Читать книгу "Понятие преступления"

Указанные выше умысел, неосторожность, смешанная вина при дальнейшей более углубленной классификации могут быть в зависимости от различных оснований выражены различным образом. К таким основаниям мы отнесли время возникновения, степень определенности и степень эмоциональной выраженности вины.

Классификацию вины по данному основанию право знало также достаточно давно. Еще у Платона мы находим упоминание о нем: «Кто с заранее обдуманным намерением и несправедливым путем собственноручно убьет кого-либо из своих соплеменников…»;[1390]1390
  Платон. Соч. М., 1972. Т. 3. Ч. 2. С. 360.


[Закрыть] «Совершен ли поступок в состоянии ярости, то есть когда внезапно и непреднамеренно под влиянием мгновенного порыва…»[1391]1391
  Там же. С. 354.


[Закрыть] И позже уголовное право от выделения данных особенностей вины не отказывалось. Так, Н. С. Таганцев писал о степени обдуманности и выделял умысел предумышленный и внезапный.[1392]1392
  Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 51.


[Закрыть] Это основывалось на ст. 4 Уложения о наказаниях, согласно которой «в преступлениях и проступках умышленных различаются две степени: 1-я, когда противозаконное деяние учинено вследствие не внезапного, а заранее обдуманного намерения или умысла; 2-я, когда оное учинено хотя и с намерением, но по внезапному побуждению без предумышления». С опорой на закон о такой же классификации пишет и Н. Д. Сергеевский.[1393]1393
  Сергеевский Н. Д. Указ. соч. С. 248–249.


[Закрыть] Несколько позже в Уголовном Уложении 1903 г. данная классификация исчезла; в результате, комментируя данный закон, Н. С. Таганцев даже не упоминает о делении вины по анализируемому основанию.[1394]1394
  Таганцев Н. С. Уголовное Уложение 22 марта 1903 года. СПб., 1904. С. 93–99.


[Закрыть] Однако даже выделяя указанные разновидности умысла, авторы постоянно «вмешивали» в классификацию еще и аффектированный умысел,[1395]1395
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 51–52; Сергеевский Н. Д. Указ. соч. С. 249.


[Закрыть] по сути деформируя классификацию.

В законодательство Союза ССР, РСФСР и России указанные разновидности вины не были включены. Но теория уголовного права о них не забывала и продолжала их выделять. А. И. Рарог соглашается с трехчленным делением умысла на заранее обдуманный, внезапно возникший и аффектированный,[1396]1396
  Рарог А. И. Указ соч. С. 48.


[Закрыть] что повторяет классификацию столетней давности. Это было бы хорошо, если бы классификация была надлежащей. Однако невооруженным глазом видно, что здесь нет классификации по одному основанию. Затем он свою позицию меняет и признает простой и аффектированный умыслы разновидностями внезапно возникшего умысла.[1397]1397
  Российское уголовное право. Общая часть. М., 1997. С. 144.


[Закрыть] Еще хуже классификация Р. И. Михеева, И. М. Тяжковой и других авторов, которые выделяют заранее обдуманный и внезапно возникший умыслы и разновидностью последнего признают аффектированный.[1398]1398
  Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. С. 407; Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1. М., 1999. С. 315–316.


[Закрыть] Хуже потому, что если А. И. Рарог, высказывая последнее мнение, все-таки сумел сохранить правила классификации на двух уровнях, то Р. И. Михеев и его сторонники их нарушили, поскольку произвели классификацию ненадлежаще – не может быть класс представлен одним подклассом. Тем не менее, на наш взгляд, не правы все указанные авторы. Во-первых, богатая палитра чувственного отношения к случившемуся не ограничена только аффектированным умыслом и даже деление на простой и аффектированный всего этого богатства не отражает. Во-вторых, чувственное отношение характеризует не только умысел, тем более внезапно возникший. В-третьих, чувственное отношение должно создавать отдельную классификацию. В этом плане был более точен в классификации А. А. Пионтковский, который выделял заранее обдуманный и внезапный умыслы.[1399]1399
  Пионтковский А. А. Учение о преступлении. С. 366–367.


[Закрыть]

Заранее обдуманной может быть любая вина, а не только умысел. Так, очевидно, что легкомыслие характеризуется только предварительным обдумыванием, поскольку человек что-то должен противопоставить возможному преступлению, чтобы исключить его; рассчитывает ситуацию, находит обстоятельства, способные исключить преступный результат. Небрежность наоборот, как правило, возникает внезапно; лицо действует по наитию, глубоко не продумывая ситуацию; именно поэтому оно не предвидит возможность побочных последствий.

Заранее обдуманная вина представляет собой психическое отношение, возникающее в достаточно отдаленном периоде времени до совершения первого телодвижения в направлении достижения результата. Возникновение вины может быть отдалено от действия на различный период времени. При этом существует двойственное отношение к данной разновидности вины: с одной стороны, более или менее длительный период времени позволяет лицу более точно подобрать орудия и средства совершения преступления, проработать план совершения преступления, подобрать соучастников, более эффективно использовать их характеристики для совершения преступления, подготовить рынки сбыта похищенного и пути отхода после совершения преступления; и чем длительнее период времени, предстоящий действию, тем подготовка к преступлению может быть эффективнее; но с другой стороны, длительность предварительного обдумывания может показывать и колебание лица,[1400]1400
  Об этом писал еще Ф. ван Гольтцендорф (цит. по: Фельдштейн Г. С. Учение о формах виновности. С. 96–97).


[Закрыть] его недостаточную внутреннюю готовность совершить преступление, внутреннюю борьбу мотивов, при которой преступный мотив не становится преобладающим; «лицо, легко решающее совершить преступление, может быть признано более общественно опасным по сравнению с тем, кто идет на это после долгих колебаний».[1401]1401
  Пионтковский А. А. Указ. соч. С. 367.


[Закрыть] Вот эта двойственность социальной характеристики заранее обдуманной вины не позволяет однозначно оценить ее либо как повышенно опасную, либо как не обладающую таковой степенью опасности. Только в результате исследования конкретного уголовного дела может быть установлено то или другое либо и то, и другое с соответствующей оценкой психического отношения, его социальной значимости. Однако в любом варианте к преступному действию лицо приходит, хорошо продумав ситуацию и выбрав для решения своих проблем именно преступный путь.

Внезапно возникшая вина характеризуется тем, что между возникновением вины и совершаемым первым телодвижением нет временного разрыва; вина реализуется сразу же по моменту возникновения. Однако двойственный характер не оставляет и данную разновидность вины: с одной стороны, при такой вине лицо не может серьезно подготовиться к совершению преступления, менее внимательно и предусмотрительно, что показывает вроде бы и меньшую степень вины; но с другой – данное лицо в силу опять-таки слабой подготовки и внимательности с большей долей вероятности может допустить возникновение побочных результатов, в том числе и таких, которые по своей социальной значимости многократно превышают целеполагаемый результат.

Вот это отсутствие единой социальной оценки заранее обдуманной и внезапно возникшей вины не дает возможности однозначно охарактеризовать их, что приводит к выводу о том, что это деление вины решающего значения не имеет,[1402]1402
  Фельдштейн Г. С. Учение о формах виновности. С. 98.


[Закрыть] «различие этих видов умысла для советского уголовного права не имеет решающего значения»,[1403]1403
  Пионтковский А. А. Указ. соч. С. 367.


[Закрыть] что едва ли следует принимать, поскольку введя и конкретизируя цель использования времени до первых преступных телодвижений, мы с полной уверенностью может установить степень вины и степень опасности личности, несмотря на указанную неоднозначность.

Первые попытки выделить вину по данному основанию относят к А. Фейербаху. Н. С. Таганцев об этом пишет следующее: «В борьбе против защитников непрямого умысла, Фейербах выставил на первый план новую попытку деления умысла на виды по степени определенности цели, попытку, встречающуюся, впрочем, хотя и в неясной форме, у средневековых криминалистов».[1404]1404
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. С. 48.


[Закрыть] Указанная доктрина выделяла две разновидности умысла – dolus determinatus и dolus indeterminatus. «К первому относили те случаи, когда наступивший правонарушительный результат и поставленная цель действия совпадали…; при неопределенном же умысле предполагалось, что наступившее последствие хотя и вкладывалось в поставленную цель, но в соединении с другими, не отделенное от них в своей индивидуальности; таков, например, поступок лица, который наносит удар другому, желая ему вредить, но не отдавая себе отчета: будет ли этот вред состоять в увечьи, тяжких страданиях или в причинении мимолетной боли».[1405]1405
  Там же.


[Закрыть] В результате Н. С. Таганцев делает вывод о схоластичности, ненужности указанной классификации, отсутствии ее существенного значения.[1406]1406
  Там же. С. 49.


[Закрыть]

Несмотря на такое критическое отношение к анализируемой классификации, в теории советского уголовного права идея выделения данных разновидностей умысла продолжала существовать. Так, А. А. Пионтковский поддерживал эту идею, но несколько иначе определял обособленные классы: для определенного умысла характерна его направленность на точно определенный результат; при неопределенном умысле результат индивидуально не конкретизирован.[1407]1407
  Пионтковский А. А. Учение о преступлении. С. 366.


[Закрыть] В последующем теория уголовного права исходила именно из этого понимания деления умысла по анализируемому основанию.[1408]1408
  См., напр.: Злобин Г. А., Никифоров Б. С. Указ. соч. С. 97; Иванов Н. Умысел в уголовном праве России. С. 18; и др.


[Закрыть]

К сожалению, этим деление умысла не завершилось. Еще с XIX в. теория уголовного права пыталась дифференцировать другие разновидности умысла, тесно связанные с определенным и неопределенным. Н. С. Таганцев писал: «Из понятия о неопределенном умысле образовалось учение об общем умысле, а из определенного – об альтернативном и специальном: деления или совершенно несостоятельные в своем существе, или ненужные, а потому и отброшенные современною доктриною и практикой»;[1409]1409
  Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 49.


[Закрыть] не изменил он этого мнения и позже.[1410]1410
  Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. СПб., 1902.


[Закрыть]

Однако в советском уголовном праве данная идея нашла своих продолжателей, каждый из которых различным образом классифицировал разновидности умысла и понимал их различным образом. В результате данное учение приобрело самые немыслимые конфигурации. Так, А. А. Пионтковский делил определенный умысел на простой («субъект намеревается причинить лишь один определенный преступный результат») и альтернативный («субъект допускает возможность причинения в результате своих действий одного из нескольких им предвиденных и индивидуально определенных (курсив мой. – А. К.) преступных результатов»).[1411]1411
  Пионтковский А. А. Указ. соч. С. 366–367.


[Закрыть] Такой же точки зрения придерживался И. Г. Филановский.[1412]1412
  Курс советского уголовного права. Л., 1968. С. 421.


[Закрыть] Г. А. Злобин и Б. С. Никифоров пишут о неопределенном умысле, отождествляя его с альтернативным и не производят дополнительной классификации определенного умысла.[1413]1413
  Злобин Г. А., Никифоров Б. С. Указ. соч. С. 97–105.


[Закрыть] По мнению А. И. Рарога, прямой и косвенный умыслы бывают определенными, неопределенными и альтернативными,[1414]1414
  Рарог А. И. Указ. соч. С. 52.


[Закрыть] т. е. он превращает альтернативный умысел в равноположенный с определенным и неопределенным, создавая трехзвенную классификацию. Такую же позицию высказал и Р. И. Михеев.[1415]1415
  Российское уголовное право. Курс лекций. Т. 1. С. 405–407.


[Закрыть] Как видим, авторы не знают, что им делать с альтернативным умыслом; похожую ситуацию изложил И. Крылов в своей басне «Мартышка и очки». Так куда нам девать альтернативный умысел? Теоретическая попытка обособить его выглядит уныло и малодоказуемо. «Определенный умысел характеризуется наличием конкретного представления о качественных и количественных показателях главного объективного признака… При неопределенном умысле имеется не индивидуально-определенное, а обобщенное представление об объективных свойствах деяния, т. е. виновный сознает только видовые его признаки. Например, нанося потерпевшему сильные удары по голове, груди и животу, виновный предвидит, что в результате будет причинен вред здоровью потерпевшего, но не сознает величины этого вреда… Когда человек предвидит примерно одинаковую возможность наступления двух или более определенных последствий, то воля его не направлена определенно ни на одно из них, поэтому нет оснований говорить об определенном умысле. Однако его нельзя назвать и неопределенным, поскольку у виновного имеется представление не о видовых, а об индивидуальных признаках последствий… Поэтому альтернативный умысел правильнее считать самостоятельным видом».[1416]1416
  Рарог А. И. Указ. соч. С. 50–51.


[Закрыть] Во-первых, совершенно непонятно, почему автор, противопоставив определенному неопределенный умысел, т. е., создав ясную и непротиворечивую классификацию и придав определенному качественно-количественный характер, оставляет для неопределенного только качественный характер, выбрасывая количественный характер за его пределы. Во-вторых, с какой стати при предвидении виновным причинения вреда возникает неопределенный умысел по отношению к данному факту. Если не к данному факту, а к его конкретизации, то это уже «заботы» «альтернативного» умысла, а не «неопределенного». Скорее всего, автор должен был признать по факту предвиденного причинения вреда здоровью также определенный умысел. Но в таком случае он остается без неопределенного умысла или же ему придется отождествлять неопределенный и альтернативный умыслы. В любом варианте рассуждения автора не выдерживают критики. В-третьих, нет никаких оснований выделять альтернативный умысел на фоне неопределенного.

На наш взгляд, более точны в классификации по анализируемому основанию те авторы, которые признают определенный (конкретизированный) и неопределенный (неконкретизированный) умыслы.[1417]1417
  См., напр.: Ворошилин Е. В., Кригер Г. А. Указ. соч. С. 40; Курс уголовного права. М., 1999. С. 317; Иванов Н. Умысел в уголовном праве России // Российская юстиция. 1995. № 12. С. 18.


[Закрыть]

Отсюда видно, что определенность или неопределенность умысла связывали именно со степенью определенности сознания; насколько достоверно отражало лицо в своем сознании окружающий мир: при адекватном или приближенном к таковому отражении возникает определенный умысел, при неадекватном или приближенном к таковому – неопределенный умысел.

Однако при этом возникла проблема: связывать ли определенность или неопределенность сознания только с результатом либо и с другими признаками объективной стороны преступления. По мнению одних авторов, определенность и неопределенность умысла следует соотносить только с результатом;[1418]1418
  См., напр.: Пионтковский А. А. Учение о преступлении. С. 366–367; Злобин Г. А., Никифоров Б. С. Указ. соч. С. 97–105; Ворошилин Е. В., Кригер Г. А. Указ. соч. С. 40–41; и др.


[Закрыть] по мнению других – с объективными признаками преступления: со всеми[1419]1419
  Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. С. 405–407; и др.


[Закрыть] или только с существенными признаками преступления, определяющими или изменяющими квалификацию.[1420]1420
  Рарог А. И. Указ. соч. С. 50.


[Закрыть] Нам больше импонирует последняя позиция с первым ее вариантом, поскольку свою точку зрения по распространяемости вины мы выше уже высказывали, хотя надо признать, что основным признаком, вызывающим сомнения в квалификации преступления, остается последствие и психическое отношение к нему.

Определенность или неопределенность распространяется на каждый вид умысла: определенным или неопределенным может быть и прямой (например, в одном случае преступник желает сдернуть с головы потерпевшей шапку и делает это; в другом – взламывает сейф, зная, что там может находиться от 50 тысяч до миллиона рублей), и косвенный (например, в одном случае лицо, балуясь, сбрасывает приятеля в реку, кишащую пираньями, безразлично относясь к его судьбе, в результате чего приятель гибнет; в другом – снимает на улице в мороз с пьяного меховую одежду, понимая, что тот либо очнется и дойдет до ближайшего подъезда, либо его поднимут прохожие, либо он сильно обморозится, либо замерзнет; в результате потерпевший гибнет) умыслы. Именно поэтому они и являются самостоятельными характеристиками умыслов.

В то же время определенность или неопределенность психического отношения касается не только умысла, но и неосторожности. Например, крановщица обнаружила оголенный провод недалеко от педали контактора и сообщила об этом мастеру; мастер наступил на оголенный провод ногой, обутой в валенок, ток валенок не пробил; мастер сказал крановщице, что она может продолжать работать, через некоторое время он подошлет электрика; поскольку в кабине крана было жарко, крановщица сняла валенки и, когда нога ее соскользнула с контактора и коснулась оголенного провода, она была убита током. В данном случае мы имеет дело с легкомыслием мастера, но при понимании определенного возможного результата действия тока высокого напряжения. Довольно часто при нарушении правил безопасности лицо не конкретизирует в сознании результат (например, при превышении скорости движения автомашины лицо не задумывается о конкретном результате, поскольку в качестве такового может наступать и повреждение его машины, и его смерть, и смерть или вред здоровью прохожих и т. д.). В такой ситуации возникает легкомыслие неопределенное. Применительно к небрежности мы не можем выделить определенность или неопределенность психического отношения, поскольку лицо не знает об асоциальности своего поведения.

Деление психического отношения на определенное и неопределенное особого значения для квалификации преступления не имеет. Нужно запомнить лишь одно правило. При прямом умысле (и определенном, и неопределенном) поведение лица квалифицируется в зависимости от желаемого результата: при определенном умысле – по желаемому единственному результату; при неопределенном – по максимуму желаемого, поскольку последний охватывался желанием лица. При косвенном умысле и легкомыслии дело обстоит несколько иначе, поскольку они связаны с побочным результатом; здесь действия лиц квалифицируются по фактически наступившим последствиям вне зависимости от того, определенный или неопределенный характер они носят. Таким образом, квалификация зависит не от того, определенная вина или неопределенная, а от наличия желаемого или побочного результата.

Непонимание этого приводит к ненужной дискуссии в теории уголовного права по поводу квалификации в зависимости от степени определенности. Так, А. А. Пионтковский, А. И. Рарог и др. поддерживают позицию, что преступления, совершенные с неопределенным умыслом, нужно квалифицировать по фактически наступившим последствиям.[1421]1421
  Пионтковский А. А. Указ. соч. С. 366; Рарог А. И. Указ. соч. С. 52; Иванов Н. Умысел в уголовном праве России. С. 18.


[Закрыть] Мало того, Н. Г. Иванов уверен, что такая квалификация «не вызывает сомнений ни в теории, ни в правоприменительной практике».[1422]1422
  Иванов Н. Г. Принцип субъективного вменения и его реализация в УК // Государство и право. 1999. № 10. С. 55.


[Закрыть] Нет, вызывает сомнения и именно у специалистов, глубоко занимающихся субъективной стороной преступления. Так, А. И. Рарог приводит мнение П. С. Дагеля, считающего, что преступления, совершаемые с неопределенным умыслом, следует квалифицировать по наиболее тяжелым предвиденным последствиям.[1423]1423
  Рарог А. И. Указ. соч. С. 51.


[Закрыть] Такую же позицию занял и Р. И. Михеев.[1424]1424
  Российское уголовное право. Курс лекций. Владивосток, 1999. Т. 1. С. 406–407.


[Закрыть] Мы частично согласны с таким выводом по вышеизложенным причинам; однако не согласны с его аргументацией: «Конструирование ответственности за преступления с неопределенным умыслом по фактически наступившим последствиям есть не что иное, как перенесение в сферу умышленных преступлений конструкции ответственности за неосторожное преступление».[1425]1425
  Там же. С. 406.


[Закрыть] Дело в том, что по фактически наступившим последствиям решается вопрос и при косвенном умысле. Из приведенной дискуссии ясно, что в полном объеме не правы ни первые, ни вторые: квалификация преступлений, совершенных с неопределенной виной, зависит от характера последствий (желаемый или побочный результат) и несет двойственный характер: при желаемом результате (и оконченном, и неоконченном) – в зависимости от максимума желаемого (в противном случае лицо, взломавшее сейф, нашедшее в нем сто рублей и забравшее эту сумму, не будет отвечать в уголовно-правовом порядке в силу наличия мелкого хищения – ст. 7.27 Кодекса об административных правонарушениях); при побочном результате – по фактически наступившему последствию.

На фоне сказанного становится понятной и более глубокая классификация вины по степени определенности: выделение неконкретизированного и альтернативного умыслов, первый из которых представляет собой неопределенный косвенный, тогда как второй – неопределенный прямой. При этом преступления, возникшие с неконкретизированным умыслом, квалифицируются по наступившим последствиям, а с альтернативным – по максимуму желаемого.

Человеческим эмоциям и их влиянию всегда уделялось довольно большое значение. Платон, анализируя убийство и причинение вреда здоровью, рассуждал о поступках, совершенных невольно, в состоянии ярости, под влиянием страха, с сознательным умыслом, и дифференцировал на этой основе ответственность,[1426]1426
  Платон. Указ. соч. С. 365.


[Закрыть] т. е. уделял внимание эмоциям и их значению в праве. М. Т. Цицерон, анализируя мнения философов по поводу страсти, перечислял их огромное количество и классифицировал их: все страсти возникают либо от мнимого блага, либо от мнимого зла; первые подразделяются на желание и радость, вторые – на страх и горе; каждая из них в свою очередь подразделяется еще на несколько страстей, например, горе включает в себя завистливость, соперничество, ущемленность, жалость, томление, отчаяние, скорбь, тягость, боль, сетования, заботу, уничижение, муку, безнадежность и проч..[1427]1427
  Цицерон. Избр. соч. М., 1975. С. 300–303.


[Закрыть] В последующем философы и психологи шли при рассмотрении эмоций именно по этому пути.[1428]1428
  Юм Д. Трактат о человеческой природе. М., 1995. Т. 2. С. 148; Изард К. Э. Психология эмоций. СПб., 2000; и др.


[Закрыть]

Однако нас интересует не такое выделение разновидностей эмоций, а их ранжирование по степеням изменения вменяемости, например, то же самое горе должно быть выражено в меньших или больших страстях. Но в этом направлении исследований нет или почти нет, по крайней мере, нам они пока не встретились. Цицерон задает вопрос: «Если гнев естествен, то почему люди наделены им в разной степени?»,[1429]1429
  Цицерон. Указ. соч. С. 322.


[Закрыть] но не вопрошает о том, какие это степени. Тем не менее он пытается рассмотреть страсти с позиций болезней: «Болезнью называется полное расстройство работы тела; заболеванием – болезнь, сопровождаемая полным бессилием, а изъян – это когда части тела не согласованы, то есть повреждение членов, исковерканность их, уродство… Но в душе разделить болезнь и заболевание мы можем только мысленно; а изъяны души, то есть ее порочность, образуют общий склад жизни, противоречивый и непоследовательный».[1430]1430
  Там же. С. 305.


[Закрыть] И здесь же пишет, что «гнев похож на безумие больше всего на свете»;[1431]1431
  Там же. С. 312.


[Закрыть] «поэтому мы и говорим, что такие люди “не владеют собою”, то есть ни умом, ни рассудком, ни духом, так все это зависит от душевных сил человека».[1432]1432
  Там же. С. 321.


[Закрыть] Именно это показательно – Цицерон говорит о некоторых страстях как о душевной болезни: «И хотя всякая страсть тяжела и близка к безумию, однако мы часто такие чувства, которые смежны со смятением, страхом, ликованием или желанием, называем бурными или смятенными», что вполне может означать, что все страсти автор разделил на приближенные к психическим болезням и иные, более отстоящие от них, но деформирующие сознание.

Через два тысячелетия после Платона Д. Юм, используя, похоже, его идею разума (спокойствия) и возбуждения, выделяет аффект («сильную и ощутимую эмоцию нашего духа, возникающую, когда перед нами предстает некоторое благо или зло…») и разум («аффекты, совершенно однородные с первыми, но только действующие спокойнее и не производящие такого волнения в нашем настроении…»),[1433]1433
  Юм Д. Указ. соч. С. 191.


[Закрыть] т. е. он попытался разделить эмоции (аффекты) спокойствия и сильные, ощутимые; последующее выделение им аффектов прямых и косвенных[1434]1434
  Там же. С. 192–193.


[Закрыть] никакого отношения к ранжированию эмоций не имеет.

Исходя, похоже, из указанного философского подхода, Н. С. Таганцев дифференцировал все преступления на совершенные в спокойном состоянии и совершенные в состоянии аффекта, относя все это к внешней стороне преступления.[1435]1435
  Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. СПб., 1878. Кн. 1. Вып. 2. С. 51.


[Закрыть] Вместе с тем автор выделял аффекты и страсти в отдельный подраздел, не придавая этому существенного значения, но совершенно верно говоря при этом: «Опыт и теория указывают нам, что существуют такие потрясения психической жизни, такие порывы и проявления страсти, что они не только парализуют самообладание, но даже и самое самосознание человека. Очевидно, что подобное умоисступление, или беспамятство, должно устранять возможность вменяемости поступков, совершенных в таком состоянии. Там, где эти порывы страсти не достигли подобных размеров – они могут иметь влияние на определение характера и самой меры наказания».[1436]1436
  Таганцев Н. С. Указ. соч. СПб., 1874. Кн. 1. Вып. 1. С. 139.


[Закрыть] Таким образом, мы видим у автора, во-первых, обособление двух степеней аффектов (в рамках вменяемости и вне ее рамок) и, во-вторых, отсутствие терминологического размежевания тех и других (и те и другие суть страсти или аффекты). В результате автор как бы выделил три степени выраженности эмоций: их спокойное состояние, аффекты вменяемости и аффекты невменяемости. По существу, такое деление аффектов было бы на сегодняшний момент вполне достаточным, поскольку и законодатель, и теория уголовного права обособляют вменяемость, ограниченную вменяемость и невменяемость, которым соответствует приведенная трехзвенная классификация эмоций; разумеется, при условии жесткого терминологического и сущностного размежевания разновидностей эмоций, т. е. соотнесении конкретных эмоций с каким-то из выделенных классов.

Однако и в психологии, и в советском, и в сегодняшнем российском уголовном праве устойчиво идет речь об аффектированном умысле без его дифференциации на виды. Так, Е. П. Ильин, анализируя эмоции, говорит лишь об аффекте как наибольшей выраженности чувств, не выделяя других степеней.[1437]1437
  Ильин Е. П. Эмоции и чувства. СПб., 2001. С. 48–54.


[Закрыть] Занимающийся специально проблемами аффекта Б. В. Сидоров приводит позиции некоторых специалистов по определению аффекта (это кратковременная, но бурно протекающая эмоциональная реакция,[1438]1438
  Большая советская энциклопедия. М., 1970. Т. 1. С. 456.


[Закрыть] это «критическая точка переживания»,[1439]1439
  Шавгулидзе Т. Г. Аффект и уголовная ответственность. Тбилиси, 1973. С. 47.


[Закрыть] это психическое состояние, наиболее связанное с инстинктивной или безусловной рефлекторной деятельностью, иногда в высшей нервной системе в какой-то миг происходит перерыв связи между коркой и подкоркой[1440]1440
  Павлов И. П. Полн. собр. соч. М., 1951. Т. 3. Кн. 2.


[Закрыть]). Соглашаясь с ними, он сам признает аффектом «не просто сильное, но исключительно сильное, быстро возникающее и бурно протекающее кратковременное эмоциональное состояние, существенно ограничивающее течение интеллектуальных и волевых процессов, нарушающее целостное восприятие окружающего и правильное понимание субъектом объективного значения вещей. В состоянии аффекта эмоциональное напряжение (душевное волнение) достигает столь высокой степени, что наступают качественные изменения (курсив мой. – А. К.) (в сравнении с обычным состоянием) в психике и организме человека».[1441]1441
  Сидоров Б. В. Аффект. Его уголовно-правовое и криминологическое значение. Казань, 1978. С. 23–24.


[Закрыть] Однако Б. В. Сидоров оставляет при этом аффект в системе криминальных явлений, что вызывает соответствующие вопросы. Если исследуемое явление исключительно сильное эмоциональное состояние, если оно качественно меняет эмоции, если оно находится на грани инстинктивной деятельности с перерывом связи между коркой и подкоркой, если оно представляет собой критическую точку переживания, то почему оно остается криминальным явлением? Если аффект как нечто исключительное характеризует вменяемость, то какая его степень соотносится с невменяемостью? Если аффект представляет собой крайнюю степень выражения эмоций, то что представляют собой иные степени, достаточно ли в этом случае обозначить их как обычные? Существует ли какая-то особая степень (особые степени) выраженности эмоций, свойственная ограниченной вменяемости? Все эти вопросы требуют ответа в одном направлении – ранжирования степеней выраженности эмоций и соотнесения их со степенями вменяемости. Ни того, ни другого мы пока в литературе не нашли, хотя достаточно очевидно различное содержание эмоционального в различных конкретных чувствах. Например, вполне понятно различие в эмоциональном окрасе раздражения и гнева, уважения и любви, злопамятности и ненависти и т. д., даже каждая из указанных эмоций (например, ненависть) может быть различной (более поверхностной или глубокой) в зависимости от душевного состояния лица и ситуации. Можно было бы согласиться с И. М. Тяжковой в разделении аффекта на физиологический и патологический, когда физиологический не исключает, а патологический исключает вменение.[1442]1442
  Курс уголовного права. М., 1999. Т. 1. С. 347.


[Закрыть] Однако в таком случае одно и то же психическое явление (аффект) приобретает слишком широкий объем с двойственным назначением, чего мы стараемся всегда избегать. Именно это и настораживает в указанном предложении.

Мало того, то или иное эмоциональное состояние свойственно не только умыслу, но и неосторожности. Вот здесь нам может пригодится позиция Д. Юма, который выделял прямой и косвенный аффекты (эмоции): первый соотносил с отношением к желаемому результату, второй – с отношением к побочному результату. Прежде всего, сами прямые эмоции, обращенные к целеполагаемой деятельности, с необходимостью в определенной части переносятся и на действия в направлении побочного результата, поскольку человек не может жестко отгородить одни эмоции от других. На этом фоне у лица существует и какое-то самостоятельное отношение к побочному результату, сопровождаемое и эмоциями только к нему. Совокупность прямых и косвенных эмоций применительно к побочному результату создает не только суммированную эмоцию, более существенно деформирующую вменяемость и, соответственно, вину, но и эмоцию, созданную путем поглощения эмоций прямых и косвенных, которая менее существенно влияет на вменяемость и, соответственно, вину. Указанное деление на прямую и косвенную эмоцию помогает обособить эмоции не только относительно прямого умысла, но и применительно к косвенному умыслу и неосторожности. По крайней мере, очевидно, что при легкомыслии, предвидя возможность наступления результата, рассчитывая на его ненаступление и исключая результат, лицо просто не может обходиться одним разумом, не может обойтись без эмоций, которые с необходимостью сопровождают его психику. Сложнее при небрежности, когда у лица отсутствует косвенная эмоция, поскольку лицо не знает о побочном результате; однако и здесь нельзя говорить об отсутствии эмоций, поскольку прямая эмоция создает определенный фон и относительно побочного результата, т. е. по прямой эмоции мы можем судить о степени ущемленности долженствования и возможности предвидения.

Именно поэтому, на наш взгляд, во-первых, нужно выделять различное эмоциональное состояние не только в отношении умысла, но и неосторожности; во-вторых, для целей уголовного права на настоящем уровне развития знания о степенях эмоциональности вины вполне достаточным является их трехчленное деление для соотнесения с полной вменяемостью, ограниченной вменяемостью и невменяемостью; в-третьих, каждой из разновидностей эмоционального состояния следует придать собственное наименование – спокойное, раздраженное (сильное душевное волнение) и аффектированное; разумеется, это взгляд юриста и не исключено, что психологи с психиатрами создадут более точную классификацию эмоциональных состояний применительно к выделяемым степеням вменяемости с более точным их наименованием; в-четвертых, возникают трудности с отнесением тех или иных чувств к какой-либо из выделенных групп (например, подавленный гнев может быть отнесен и к спокойному состоянию, тогда как гнев расторможенный – к раздраженному или даже аффектированному); поэтому дальнейшая дифференциация чувств будет уже зависеть от психолого-психиатрической экспертизы, которая будет соотносить не чувство, а его степень выраженности, в совокупности – определенные степени выраженности всех чувств к одной из указанных групп.

Эмоции и особенно их крайние выражения в числе других факторов являются силой, в определенной степени деформирующей сознание, вызывающей ошибочное восприятие окружающего мира, своего места в нем и характера своего поведения в объективном мире. Вот эта тесная связь требует обращения к самой категории ошибки в уголовном праве.