![](/books_files/covers/thumbs_240/politicheskaya-koncepciya-m-kaddafi-v-spektre-levyh-vzglyadov-94301.jpg)
Автор книги: Анатолий Рясов
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Социально-политические изменения в стране и неудачи в реализации намеченных программ диктовали необходимость модификации теоретических разработок. Видоизменение теории в зависимости от менявшегося социально-политического контекста было характерно и для классиков русской «левой мысли» (М.А. Бакунина, А.И. Герцена), но в период организационной конкретизации соответствующих идей внутри страны эта проблема приобрела особую актуальность. Переход большинства русских «левых» на революционные установки поставил на повестку дня вопрос о революционной организации, который начал превращаться в основной аспект теории. Практическая связь с повседневной политической жизнью стала коррелятом философско-теоретических конструкций.
Организационная конкретизация «левого спектра» во второй половине XIX в.
Дальнейшее развитие либерально-капиталистических отношений в России привело к окончательному оформлению двух направлений в русском народничестве: легального и революционного. Русская «левая мысль» постепенно становилась все более неоднородной. «Легальное», реформистское крыло народничества сложилось в 80-х гг. XIX в., и было представлено в первую очередь В.П. Воронцовым и Н.Ф. Даниельсоном, излагавшим свои политические взгляды в периодической печати[67]67
Кроме того, во второй половине XIX в. появился ряд писателей и поэтов, в творчестве которых прослеживались народнические тенденции. Среди выражавших в художественной форме идейные концепции народничества следует выделить Г.И. Успенского, Н.Н. Златовратского, Степняка-Кравчинского, Н.А. Некрасова. Характерным сюжетом произведений этих писателей становилась ситуация в пореформенной деревне, разложение общины и деградация крестьянской культуры.
[Закрыть]. Эти теоретики, исходя из реальных тенденций процесса либерализации, критиковали курс правительства на активное внедрение механизированного капиталистического производства, приводившее к массовому разорению ремесленников и разрушавшее институт общины. Средством реализации «левой», некапиталистической альтернативы легальные народники провозглашали не революцию, а реформы; более того, они считали, что эту миссию сможет взять на себя самодержавное государство. Их воззрения были беспрецедентны для русской «левой мысли» и стали первыми ярко выраженными проявлениями социал-реформистских установок.
Однако не удовлетворившая «левых» развязка крестьянского вопроса и осознание индифферентности народных масс к революционной агитации, послужили ощутимым толчком не только для легальных публикаций, но в первую очередь – для развертывания работы по созданию всероссийской революционной организации. В условиях политической гегемонии самодержавия революционные установки становились определяющими для подавляющего большинства теоретиков «левого спектра»[68]68
Позднее Л.Д. Троцкий писал, что «административное, военное и финансовое могущество абсолютизма… не только не исключало возможности революции, как думал либерализм, но, наоборот, делало революцию единственным выходом» (Троцкий Л.Д. Итоги и перспективы. Движущие силы революции. // К истории русской революции. М., 1990, с. 91).
[Закрыть]. Наиболее крупной антиправительственной организацией стала вторая «Земля и воля», образованная в 1876 г. В программных документах этой организации, наряду с бакунистскими установками[69]69
«Конечный политический и экономический наш идеал – анархия и коллективизм» (Программа «Земли и воли». Май 1878 г. – окончательная редакция (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 395).
[Закрыть], присутствовали конкретные политические требования: свобода переселения, личная неприкосновенность, право контроля над властями. Однако методы землевольцев содержали в себе значительный процент «левого» радикализма: террористические акты рассматривались ими как действенный способ дезорганизации правительства. Кроме того, в отличие от большинства предыдущих социалистов землевольцы, выступая за общинный коллективизм после свержения монархии, допускали промежуточный этап государственности, предшествующий возникновению анархического общества, – организационные формы закрепления теоретической деятельности неизбежно корректировали политическую стратегию «левых».
В 1879 г. «Земля и воля» распалась на две организации – «ерный передел», придерживавшийся умеренных взглядов, и «Народную волю», вставшую на позиции «левого» радикализма. Если воззрения народников «первой волны» отличало некоторое дистанцирование от текущей политической борьбы, то в конце XIX в. радикализм начал носить не общетеоретический, а социально-практический характер. С целью синтеза политики и социализма народовольцы выдвинули тезис «к социальному через политическое», в русском «левом движении» произошло окончательное признание политической борьбы как основного средства достижения социалистического идеала, а главным методом этой борьбы постепенно становился террор, после провала «культурной революции» начинавший казаться единственно возможной формой противодействия властям. Согласно воззрениям народовольцев, влияние, которое террор должен был произвести на массы, оказывалось гораздо важнее, чем непосредственные результаты, а дезорганизация государственной власти, возникавшая в условиях террористических актов, должна была привести к политической дискредитации самодержавия и складыванию революционной ситуации. Практика индивидуального террора достигла определенных результатов, главный из которых – убийство царя Александра II в 1881 г.
В новых социально-политических условиях менялись прежние идеологические координаты, и «левая» теория постепенно начинала мимикрировать в зависимости от конкретных обстоятельств. После выявления значительного процента консервативно-патриархальных установок среди большей части крестьянства, надежда на социальный переворот снизу стала казаться многим революционерам малообоснованной, и в воззрениях народовольцев появились нехарактерные для русского народничества тезисы о революционном меньшинстве и необходимости строго централизованной политической организации. Все это способствовало зарождению в России новых политических теорий, отличных от «крестьянского социализма». К концу 80-х гг. XIX в. народовольцы поставили вопрос о возможности решения социально-политической проблемы небольшой группой людей – революционным меньшинством. Этот вопрос во многом определил формы будущего развития русского марксизма.
Однако воззрения народовольцев не были единственной предпосылкой появления авторитарных установок в русской «левой мысли». Роль «моста» от народничества к марксизму (особенно его большевистской составляющей) сыграл «русский бланкизм», представленный в первую очередь в воззрениях С.Г. Нечаева и П.Н. Ткачева. Это самобытное явление русской общественно-политической мысли, хронологически развивавшееся параллельно с народническими воззрениями и идейно противостоявшее как умеренно-пропагандистскому, так и анархистскому направлениям. Взаимовлияние революционного народничества и «русского бланкизма» не подлежит сомнению, однако ряд критериев не позволяет поставить знак равенства между этими разновидностями «левых взглядов»[70]70
Вопреки общепринятой в отечественной историографии точке зрения теоретические разработки П.Н. Ткачева по многим причинам не подпадают под определение «народнических взглядов».
[Закрыть]. В доктрине «русского бланкизма» присутствовали тезисы о социалистических формах организации внутри общины и об освобождении личности в социальной революции, однако эти идеи не являлись центральными в программных документах бланкистов и в большей степени носили декларативный характер. Гораздо большее внимание было уделено установкам на захват государственной власти революционным меньшинством.
Такие взгляды были характерны еще для прокламации «Молодая Россия», написанной П.Г. Заичневским в 1862 г.[71]71
Заичнееский П.Г. Молодая Россия (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 142 – 150).
[Закрыть] и декларировавшей, что образованию федерации должна была предшествовать диктатура революционной партии, построенной на началах централизма. Но впервые идея об освободительной роли сознательного революционного меньшинства, близкая воззрениям О. Бланки, получила серьезное воплощение и четкую формулировку в прокламациях С.Г. Нечаева, организовавшего в 1869 г. революционное сообщество «Народная расправа». Деятельность этой тайной организации определялась в первую очередь «Программой революционных действий»[72]72
Нечаев С.Г., Ткачев П.Н. Программа революционных действий (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 203–207).
[Закрыть] и идеями, изложенными в «Катехизисе революционера»[73]73
Нечаев С.Г. Катехизис революционера (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 244–248).
[Закрыть]. Для этих документов были характерны установки на создание жесткой иерархии в революционном сообществе, подчеркивание специфической формы организации революционных сил: жесткой конспирации, единственно возможной в русских политических условиях, «революционный макиавеллизм», предполагавший полное отрицание каких-либо этических норм.
Взгляды С.Г. Нечаева были развиты и теоретически обоснованы в работах П.Н. Ткачева. Тезисы о жесточайшей централизации, иерархической подчиненности, строгой дисциплине и предельной конспиративности революционного сообщества стали для «русского бланкизма» основополагающими. В работах «русских бланкистов» подчеркивалась особая роль государства в регулировании организации общества, была выдвинута идея о революционной диктатуре меньшинства[74]74
«Это меньшинство в силу своего более высокого умственного и нравственного развития всегда имеет и должно иметь умственную и нравственную власть над большинством» (Ткачев П.Н. «Набат» (программа журнала) (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 348–349). «Только обладая властью, меньшинство может заставить большинство, – то косное, рутинное большинство, которое не доросло еще до понимания необходимости революции и не уяснило себе ее цели и задачи, – заставить это большинство переустраивать свою жизнь сообразно с его истинными потребностями, сообразно с идеалом наилучшего и наисправедливейшего общежития» (П.Н. Ткачев Революция и государство (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 358).
[Закрыть], а главным средством для захвата политической власти провозглашался террор, в теоретической апологии которого П.Н. Ткачев намного превзошел народовольцев. В модели революционной власти, сконструированной П.Н. Ткачевым, не было речи о самоуправлении, а главным атрибутом нового революционного правопорядка объявлялось насилие. Провозглашалась централизация каждой отдельной функции власти и возможно большая дифференциация этих функций. В этой установке, полемически заостренной против идеи общественного самоуправления, прослеживались все необходимые элементы для возникновения сверхцентрализованного государственного аппарата.
Воззрения С.Г. Нечаева и П.Н. Ткачева во многом контрастировали с рядом установок «ортодоксального» марксизма, однако следует отметить, что в России именно «русский бланкизм» впервые сформулировал тезис о необходимости революционной диктатуры и важнейшей роли государства после осуществления социалистической революции. Более того, «русские бланкисты» провозглашали этот тезис как единственно верный в существовавших социально-политических условиях, диктовавших необходимость реализации «реалистической» трансформации первоначального «революционно-утопического» проекта. Концепции С.Г. Нечаева и П. Н. Ткачева отличались крайним антиперсонализмом, централизмом, этатизмом и резко контрастировали с воззрениями революционеров-народников, но во многом предвосхитили большевистские установки. Начав с тезиса об общественном контроле над экономической и политической жизнью и резкого неприятия консервативных установок, ориентированных на концентрацию властных функций в руках элиты, «левые» через теорию революционного заговора приходили к апологии государства и правящего меньшинства.
Появление русского марксизма и последующая эволюция «левой» политико-теоретической линии
До начала 70-х гг. XIX в. К. Маркс не имел серьезных последователей в России, где подавляющее большинство социалистов отрицали идею гегемонии пролетариата, считая, что эта модель игнорирует интересы других слоев общества, и, прежде всего, крестьян и ремесленников, составлявших большинство населения России[75]75
Весьма показателен в этой связи землевольческий тезис о необходимости «сбросить с социализма его немецкое платье и… одеть в народную сермягу» (Передовая статья из газеты «Земля и Воля!» (Революционный радикализм в России: век девятнадцатый. М., 1997, с. 410).
[Закрыть]. По мере развития торгово-промышленных отношений происходила попытка придать индустриализации некапиталистическое направление: народнические воззрения переносились в сферу экономики, где в качестве альтернативы социальной дифференциации, наемному труду и монополизации капитала выдвигались производственные ассоциации (аналог общинно-коллективистских форм организации в промышленности).
Однако марксистские установки постепенно проникали в работы русских философов. Так, П.Л. Лавров, признавая «особый путь» развития России, воспринял и использовал в своих работах ряд положений марксизма, в первую очередь тезисы о классовой борьбе, необходимости централизованной организации для сплочения рабочих масс; а деятельность лавристов во многом предопределила развитие социал-демократических убеждений в России. Централистские принципы революционной организации, провозглашенные народовольцами и П.Н. Ткачевым, относительная эффективность конспиративноавторитарных методов в условиях самодержавия, разочарование в инертности крестьянских масс по отношению к революционным лозунгам, – все это также оказало опосредованное влияние на отказ от ряда народнических ценностей в пользу марксизма. Вместе с тем, вполне очевидным представляется тот факт, что марксистское движение в России имело принципиально иные корни, поколенческую ориентацию и социокультурный фон, чем в Европе. Идея «особого пути» России «генетически» передалась от народничества к русскому марксизму, оставшись квинтэссенцией «левых взглядов».
Первым «левым» теоретиком, чьи воззрения представили собой эволюцию от народничества к марксизму, стал Г.В. Плеханов. Один из идеологов «Земли и воли», бакунист, выступавший за создание федерации общин, в дальнейшем один из основателей «Черного передела», Г.В. Плеханов начал сомневаться в актуальности ряда народнических тезисов в период бурного развития капитализма, проведения политики стимулирования роста промышленности, ускорения процесса концентрации производства, роста рабочего класса и разложения крестьянской общины. Он назвал неприемлемым сведение народовольцами политической борьбы к террору, считая это средство неэффективным. Марксизм Г.В. Плеханова сформировался на фундаменте разочарования в пропагандистской работе и практике народовольцев.
В 1883 г. при непосредственном участии Г.В. Плеханова в Швейцарии была создана первая русская организация марксистов – «Освобождение труда». Попытка найти оптимальный вариант адаптации западных моделей общественного прогресса к сложным и противоречивым условиям России, утверждение марксизма и формирование пролетарской идеологии на русской почве могло произойти только путем размежевания с народничеством: Г.В. Плеханов подверг критике взгляды народников, применяя к их воззрениям мерку западноевропейского «утопического социализма», отрицая готовность России к социалистической революции и призывая к созданию единой, не разделенной на фракции и группы социал-демократической рабочей партии как единственного средства создания социально-экономических предпосылок для построения социализма[76]76
«Возможно более скорое образование рабочей партии есть единственное средство разрешения всех экономических и политических противоречий современной России» (Плеханов Г.В. Наши разногласия. // Сочинения. М.-Л., 1923–1927, Т. 2, с. 349).
[Закрыть]. Закономерным этапом в развитии рабочего и социал-демократического движения в России стало образование в 1898 г. Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП).
Русский марксизм ставил знак равенства между народным благосостоянием и национальным богатством, считая распределение средств потребления следствием распределения условий производства, и отождествлял социальное с политическим: всякая классовая борьба объявлялась борьбой политической. Община трактовалась как революционный субъект, исчерпавший свои исторические возможности, «народа» как монолитного целого в воззрениях марксистов не существовало, эта «абстрактная категория» представляла собой совокупность различных классов, на сторону одного из которых должна была встать интеллигенция, и этим классом призван был стать пролетариат как главная революционная сила. Однако полного отказа от народнических ценностей не произошло: по мнению Г.В. Плеханова, строго установленная необходимость капиталистического развития России была вполне совместима с возможностью «особого пути» ее развития, так как социалистические преобразования в России могли состояться до окончательного расцвета капиталистических отношений.
Начало 90-х гг. XIX в. в России стало расцветом марксизма: возникали многочисленные кружки, появлялись публикации, анализировавшие социально-политические события в стране с позиций «научного социализма». Именно в это время сформировалось и направление, получившее название легального марксизма. Это политико-теоретическое течение стремилось приспособить пропаганду марксизма к условиям тогдашней российской действительности. Главные идеологи легального марксизма (П.Б. Струве, М.И. Туган-Барановский, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев), взгляды которых отличались умеренностью, в условиях цензуры легально печатали свои произведения. Основные тезисы доктрины легального марксизма сводились к доказательствам неизбежности и прогрессивности развития товарно-денежных отношений в экономике России.
Национальное своеобразие политического развития России в доктрине легальных марксистов сводилось к «особой форме» зарождения капиталистических отношений: капитализм вырастал на почве дифференциации крестьянства на мелкую буржуазию и пролетариат. Взгляд на революционные преобразования и на диктатуру пролетариата как на несвоевременные явления для российской действительности, ориентация на реформы[77]77
«Социальные реформы составляют звенья, связывающие капитализм с тем строем, который его сменит, и – каков бы ни был политический характер того заключительного звена, которое явится гранью между двумя общественно-экономическими формами, – одна форма исторически вырастает из другой» (Струве П.Б. Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России. СПб., 1894 с. 130 – 131).
[Закрыть] и либерально-демократические свободы, установка на создание правового государства по западноевропейскому образцу, попытка синтеза социал-демократии с либерализмом, во многом приближали учение легальных марксистов к теории
Э. Бернштейна. В дальнейшем часть легальных марксистов (П.Б. Струве, М.И. Туган-Барановский) перешли на либерально-консервативные позиции[78]78
Так, марксизм переставал быть прерогативой «левых взглядов».
[Закрыть], а С.Н. Булгаков и Н.А. Бердяев через христианский социализм пришли к религиозной философии и православию. Таким образом, в 90-е гг. XIX в. в русской «левой мысли» постепенно повторялась ситуация, наблюдавшаяся в Европе: многообразие социалистических течений приводило к тому, что часть мыслителей эволюционировали «вправо», что в свою очередь делало «левые взгляды» как спектр политических идей более аморфными.
Развитие торговли и промышленности в России постепенно способствовало тому, что крестьянские хозяйства становились менее замкнутыми, все больше капитализировались и втягивались в рынок. К концу XIX в., благодаря промышленному перевороту, Российская империя превратилась в одну из крупных индустриальных держав мира. Но реформы коснулись по преимуществу сферы экономики, правящая элита не принимала либеральных моделей политической модернизации, и еще более негативно оценивала концепции «левых» о радикальном изменении государственного устройства с участием общественных сил. В начале XX в. монархия в России по-прежнему была ничем не ограничена. Революция 1905 г., олицетворившая антиконсервативные настроения значительной части политических сил России, вынудила императора принять манифест 17 октября, позже именовавшийся Манифестом свобод. Главным итогом революции 1905 г. стало образование Государственной думы[79]79
Скамьи в российском парламенте по западноевропейскому образцу разделились на «правые» и «левые».
[Закрыть], зарождение некоторых элементов правового государства, формирование и функционирование различных политических партий и организаций[80]80
К 1917 г. в России насчитывалось более сотни политических партий и союзов (см. Политическая история России в партиях и лицах. М., 1993).
[Закрыть], в том числе «левого» толка. С одной стороны, определенная легализация деятельности социалистов содействовала развитию и популяризации «левой мысли» в России[81]81
«Левые взгляды» в России начала XX в. действительно распространялись с невероятной быстротой, из сферы политики они все больше проникали в искусство. Большое число писателей и поэтов стали причислять себя к «левым» или, по крайней мере, симпатизировали им (Б.В. Савинков, М. Горький, Л.Н. Андреев, А. А. Блок, А. Белый, С. А. Есенин, Н.А. Клюев и многие др.). А с приходом к власти большевиков «левые взгляды» в искусстве стали доминирующими. В 1918 г. В.В. Маяковский создал «Левый марш». В 20-е гг. XX в. появилось литературнохудожественное объединение «Левый фронт искусств» и т. д.
[Закрыть], с другой, – создавала отношения политической конкуренции не только между консервативными, либеральными и социалистическими партиями, но и внутри спектра «левых взглядов».
Зарождавшиеся элементы либерально-демократических норм постепенно делали единство «левых» политических сил невозможным. Партии погружались в рутину парламентской деятельности, что неизбежно подтачивало прочность теоретических основ и заставляло «левых» рассматривать те или иные теоретические положения исключительно в социально-практической плоскости. Каждый теоретик оказывался связан с определенным политическим течением – с одной из борющихся сил, поэтому характер постановки вопросов или применения тех или иных аргументов, весь тип его мышления вплоть до используемого им понятийного аппарата попадали в зависимость от партийной программы. Это неизбежно отражалось на модификации «левой мысли» в амбивалентную, постоянно меняющуюся, допускающую самые разные интерпретации своих отдельных положений идеологическую систему ценностей.
Социалисты все меньше были склонны к рефлексирующей и теоретической позиции, в большей степени направляя свое внимание на конкретные стратегические и организационные проблемы.
Партийно-фракционная дезинтеграция «левого движения» в России после 1905 г.
Несмотря на нараставшую популярность теории К. Маркса, далеко не все революционные группы в России и в среде «левой» эмиграции перешли на позиции марксизма. Народники приняли принцип классовой борьбы, признали непререкаемым факт внедрения капиталистических отношений в большинство сфер общественно-политической жизни России, однако они считали, что реальная степень проникновения капитализма в русскую деревню и дифференциация сельского населения серьезно преувеличивались марксистами. Народники указывали на то, что интересы городского пролетариата тесно связаны с интересами крестьянства, которое продолжало, с их точки зрения, оставаться главной движущей силой революции. Тезис классиков революционного народничества о регрессивности капитализма в России корректировался и сужался областью земледелия. Обоснованием возможности некапиталистического пути развития деревни послужили положения об устойчивости крестьянских трудовых сообществ и их способности противостоять конкуренции со стороны крупных капиталистических хозяйств. Главным выразителем настроений, направленных против общины со стороны правительства стал министр внутренних дел П.А. Столыпин. Земельная реформа П.А. Столыпина встретила резкое неприятие со стороны всех политических организаций народнического толка, воспринявших ее как отражение интересов крупных собственников, попытку внедрения в общину принципа социальной дифференциации, способствовавшего ее разложению, и как наступление на местное самоуправление с целью развития товарно-капиталистического хозяйства. А тот факт, что за одиннадцать лет столыпинской реформы из общины вышло сравнительно небольшое число крестьян[82]82
Крестьяне неохотно выходили из общины и по причине того, что она исторически защищала их от полного разорения. Например, община уменьшала опасность неурожая: каждая семья имела несколько разрозненных полос земли (принцип чересполосицы): одну в низине, другую на возвышенности и пр. Подобные черты русской общины воспринимались народниками как социалистические.
[Закрыть], подтвердил в глазах народников их установку на возможность социалистической модернизации общины как главной альтернативы капиталистическим отношениям. В начале XX в. народнические воззрения в основном были представлены в политических доктринах социалистов-революционеров и анархистов.
Социалисты-революционеры (эсеры) как политическая организация, объединившая различные кружки народнического толка, оформились к 1902 г., а через несколько лет они превратились в крупнейшую и самую многочисленную в России партию. Ведущим теоретиком и автором многих программ партии стал В.М. Чернов. Отрицая наличие принципиальных разногласий между крестьянством и пролетариатом, эсеры выдвинули идею союза этих двух классов в революции, реальным воплощением которого должна была стать единая социалистическая партия, которую эсеры, отрицавшие строгую централизацию, представляли в виде федерации автономных групп. Предпосылки для мирного, демократического развития деревни по некапиталистическому пути к социализму должна была создать социализация – отмена частной собственности на землю, соответствующая общинным представлениям большей части крестьянства: земля в результате социализации должна перейти в руки крестьянских общин. Программа партии провозглашала конечной целью экспроприацию капиталистической собственности и реорганизацию производства и всего общественного строя на социалистических началах. В условиях борьбы правительства с революционными установками эсеры признали террор наиболее эффективным средством противостояния властям и дезорганизации правительства, действенным методом борьбы с самодержавной бюрократией и результативным способом агитации и пропаганды.
Эсеры подчеркивали свою «генетическую» идейную связь с русской революционной традицией, в первую очередь с народовольцами, но большая часть сторонников террористической практики рассматривали ее не как самодостаточную, а как неотъемлемый, дополнявший массовую борьбу элемент, помогавший общественному социалистическому движению и пробуждавший революционную активность. Однако в лице эсеров впервые со времен «Народной воли» возникла всероссийская революционная партия, сумевшая не только объявить террор одним из главных средств своей борьбы, но и развернуть его в масштабах, далеко превзошедших народовольческие.
Партия социалистов-революционеров стала характерным примером раскола крупных «левых» политических организаций на самостоятельные фракции вследствие идейных разногласий по практическим вопросам. Уже после принятия эсерами программ «минимум» и «максимум»[83]83
Первая сводилась к созданию демократической республики, предоставлению гражданам политических свобод, введению всеобщего бесплатного образования и пр. Вторая декларировала необходимость социалистической революции, введение общественной собственности на средства производства, уничтожение классов.
[Закрыть] от партии откололись умеренное и «крайне левое» течения. Умеренное направление, выступившее за программу «минимум», вскоре образовало партию народных социалистов (энесов)[84]84
В июне 1917 г. энесы объединились с идейно близкими трудовиками («Трудовой группой») в Трудовую народно-социалистическую партию, поддержавшую Временное правительство.
[Закрыть], теоретики которого (А.В. Пешехонов) выступили за национализацию земли (превращение ее в государственную собственность) в противовес социализации, отвергли революционные и террористические установки как не соответствовавшие конституционному режиму, считая, что социалистическое движение должно развиваться в рамках правовых норм, и выступили за сближение народников с либералами. А «крайне левое» течение эсеров организационно оформилось в 1906 г. в «Союз социалистов-революционеров максималистов». Идеологи максимализма (М.И. Соколов) считали возможным немедленный переход России к социализму и настаивали на немедленном осуществлении эсеровской «программы максимум»: одновременно с социализацией земли считали необходимым провести социализацию фабрик и заводов, отрицали прогрессивность либерально-демократического строя и легальную политическую борьбу, а основными методами борьбы за уничтожение капитализма признавали индивидуальный террор и экспроприации.
В дальнейшем внутри партии эсеров вновь образовались «правое» и «левое» ответвления. Одни (В.М. Чернов, А.Ф. Керенский, ставшие впоследствии членами Временного правительства) взяли курс на реформы, коалицию с умеренными партиями, легальное давление на правительство посредством парламентских выступлений, агитацию в печати, организацию общественных протестов; вторые (М.А. Спиридонова, М.А. Натансон) – на революцию и социализацию, выступив против Временного правительства и Учредительного собрания, которым они противопоставили Советы. Попытки примирить «левое» крыло с «правым» не увенчались успехом, и «левые» социалисты-революционеры к 1917 г. оформились в отдельную партию и, поддержав большевистское революционное выступление, вошли в двухпартийное советское правительство. Однако уже в первые годы после Октябрьской революции прояснились принципиальные разногласия «левых эсеров» с большевиками по ряду вопросов: эсеры были против ограничения свободы печати, восстановления смертной казни, саботажа большевиками принятой земельной программы[85]85
Большевистский «Декрет о земле» являлся заимствованием агарной программы эсеров.
[Закрыть], превращения Советов в декоративное прикрытие однопартийной военно-бюрократической диктатуры – критика эсеров касалась именно тех вопросов, которые обеспечивали устойчивость и эффективность советского режима.
Главным пунктом, по которому «левые эсеры» бесповоротно разошлись с большевиками, стало заключение Брестского мира в 1918 г. Брестский мир нанес серьезный урон главной социальной опоре «левых эсеров» – крестьянам, у которых после потери хлебных территорий большевистские комбеды (комитеты бедноты) получили право отбирать зерно, согласно изданному декрету, предоставлявшему им всю власть в деревне, а дальнейшее введение «продразверстки» и «совхозов», по мнению эсеров, превращало крестьян в наемных рабочих большевистского государства и разрушало общину. Все эти разногласия привели к размежеванию эсеров: часть из них («Партия революционного коммунизма» во главе с М.А. Натансоном) слились с большевиками, часть («правые эсеры») стали вести вооруженную борьбу с большевиками, часть некоторое время продолжали действовать легально, но после ряда терактов[86]86
В том числе, покушение на В.И. Ленина в 1918 г. было организовано эсерами.
[Закрыть] и Кронштадтского восстания 1921 г., выразившего настроения антибольшевистской оппозиции (в основном анархистов и «левых эсеров»), их деятельность перешла в подполье. Единственный оставшийся легальным народнический клуб «Объединение левого народничества» был запрещен в 1925 г. В 1936–1937 гг. произошли массовые аресты бывших эсеров, а к началу 40-х гг. XX в. погибли почти все бывшие вожди эсеровских партий.
Помимо социалистов-революционеров крупной немарксистской «левой» теорией оставался анархизм, с 70-х гг. XIX в. игравший определяющую роль в системе общественно-политических взглядов народников. Главным теоретиком этого направления мысли и в начале XX в. продолжал оставаться П.А. Кропоткин, чья концепция анархо-коммунизма к этому времени представляла цельное научное мировоззрение, противостоявшее марксизму. Категорически отвергая любые формы власти, анархисты последовательно выступали с леворадикальных позиций: против захвата власти революционной партией и против работы в таких учреждениях, как Государственная дума и Учредительное собрание, являвшихся атрибутом либеральных форм власти, серьезно препятствовавших революции. Из видов политической борьбы они выделяли прямое противостояние рабочих капиталу: бойкот, стачки, саботаж, революционное насилие, экспроприации, террор. Движение анархистов было многообразным и неоднородным[87]87
См. Анархисты. Документы и материалы. 1883–1935. М., 1999.
[Закрыть], для иллюстрации чего следует выделить такие его направления, как анархо-синдикализм (Д. Новомирский), анархо-индивидуализм (А.А. Боровой), анархо-мистицизм (Г.И. Чулков), объединенные отрицанием государственности во имя социальной солидарности и личной свободы. Анархизм стал попыткой сохранения «левой идентичности» за организационными пределами партийного движения. Анархистов отличала апелляция к «первоначальным» «левым ценностям» и наиболее последовательная для «левых» тактика, оказавшаяся, однако, наименее эффективной для контакта с широкими массами в существовавших условиях создания социалистических партий, вступления социалистов в правительства и участия «левых» в парламентских заседаниях.
Тем не менее, во время гражданской войны анархистам удалось не только вести теоретическую полемику с большевиками, но и противопоставить им свой социальный эксперимент, воплотившийся в модели «вольных Советов», главными теоретиками и практиками которой стали Н.И. Махно и П.А. Аршинов. Фундаментом этой концепции стал институт общины как прообраз анархо-коммунистических форм социальной организации. Н.И. Махно выступил против государственной собственности на землю[88]88
В Гуляй-Поле еще до Октябрьской революции была проведена социализация («черный передел») земли в пользу крестьянских общин.
[Закрыть], установки на централизацию и диктатуры партийной верхушки, провозглашенных большевиками. Деятельность Н.И. Махно и его сторонников стала попыткой создания безгосударственных форм социальной организации (относительно эффективной в условиях гражданской войны), и этот анархистский эксперимент, фактически, оказался единственной политической альтернативой, противостоявшей как существовавшим большевистским, так и нацеленным на реставрацию консерватизма монархистским и декларировавших необходимость экономической вестернизации либеральным политическим моделям. Некоторые идеи Н.И. Махно нашли свое отражение в таком идейном течении российской анархисткой эмиграции, как «платформизм», выдвинувшим тезис о необходимости переходного этапа на пути к анархо-коммунистическому обществу в виде рабочих Советов.
В целом «левые взгляды» в России уже в начале XX в. представляли собой совокупность различных, а подчас диаметрально противоположных моделей политической модернизации. Противоречия, характерные для «левых» Европы, в начале XX в. были в полной мере присущи и русской «левой мысли». Практика неизбежно вносила свои коррективы в теорию, нарушая ее стройность и цельность. Различное отношение к методам политической борьбы, к возможности коалиции с другими политическими силами, к теории социалистической революции, к институту государства, – все это создавало «правые» и «центристские» фракции внутри «левых» партий и организаций[89]89
Разумеется, это способствовало и модификации самих терминов. Так, внутри социалистических партий «правыми» стали называть сторонников коалиции с либералами и легальных способов выражения своих убеждений, «левыми» – противников таких союзов и поборников исключительно нелегальных форм борьбы, а «центристами» – социалистов, пытавшихся сочетать эти политические качества. А после обвинения большевиков в «правом уклоне», в связи с курсом на диктатуру партийной элиты и их ответным тезисом о «левом ребячестве», возникли новые прочтения терминов.
[Закрыть]. Как и в Европе, еще одним фактором, способствовавшим расколу «левых», стала первая мировая война, разделившая «левые силы» России на два лагеря: «интернационалистов» («пораженцев») и «оборонцев». Среди поддержавших войну были такие «левые» теоретики, как, например, П.А. Кропоткин и Г.В. Плеханов (выдвинувший тезис о том, что во время войны борьба классов должна сменяться их сотрудничеством), а против военных действий выступили В.М. Чернов, Ю.О. Мартов, В.И. Ленин, возложившие ответственность за войну на империалистические правительства и партии, ее поддержавшие. Этот раскол способствовал дальнейшему усугублению противоречий внутри спектра «левых взглядов».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?