – вопрос все еще оставался нерешенным. Однако пристально следил за развитием событий.

Случилась от подполковника и еще одна польза – да какая!

Если б не болтливый Анатоль, севастопольская миссия Бланка закончилась бы, едва начавшись.

* * *

В день знакомства с Лузгиным, на самом первом soirée, когда флигель-адъютант прощупывал, что за птица новый знакомый, и распускал перья, демонстрируя свою осведомленность обо всем на свете, произошло вот что. Анатоль взялся презентовать приезжему «наш госпитальный beaumonde» и в саркастическом тоне прошелся по каждому из присутствующих. Лекс слушал внимательно, запоминал тех, кто может пригодиться.

– …В общем, такой же хитрюга и интриган, как его начальник, – завершил подполковник характеристику адъютанта генерала Коцебу и качнул подбородком в сторону одноглазого штабс-капитана, с которым Лекса несколько минут назад познакомила госпожа Иноземцова. – А теперь полюбуйтесь вон на то чудище, потомка татарских ханов. Вы давеча – я по вашему взгляду заметил – не придали сему субъекту никакого значения. А зря. Знаете, кто он такой?

– Кажется, служит по квартирмейстерской части?

Анатоль усмехнулся.

– Это он так представляется. На самом деле мсье Аслан-Гирей – on m’a dit en grand secret[6]6
  Мне сказали под большим секретом (фр.).


[Закрыть] в штабе – у нас на должности Видока. Вылавливает вражеских шпионов. Представляете, он и ко мне принюхивался. Каков?

Здесь одноглазый, заметив, что на него смотрят, подошел. Коротко поговорив с ним, Лекс увидел, что человек это умный, сосредоточенный на деле. Такого следует опасаться, держать в поле зрения.

А пять дней спустя, вечером, вернувшись в лагерь от Тотлебена, Лекс встретил штабс-капитана, шедшего куда-то с Иноземцовой. Бланк заметил их первым, потому что Аслан-Гирей глядел на свою спутницу и что-то тихо ей говорил, а она его слушала, потупив взор. Можно было свернуть в сторону, но Лекс подумал: вот удобный случай получше присмотреться к ловцу шпионов. Внутренний инквизитор шепнул: «А может быть, дело в даме? Два дня не виделись». Бланк эту инсинуацию с негодованием отмел.

Иноземцова встрече, кажется, обрадовалась. Татарин же был явно недоволен.

– Вечерний моцион? – спросил Лекс.

– Девлет Ахмадович приготовил для меня сюрприз. Ведет показывать, а что такое – не говорит, – весело сказала Агриппина. Странно, что при первой встрече он решил, будто она совсем не умеет улыбаться. – Он вечно что-нибудь придумает. Если есть время, идемте с нами.

– У барона, я уверен, имеются другие дела, – нахмурился штабс-капитан.

Но Лекс изобразил легкомысленную галантность:

– Если Агриппине Львовне угодно присоединить меня к свите, то я как рыцарь не смею отказываться.

– Мой рыцарь – Девлет Ахмадович. – Она ласково коснулась локтя спутника, и тот замигал единственным глазом. – Он меня опекает. Вот вздумал, будто мне неудобно квартироваться с другими сестрами. Предполагаю, что отыскал помещение, которое сдается внаем. В наших лагерных условиях это равносильно чуду. Я угадала?

– Сейчас сами увидите, – буркнул штабс-капитан. – Мы, собственно, пришли.

Он остановился перед беленьким глинобитным домиком в одно окно, похожим на кукольный. Ступил на резное крылечко, отпер ключом аккуратную дверь.

Внутри всё было такое же опрятное, любовно сделанное: стены в татарских коврах, пол из плашечного паркета, на тахте разноцветные подушки.

– Вышло немного по-восточному, – смущаясь, стал объяснять Аслан-Гирей, – но это из-за того, что татарское легче было достать… Тут вот маленькая комната – в шкафу посуда, самовар, спиртовой кофейник… Печка железная на угле, чтобы осенью не мерзнуть.

Лекс обратил внимание, что стол накрыт на два прибора: печенье, чашки, бокалы, бутылка вина. Зло изумился про себя: неужто этот кривоносый рассчитывает обустроить здесь с Иноземцовой любовное гнездышко? Ну и самомнение!

– Прелесть какая! – воскликнула Агриппина. – Неужели это сдается? Представляю, сколько просят за такие хоромы!

– Это выстроено специально для вас. – Штабс-капитан заговорил быстро, словно боялся, что его перебьют. – Уверяю вас, мне это ничего не стоило. Просто приехали мастера из нашего бахчисарайского имения, всё нужное привезли, в два счета выстроили. Я сам на подобный манер обустроиться не могу – на меня сослуживцы и так косо смотрят, что я один в шатре сибаритствую. А вам что же? Сами жаловались, как допекают вас соседки своей неумолчной трескотней. Да в тесноте, да без прислуги. Отсюда пятьдесят шагов до госпиталя и столько же до моего жилья. – Он показал в окно на шатер, примыкавший к штабным палаткам. – Мой Садык, который опух от безделья, будет заодно обслуживать и вас: греть воду, стирать, прибираться. Он и кухарить умеет, притом не только татарское. Он жил со мной в Петербурге… А кроме того, ежели вам понадобится любая помощь, так я чаще всего нахожусь у себя, работаю с бумагами. Почту за счастье…

Лекс подумал: «Влюблен по уши, но предлагает без задней мысли. В самом деле, рыцарь». И повысил мнение о штабс-капитане еще на несколько градусов.

У Иноземцовой на глазах заблестели слезы. Она обняла татарина, поцеловала в щеку, отчего тот сделался пунцовым.

– Девлет Ахмадович – соратник моего покойного мужа, – объяснила она Бланку со смущенной улыб кой. – Считает своим долгом опекать беззащитную вдову. Ну что с ним прикажете делать? А отказать – обидится.

– Зачем же отказываться? Вы еще не видели главного. – Аслан-Гирей толкнул дверцу, что вела внутрь домика. – Смотрите, какую для вас сделали туалетную комнату. Снаружи к стене дома приделана еще одна печь, для нагревания воды. Садык будет растапливать ее каждое утро, вы его и не услышите. Вода по трубам закачивается в чан, вы внизу поворачиваете ручку – и вот, пожалуйста. Такого устройства нет даже у князя Горчакова.

Он тронул ручку над металлическим тазом, в середине которого была дырка. Из крана полилась вода. Агриппина ее потрогала.

– Действительно, горячая! Какая невероятная роскошь! – восторженно взвизгнула она.

Самая обыкновенная для женщины реакция, но Лекс почему-то удивился.

– Можно наполнить ванну, – конфузясь, Аслан-Гирей показал на эмалированный резервуар. – Прислуга не понадобится, довольно прицепить к крану вот этот шланг…

– Боже, как же давно не умывалась я теплой водой, – простонала Иноземцова. – Только холодной, из кувшина… Я не вытерплю. Я должна это опробовать!

– Сколько вам будет угодно. Не спешите. Мы с бароном подождем снаружи.

Скособоченное лицо офицера просияло счастливой улыбкой.

На улице она немного померкла, но полностью не исчезла.

– Ваша заботливость о вдове командира вызывает восхищение, – сказал Лекс, потому что было ясно: Аслан-Гирей слишком поглощен своими переживаниями и первым разговор не начнет.

– Я мало что могу. – Татарин говорил отрывисто. Чувствовалось, что он взволнован. – Разве что избавить Агриппину Львовну от низменных забот. Вы видели, какие у нее руки? Обветренные, в цыпках. Сердце сжимается. Раньше они были совсем другими… Месяц назад я по случаю купил пианино, доставил к ней в госпиталь. Она прекрасно играет. То есть играла. Теперь не захотела. Говорит, что пальцы огрубели. И что музыки не хочется. Перестала, мол, чувствовать музыку. – Он смотрел в сторону, а обращался будто не к Лексу, а так, в пространство. – В жизни не слыхивал ничего до такой степени трагического. Погиб муж, и музыка для нее перестала звучать. При этом ни жалоб, ни рыданий, ни сетований на судьбу.

– Что за человек был ее муж?

Лексу в самом деле стало интересно.

Ответ был коротким:

– Лучший из людей, кого мне доводилось видеть.

Бланку все больше и больше нравился начальник русского контршпионажа. Действительно, похож на рыцаря – мрачного слугу чести, верного памяти своего покойного сюзерена.

Будто что-то припомнив, штабс-капитан взглянул на собеседника и вдруг переменил тему:

– В минувшую субботу я не смог быть на soirée. А вы были?

– Да.

– Много ли было гостей?

– Примерно столько, как во вторник.

– Кто-нибудь опоздал?

«Я», – хотел ответить Лекс, но лишь пожал плечами. Золотое правило: никогда не сообщать чужому человеку, в особенности потенциальному противнику, лишних сведений, даже если они не имеют никакой важности.

– Было ли что-нибудь примечательное? – продолжал допытываться штабс-капитан. – Нет, в самом деле, кто всё-таки был?

– Я человек новый и мало кого знаю.

На крыльцо вышла посвежевшая и похорошевшая – еще как похорошевшая – Агриппина.

– На столе фрукты, печенье, вино. Предлагаю отметить новоселье!

– Благодарю, но должен вас оставить, – молвил Лекс с поклоном. – Нужно поработать с чертежами.

Лицо Аслан-Гирея просветлело, он уж, видно, и не надеялся избавиться от третьего лишнего.

Однако Бланк отклонил приглашение не для того, чтоб доставить татарину приятное. Глупо было упускать такую чудесную возможность. Пока Аслан-Гирей исполняет роль паладина при даме своего сердца, можно нанести небольшой визит в его палатку. Тем более что белый домик оттуда виден как на ладони. Врасплох не застанут.

Солнце уже давно зашло, городок погрузился в сумерки. Никакого освещения на импровизированных улицах предусмотрено не было, поэтому в жилище охотника на шпионов Лекс проник никем не замеченным. Полог прикрыл неплотно, чтоб не терять из виду освещенное окно с раздвинутыми занавесками: уединившись с дамой, рыцарь обязан заботиться о ее добром имени. Два силуэта, разделенные столом, были отлично видны.

Бланк зажег фонарь – тот самый, которым посылал сигналы. Отменно сконструированная вещь манчестерской работы: масла хватает на целый час, специальный кожух фокусирует луч и делает его незаметным со стороны.

Наскоро оглядев спартанскую обстановку жилой половины (койка, платяной шкаф, полка для оружия и амуниции), Лекс подошел к половине, служившей хозяину кабинетом. Потрогал железные шкафы – заперты. Осветил лежащие на столе бумаги.

Прямо сверху, вся исчирканная красным карандашом, лежала бумага. Бланк заглянул в нее – и остолбенел.

Кто-то обозначенный как «Нумер 4» – не шибко грамотный и, судя по почерку, мало привычный к письменным занятиям – доносил Аслан-Гирею утром 10 июля, то есть вчера:

«Ваше благородие господин штабс-капитан доношу вашему благородию о нижнеследующем.

Вчерась как затемнело а именно в четверть после восьми на пункт явился человек неизвестного звания потому был в дождевом плаще донизу и копошоне по причине дождя и лица разглядеть мочи я не имел а себя оказывать воспрещено инструхцией. Оное незнамое лицо зачало светить посредством мигания и мигало таким манером девять минут что прослежено мною по казенным часам, какие мне выданы вашим благородием. В половине по восьми незнамое лицо поднялось малость с оврага поближе к Малахову и сидело там до десяти минут десятого часу а я глаз не спускал близко не подходя и себя не объявляя. Незнамое лицо сначала ничего не делало а просто сидело. Потом достало книжечку или не могу знать и стало писать. Подымет голову и пишет. Подымет и пишет. Но капошона ни разу не сымало и лица того незнамого лица увидеть никакой возможности не было. Потом оно пошло с горки на Южную бухту и я согласно инструхции следом. На берегу оно взяло ялик и поплыло на Северную. Я тож сторговался с лодошником за две с половиною копейки о чем расписку лодошника прилагаю а что она с крестом так это он вовсе неграмотный. На Северной незнамое лицо шло споро и я едва не отстал однако же не отстал. А зашло оно в большую палатку где горели лампы и было много господ офицеров а также дамы и барышни и туда мне ходу не было. Когда же я спросимши у людей что это за гуляние мне было сказано что милосердные сестры Андреевского госпиталя со своими гостями гуляют и по субботам всегда у них так.

А больше ничего сведать не сумел потому когда господа начали расходиться дождик полил пуще и такие плащи были почитай у половины. Нумер 4».

Внизу другим почерком – четким, округлым – приписано и подчеркнуто: «Удвоить наблюдение по всем нумерам».

Тревога! Тревога! Тревога!

Читая каракули «Нумера 4», Лекс закусил губу. Оказывается, русская контрразведка следила за пунктом связи! Позавчера он только чудом, благодаря дождевику, купленному в офицерской лавке, не был опознан агентом!

Очень возможно, что все остальные точки, предназначенные для светосигналов, тоже находятся под наблюдением – даром что ли в приписке сказано про «все нумера».

То-то Аслан-Гирей выспрашивал, кто пришел на soirée позже других!

Ну, положим, были гости, явившиеся примерно в то же время или даже позже. Но если дотошный контрразведчик станет докапываться (и ведь обязательно станет), угодишь к нему в список подозреваемых, а это чертовски опасно.

Не в опасности даже дело.

Скоро может проясниться ситуация с грядущим сражением. И тогда во что бы то ни стало нужно будет известить своих об этом сверхважном решении – чтоб знали, откуда русские поведут наступление, и успели укрепить оборону.

Как передать шифрограмму, при этом не угодив в лапы врага?

Двойная задача. Не из легких.

Терзание ума и сердца

Второго появления Капюшона пришлось ждать целых одиннадцать дней. Девлет уж думал, что неустановленный субъект, посылавший сигналы с пункта номер 4, больше не объявится. А ведь это почти наверняка был тот самый брюнет, о котором в свое время сообщил Рутковский.

Унтер-офицер Ляшенко, который дежурил в ночь с девятого на десятое около разрушенной сторожки на краю Докового оврага, не имел возможности определить цвет волос «незнамого лица», но рост был такой, как надо: «мне вот эдак вот досюдова», показал рослый Ляшенко пониже уха. Запросто войти в шатер, где происходило субботнее soirée, мог лишь кто-то из завсегдатаев, а это всё были люди из общества, с положением. Стало быть, не мелкий лазутчик, а именно что агент стратегической важности. Никаких сомнений – тот самый.

Определить в точности, кто именно в тот вечер около одиннадцати вошел в шатер, не удалось. Не получилось даже составить полный список гостей: из-за проклятого «а ля фуршетт» все перемещались с места на место. Единственное, что смог Аслан-Гирей, – это примерно установить перечень лиц, которые вообще посещают госпитальные soirée. Однако с учетом людей, что бывают у милосердных сестер нечасто, вышло более семидесяти имен, и то не могло быть полной уверенности, не упущен ли кто-то. Штабс-капитан сначала хотел сузить круг подозреваемых, отобрав лишь невысоких сухощавых брюнетов, прибывших в Севастополь после 20 июня, но передумал. Делать этого было нельзя. Что если сигналы подавал другой агент? Ведь нет гарантии, что враг внедрил в русский лагерь только одного высокопоставленного шпиона.

Работа по фильтрации списка гостей, отделению «чистых» от «нечистых», двигалась медленно. Сдвоенные посты попусту томились у восьми возможных пунктов связи, известных от Рутковского.

И вот, когда Девлет совсем отчаялся, капкан сработал. Хищник угодил в ловушку.

В ночь на двадцать первое штабс-капитана разбудил денщик.

– Господин, прошу извинить, но вас срочно хотят видеть. Говорят, важно, – сказал Садык. Он всегда обращался к Девлету по-татарски, когда рядом не было посторонних.

Харитонов, старший наряда, дежурившего на пункте номер три (заросли можжевельника правее третьего бастиона, на краю Лабораторной балки), был в таком возбуждении, что Аслан не сразу разобрался в его многословном, сбивчивом рассказе. Но когда понял, тоже затрясся от волнения и азарта.

Шпион установлен! Все параметры совпадают: масть, рост, комплекция, время прибытия. Это он!

Ночь опять выдалась дождливая, поэтому шпион, как и девятого числа, явился в глухом плаще. Действуя по инструкции, Харитонов с Цацанидисом не стали мешать проведению сеанса, а по его окончании сели Капюшону на хвост – с двух сторон. И никуда он, голубчик, не делся. В отличие от прошлого раза, не сразу переправился на Северную, а сначала зашел в Николаевский каземат – в тот отсек, где находится лазарет для раненых, доставленных с передовой и нуждающихся в срочной операции. Пробыл там Капюшон около получаса. Внутрь Харитонов с Цацанидисом не заходили, чтобы себя не обнаружить, но в этом не было необходимости, поскольку дверь там только одна.

Вскоре после полуночи Капюшон покинул лазарет и сел в лодку. Вели его двумя яликами, слева и справа. Ну а на Северной стороне деться он уже никуда не мог. Молодцы аккуратно сопроводили шпиона до самого места ночлега. Цацанидис остался там караулить, а Харитонов поспешил к начальнику. Благо бежать было недалеко.

Услышав, где именно обитает Капюшон, штабс-капитан сразу понял, кто это.

Барак под соломенной крышей с десятью отдельными дверями и крашенными в белый цвет ставнями? Это дом, где проживает медицинский персонал Андреевского госпиталя. Третья дверь справа? Адресат известен. Мистер Арчибальд Финк, собственной персоной. Давно на подозрении.

Выяснив личность агента, Аслан-Гирей отнюдь не торопился его арестовывать. Зачем же? Нужно поглядеть, нет ли сообщников. Выяснить, в каком направлении устремлены интересы шпиона – тогда можно будет вычислить, в чем заключается полученное им задание.

За Финком установили круглосуточную слежку, с пересменкой каждый час, чтоб американцу не примелькались одни и те же лица.

Круг контактов вражеского лазутчика оказался обширен. Общительный и любознательный житель Нового Света, что-то очень уж быстро научившийся изъясняться по-русски, бывал повсюду и приятельствовал решительно со всеми. Хирургом он был не поддельным, а настоящим, причем искусным. Оперировал много и охотно, не отлынивая от дежурств на Южной стороне, как некоторые иные врачи. (И понятно, почему. Сеанс связи был осуществлен как раз в ночь такого дежурства.) Дальше – интересней. Великое завоевание прогресса – электрический телеграф, не то что прежний семафорный. К нынешнему лету из Севастополя наконец протянули проволоку до самого Петербурга, так что стало возможно передавать донесения и получать ответы в течение суток. На запрос в иностранную секцию Третьего отделения поступила справка о Финке, пересланная аж из самого Вашингтона. Тамошний представитель секретной службы его императорского величества среди прочего сообщил важную деталь: оказывается, Финк завершил свое образование в Оксфорде. Однако же в документах, которые он представил Военно-медицинскому ведомству, сведения о проживании в Англии отсутствовали. Кроме того, в ходе негласного обыска, произведенного на квартире шпиона, была обнаружена тетрадь, густо исписанная шифрованными записями. Разобрать можно было только числа. Под каждой датой значились столбиком какие-то аббревиатуры. Вот как это выглядело:

«11(23).7.55

A.r.h.

A.l.f.

P.w.th.

D.c.f.w.r.th.».

– и так далее, иногда по нескольку десятков обозначений за день. Некоторые группы букв повторялись по многу раз. Что таила в себе эта абракадабра, было непонятно. Тайнопись не давала Девлету покоя, она снилась ему по ночам, и сны эти были мучительны.

Еще одна мука, уже не умственная, но сердечная, обрушилась внезапно.

Через несколько дней после того, как загадка английского шпиона разрешилась, в шатер к Девлету – впервые – заглянула госпожа Иноземцова.

Он собирался ехать на Малахов, потому что накануне туда наведался Финк – якобы попрактиковаться в первичной обработке ран на перевязочном пункте. Чем он там занимался на самом деле, Аслан-Гирей надеялся выяснить на месте. Активность вражеских лазутчиков в этой ключевой точке обороны в последнее время многократно усилилась.

– Садык сказал, вы отправляетесь на Малахов курган? – спросила Агриппина Львовна.

Всякий раз, видя ее после разлуки, даже самой короткой, Девлет поражался несовершенству своей зрительной памяти. Наяву Иноземцова неизменно оказывалась еще красивей, чем ему помнилась, а уж он, казалось бы, изучил ее лицо до мельчайшей черточки.

– …Да, отправляюсь, – ответил он после заминки, понадобившейся, чтобы справиться с сердцебиением (это тоже случалось каждый раз). – Есть небольшое дело…

– Как у вас бесприютно. – Она осмотрелась. – Зачем вы отдали мне все ковры? Я велю половину принести сюда. Нет, в самом деле, какая-то монашеская келья. Это ваша сабля? А это что? То есть кто?

Он молчал, взволнованный ее близостью и тем, что она касается предметов, которые составляют часть его жизни. Отныне к каждому из них он будет относиться бережно.

– Фотографическая карточка. Я сделал ее год назад, по пути в Севастополь. Думал удивить мать. Она в своей глуши этакого чуда не видывала. Но из-за осады портрет доставили только теперь. Мои родные из Крыма давно уехали. Собираюсь послать им по почте.

– Боже мой, – прошептала Иноземцова. – А я и не узнала. Я вас таким не видела… Какой вы были красивый!

Он улыбнулся, до боли сжав за спиною кулак.

– Говорят, шрамы украшают мужчину. С этой точки зрения моя внешность от войны сильно выиграла.

Но она не поддержала шутки и, кажется, даже не расслышала.

– Мерзость, мерзость… – пробормотала Агриппина Львовна. – Убивают, калечат… А мать вас видела после… этого?

Спросила – и сама испугалась.

– Ой, простите! Я не должна была…

– Слава Аллаху, мать меня таким не видела. – Внезапно, будто о чем-то давно решенном, он сказал. – И не увидит. Ежели останусь жив, сделаю небольшую операцию и стану таким же, как прежде. В мирное время пугать честной народ моей нынешней рожей было бы негуманно.

Иноземцова внимательно посмотрела на его лицо. Девлет изо всех сил постарался сохранить улыбку, но давалось это нелегко.

– Разве что ради матери… Но, знаете, я привыкла к вам такому. И мне будет странно, если вы переменитесь. Вы ведь не дама, и ваши раны стоят дороже любых орденов.

Деликатничает, не хочет обижать, подумал Аслан-Гирей. С деланным равнодушием пожал плечами:

– Мне-то все равно, но жалко старушку. И потом ведь надо же когда-нибудь жениться.

Вот эти слова прозвучали хорошо – легко, весело. В эту минуту он окончательно пообещал себе, что непременно сделает рино… как ее… надо переспросить у барона Бланка.

Тысяча чертей, то бишь шайтанов! Ведь он действительно был красив. И может снова стать таким. Приедет после войны в Севастополь с нормальным лицом, без траурной повязки на глазу, с подстриженными и подвитыми усами, в сшитом на заказ гвардейском мундире. Нанесет Агриппине Львовне визит – это так естественно.

«И что дальше? – оборвал он распоясавшееся воображение. – Предложишь вдове руку и сердце? Скажешь: будет вам горевать, мертвым – могила, живым – совет да любовь? Может, еще и веру сменишь? Станешь, к примеру, Дмитрием Архиповичем Аслангиреевым. То-то она тебя зауважает».

– У меня к вам небольшая просьба, – сказала тут Иноземцова. – То есть большая. Это важно. Будете на Малаховом – разыщите, пожалуйста, Александра Денисовича. Он со вчерашнего дня там безвылазно. Что-то строит. Я приготовила для него мазь. У него ведь контузия, вы знаете?

И протянула баночку.

«Она пришла ко мне, впервые, из-за этого? – подумал он, и сжалось сердце. – Из-за мази для Бланка?»

Но не в мази было дело, а во взгляде. Вчера вечером он уже видел на ее лице это выражение – и не мог взять в толк, что оно означает.

У Девлета вошло в привычку, выходя из шатра или возвращаясь в него, обязательно смотреть в сторону домика, который он выстроил для Иноземцовой. За всё время он ни разу не видел, чтоб в окошке горел свет. Агриппина Львовна если и наведывалась туда, то ни разу не оставалась ночевать. Почему – неизвестно. Не может же быть, чтоб каждую ночь она дежурила в госпитале? Аслан-Гирей очень хотел бы знать, что не так, но не осмеливался спросить.

А вчера вдруг смотрит – светится! Ноги сами понесли в ту сторону.

Он не собирался подглядывать. Просто, как всякий человек, идущий в темноте мимо освещенного окна, скосил бы в глаза в щель между занавесками. Ничего особенного.

Но приблизился и вдруг услышал звук пианино. Инструмент Девлет распорядился перенести из госпитального барака в первый же день – вдруг Агриппине Львовне все-таки захочется помузицировать. Вот и в самом деле захотелось!

Событие это было такой несказанной важности, что Аслан-Гирей забыл о деликатности и, конечно, остановился, заглянул. Вообразилось, что у Иноземцовой гость и играет она для него.

Гостя никакого не было. Агриппина Львовна сидела одна. Смотрела не на клавиши, а на свечу. Замедленно, с перерывами, лился ноктюрн, и поскольку руки женщины тонули в густой тени, казалось, что музыка рождается сама по себе.

Девлета поразило выражение ее лица: рассеянно-нежное, с мечтательной полуулыбкой. И взгляд. Прежде он такого взгляда у нее не видел.

Точно так же затуманились матовые глаза Иноземцовой сейчас, когда она произнесла имя Бланка…

Почувствовав, что бледнеет, Аслан-Гирей сказал:

– Нет, про контузию не знал. Мазь передам.

– Благодарю вас. Я знаю, вы человек надежный и непременно его отыщете…

Девлет лишь наклонил голову. Ему хотелось, чтобы Агриппина Львовна поскорее ушла. Но она не торопилась.

– Что вы думаете об Александре Денисовиче? Я никак не разберусь, что он такое. Есть в нем какая-то… странность.

Кажется, она собиралась употребить другое слово, но в последний миг передумала.

– Мне кажется, что барон – человек необыкновенный, весьма высоких достоинств, – ровным голосом ответил Аслан-Гирей. – Однако покорнейше прошу извинить. Мне пора отправляться. Служба.

На Малаховом кургане Бланка отыскивать не стал, разговаривать с ним было бы мучительно. Но позаботился, чтоб баночку с мазью передали.

* * *

Вот так, в напряжении ума и терзании сердца, завершился месяц июль.

Положение осажденного города делалось всё тяжелее. Неприятель с каждым днем увеличивал число орудий и вел беспрерывный обстрел. За месяц гарнизон сократился на десять тысяч человек – и это несмотря на подкрепления, неустанным ручейком лившиеся по симферопольскому тракту. Что Севастополь долго так не продержится, было ясно всем. Единственная надежда оставалась на раннюю осень. Если продержаться до осенних бурь, да сразу вслед за ними, как в прошлом году, ударят морозы, город был бы спасен. Минувшей зимой от холодов и болезней англичане потеряли треть армии, французы – четверть. Второго такого испытания союзники не вынесут, им придется убираться восвояси. Как во времена Наполеоновского нашествия, Россию спасет сама природа.

Однако начальство, кажется, смотрело на дело иначе. К концу месяца все стали говорить, что скоро будет большое сражение: армия придет на помощь истекающему кровью гарнизону, только еще не решено, где именно произойдет наступление.

Что ж, командованию наверху видней. Лазутчики доносили, что на 5 августа неприятель назначил новую генеральную бомбардировку, которая превзойдет своей мощью все предыдущие. Должно быть, в штабе Горчакова решили, что Севастополь может не выстоять, и постановили нанести упреждающий удар.

Из ставки в город и обратно бешеным аллюром носились ординарцы; князь дважды собирал военный совет, и поговаривали, что мнения на нем разделились. Одни генералы вроде бы хотят произвести большую вылазку прямо из города, через Килен-балку. Другие выступают за фланговую атаку со стороны Черной речки. Третьи же предлагают ограничиться демонстрацией, чтоб заставить врага передислоцировать свои силы и тем самым отсрочить день бомбардировки.

Что тут правда, а что нет, Аслан-Гирей не задумывался. Вероятней всего, слухи распускались штабом намеренно, дабы сбить с толку шпионов, – и это правильно. Ну а помимо того всяк обязан заниматься своим делом на своем месте. Нечего изображать из себя стратега.

У штабс-капитана и без того хватало забот. У него была своя собственная баталия: выявить все контакты Арчибальда Финка, доподлинно установить, в чем его задание, а потом взять американца с поличным, чтоб никакой дипломатический консул не мог его отстоять.

Положить перед арестованным список имен, сказать: или указывай, кто из этих людей тебе помогает, или поступим с тобою по законам военного времени. А уж если удастся понудить Финка играть на нашей стороне, тогда это будет победа почище июньской.

В первых числах августа сделалось понятно, что битва случится со дня на день, причем не в самом Севастополе, а где-то на Инкермане или еще восточнее, за Чоргуном. Пехотные колонны и орудия двигались с Мекензиевых гор и с Северной стороны в том направлении, запрудив все дороги.

Арчибальд Финк развил подозрительную активность. Приставленные к нему наблюдатели сбивались с ног. Несколько раз американец наведывался к генерал-штабдоктору, подолгу крутился в ставке. Наконец благодаря осторожному опросу свидетелей Аслан-Гирей установил, что Финк всеми правдами и неправдами, используя знакомства и связи, добился назначения во временно-полевой лазарет, который будет развернут для оказания первой помощи прямо на поле сражения.

Это было неспроста. Девлет предположил, что Финк собирается в суматохе боя перебежать к своим. Вот уж этого допустить никак нельзя.

Поздно вечером 3 августа отряд, откомандированный Андреевским госпиталем к месту баталии (два врача, милосердная сестра, четыре фельдшера и четыре санитарных повозки), двинулся в направлении Инкерманских высот. Аслан-Гирей подгадал так, чтобы встретиться с маленьким караваном на выезде из лагеря будто случайно. Ни за что на свете не согласился бы он в такую ночь выпустить американца из поля зрения.

Получилось правдоподобно и естественно, что они попутчики. Штабс-капитану даже не пришлось навязываться Финку, с которым он был мало знаком. Сопровождала лекаря единственная из сестер, хорошо ездившая верхом, – госпожа Иноземцова, а о том, что Аслан-Гирей с нею дружен, всем было известно.

Он нарочно даже не смотрел на американца – только на Агриппину Львовну. Они вдвоем ехали впереди; сзади, тоже рядом, тряслись на мулах Финк и лекарь из немецких волонтеров по фамилии Розен.

Иноземцова зябко куталась в плед и никак не могла согреться.

– Это у меня нервное, – говорила она. – Всякий раз перед большим сражением кровь словно замедляется. Во время июньского приступа я тоже в полевом лазарете была, так вначале даже в обморок упала. Стыдно! Очнулась, только когда раненых понесли… Знаете, Девлет Ахмадович, мне кажется, будто я чувствую, насколько кровавым будет дело. Боюсь, что сегодня… – она быстро приложила ладонь ко рту, очевидно, не желая превращаться в Кассандру, и сменила тему. – Хорошо, что вы не служите в пехоте. А Александр Денисович как инженер и вообще человек невоенный сказывал, что будет находиться при штабе командующего. Если б еще нужно было из-за вас двоих волноваться, я бы сошла с ума.