Текст книги "Неизвестный солдат"
![](/books_files/covers/thumbs_240/neizvestnyy-soldat-21832.jpg)
Автор книги: Анатолий Рыбаков
Жанр: Книги для детей: прочее, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
4
Все оказалось проще, чем я думал. Дорожный участок переходит с места на место, и люди часто меняются. Одни увольняются, набираются новые, а те, что работают постоянно, не видятся неделями, мало знакомы, а то и вовсе не знакомы – трасса растянута на сорок километров. На новеньких здесь не обращают внимания. Даже не знают, кто новенький, кто не новенький.
Главная работа не асфальтирование, или, как здесь говорят, сооружение покрытия, а устройство земляного полотна. Тут много машин: экскаваторы, бульдозеры, канавокопатели, самосвалы. Потому здесь же и слесарная мастерская: навес, верстак, тиски, точило, наковальня, сверло, пресс, сварка, кладовая запчастей. Работа примитивная: что-нибудь подогнать, заклепать, просверлить, отнести на трассу какую-нибудь часть – механизатор сам ее поставит. Механизаторы опытные, привыкли в полевых условиях все делать сами. На ремонтников не надеются. У ремонтников стандартный ответ: «Мы на повременке, нам торопиться некуда». Подчеркивают этим, что механизатор выгоняет в месяц до двухсот рублей, а ставка слесаря, скажем, моего разряда – шестьдесят пять.
Мастерская держится на механике. Его фамилия Сидоров. Пожилой, опытный механик. Главное, понимает, что с нас взять нечего: все делает сам, а мы на подхвате. И никогда нам не выговаривает. Только когда кто-нибудь уж чересчур начнет канючить, жаловаться на жару или еще на что, скажет:
– На фронте жарче было.
Он бывший фронтовик и до сих пор ходит в гимнастерке. Непонятно, как она у него сохранилась… Впрочем, это могла быть не фронтовая, а послевоенная гимнастерка.
Может, начальник участка – кстати, его фамилия Воронов – имеет влияние на автоинспекцию. Но все равно будет экзамен по вождению, по правилам движения, и главное, нужна новая медицинская справка о состоянии здоровья. Приедет квалифкомиссия в Корюков десятого сентября.
И потому, возвращаясь с работы, я садился за «Курс автомобиля». Самосвал объезжал трассу, долго собирал живущих в городе, и добирался я домой часов в семь, а то и в восемь. Усталый как черт. А здесь уже в одиннадцать часов выключают свет – город на ограниченном лимите электроэнергии.
Ко всему, понимаете ли, меня стали задерживать на работе. Один раз до ночи ремонтировали экскаватор. Машина в город уже ушла. Я остался ночевать в вагончике на койке, ее хозяин был в командировке. Потом задержали еще раз. Потом третий. Конечно, сейчас горячая пора, механизмы не должны простаивать, но не слишком приятно ночевать на чужой койке, без постели, не раздеваясь и опасаясь, что вот-вот вернется хозяин и даст тебе по шее. А главное, на носу экзамены, надо готовиться, а меня задерживают.
Я так и сказал начальнику участка Воронову.
– Через две недели квалифкомиссия, а вы мне не даете подготовиться.
Разговор этот происходил в том же служебном вагончике, в присутствии той же чертежницы. Ее зовут Люда.
Обращаясь к ней, Воронов, усмехаясь, ответил:
– Видали его! Он учиться сюда пришел. А работать кто будет? Ломоносов? – Потом повернулся ко мне: – Я тебя предупреждал: слесарь может понадобиться в любое время.
– Да, вы предупреждали. Но вы обещали вагончик, а я живу в городе.
– Вот оно что. – Воронов нахмурился, будто я нанес ему тяжкое оскорбление, напомнив о его невыполненном обещании. – Хорошо, получишь место. – И угрожающе добавил: – Только уж тогда не хныкать.
Воронов невзлюбил меня, почему – не знаю. Возможно, чувствовал, что и он мне не нравится. Мне несимпатичны люди такого типа: властные, категоричные, насмешливые. В нем была скрытая каверзность, каждую минуту жди подвоха. Может быть, у него такой метод руководства: держать подчиненного в напряжении? Уступив в одном случае, он потом доказывал свою власть и преимущество в десяти других случаях. Так получилось и со мной. Я не поддался ему, не взялся за лопату и за грабли – одна зарубка, заставил дать место в вагончике – вторая.
Произошло это ровно через три дня. Мы с механиком Сидоровым были на трассе, меняли тягу у канавокопателя. Впереди двигался бульдозер, срезал блестящим ножом и отваливал в сторону грунт. Вел бульдозер Андрей, здоровый молчаливый парень.
Вдруг бульдозер остановился. Андрей вышел и что-то разглядывал на дороге.
Сидоров поставил тягу, велел мне закрепить ее, а сам пошел посмотреть, в чем причина остановки. Нагнувшись, Андрей и Сидоров что-то рассматривали на дороге.
Подъехал самосвал, из него вышел шофер Юра – красивый деловой парень в кожаной куртке с «молниями».
– Нашли клад, ребята? Я в доле.
Я затянул последнюю гайку и подошел к ним.
Бульдозер стоял перед маленьким холмиком, поросшим травой. Вокруг валялся низкий, полусгнивший штакетник.
Сидоров поднял из травы выцветшую деревянную звезду. Солдатская могила – видно, осталась еще с войны. Она была вырыта в стороне от прежней дороги. Но, прокладывая новую, мы спрямляли магистраль. И вот бульдозер Андрея наткнулся на могилу.
Андрей сел в кабину, включил рычаги, нож надвинулся на холмик.
– Ты что делаешь? – Сидоров встал на холмик.
– Чего, – ответил Андрей, – сровняю…
– Я тебе сровняю! – сказал Сидоров.
– Разница тебе, где он будет лежать: над дорогой, под дорогой? – спросил шофер Юра.
– Ты в земле не лежал, а я лежал, может, рядом с ним, – сказал Сидоров.
В это время подъехал еще один самосвал. Из него вышел Воронов, подошел к нам, нахмурился:
– Стоим?!
Взгляд его остановился на могиле, на штакетнике; кто-то уже собрал его в кучку и положил сверху выцветшую звезду. На лице Воронова отразилось неудовольствие, он не любил задержек, а могила на дороге – это задержка. И он недовольно смотрел на нас, будто мы виноваты в том, что именно здесь похоронен солдат.
Потом сказал Андрею:
– Обойди это место. Завтра пришлю землекопов – перенесут могилу.
Молчавший все время Сидоров заметил:
– По штакетнику и по звезде видать, кто-то ухаживал, надо бы хозяина найти.
– Не на Камчатку перенесем. Придет хозяин – найдет. Да и нет никакого хозяина – сгнило все, – ответил Воронов.
– При нем документы могут быть или какие вещественные доказательства, – настаивал Сидоров.
И Воронов уступил. За что, конечно, Сидорову придется потом расплатиться. Потом. А пока расплатился я.
– Крашенинников! Поезжай в город, поспрашивай, чья могила.
Я был поражен таким приказанием:
– У кого же я буду спрашивать?
– У кого – у местных жителей.
– А почему именно я?
– Потому что ты местный.
– Я не местный.
– Все равно, у тебя здесь дедушка, бабушка…
– Нет у меня бабушки, умерла, – мрачно ответил я.
– Тем более, старые люди, – со странной логикой продолжал Воронов. – Город весь вот, – он показал кончик ногтя, – три улицы… Найдешь хозяина, попроси: пусть забирают могилу, что надо, поможем, перевезем, а не найдешь хозяина, зайди с утра в военкомат: мол, наткнулись на могилу, пусть пришлют представителя для вскрытия и переноса. Понял? – Он повернулся к Юре: – Добрось его до карьера, а там дойдет.
– А кто за меня будет работать? – спросил я.
– На твою квалификацию найдем замену, – насмешливо ответил Воронов.
Такой хам!
– Ну, поехали! – сказал Юра.
5
…Вторым заходом самолет дал на бреющем полете пулеметную очередь и снова скрылся, оставив за собой длинную, медленно и косо сползающую к земле голубоватую полосу дыма.
Старшина Бокарев поднялся, стряхнул с себя землю, подтянул сзади гимнастерку, оправил широкий командирский ремень и портупею, перевернул на лицевую сторону медаль «За отвагу» и посмотрел на дорогу.
Машины – два «ЗИСа» и три полуторки «ГАЗ-АА» – стояли на прежнем месте, на проселке, одинокие среди неубранных полей.
Потом поднялся Вакулин, опасливо посмотрел на осеннее, но чистое небо, и его тонкое, юное, совсем еще мальчишеское лицо выразило недоумение: неужели только что над ними дважды пролетала смерть?
Встал и Краюшкин, отряхнулся, вытер винтовку – аккуратный, бывалый пожилой солдат.
Раздвигая высокую, осыпающуюся пшеницу, Бокарев пошел в глубь поля, хмуро осмотрелся и увидел наконец Лыкова и Огородникова. Они все еще лежали, прижавшись к земле.
– Долго будем лежать?!
Лыков повернул голову, скосился на старшину, потом посмотрел на небо, поднялся, держа винтовку в руках, – небольшой, кругленький, мордастенький солдатик, – философски проговорил:
– Согласно стратегии и тактике, не должон он сюда залететь.
– Стратегия… тактика… Оправьте гимнастерку, рядовой Лыков!
– Гимнастерку – это можно. – Лыков снял и перетянул ремень.
Поднялся и Огородников – степенный, представительный шофер с брюшком, снял пилотку, вытер платком лысеющую голову, сварливо заметил:
– На то и война, чтобы самолеты летали и стреляли. Тем более, едем без маскировки. Непорядок.
Упрек этот адресовался Бокареву. Но лицо старшины было непроницаемо.
– Много рассуждаете, рядовой Огородников! Где ваша винтовка?
– В кабине.
– Оружие бросил. Солдат называется! За такие дела – трибунал.
– Это известно, – огрызнулся Огородников.
– Идите к машинам! – приказал Бокарев.
Все вышли на пустую проселочную дорогу к своим старым, потрепанным машинам – двум «ЗИСам» и трем полуторкам.
Стоя на подножке, Лыков объявил:
– Кабину прошил, гад!
– Это он специально за тобой гонялся, Лыков, – добродушно заметил Краюшкин. – «Который, думает, тут Лыков?..» А Лыков эвон куда уполз…
– Не уполз, а рассредоточился, – отшутился Лыков.
Бокарев хмуро поглядывал, как Огородников прикрывает срубленным деревом кабину и кузов. Хочет доказать свое!
Командирским голосом он приказал:
– По машинам! Интервал пятьдесят метров! Не отставать!
Километров через пять они свернули с проселка и, приминая мелкий кустарник, въехали в молодой березняк. Прибитая к дереву деревянная стрелка с надписью «Хозяйство Стручкова» указывала на низкие здания брошенной МТС, прижавшейся к косогору.
– Приготовить машины к сдаче! – приказал Бокарев.
Он вынул из-под сиденья сапожную щетку и бархатку и стал надраивать свои хромовые сапоги.
– Товарищ старшина! – обратился к нему Лыков.
– Чего тебе?
– Товарищ старшина, – Лыков понизил голос, – я бывал в этой ПРБ, тут порядки такие: кто прибыл без сухого пайка, тех посылают на продпункт, в город.
– Ну и что?
– В городе продпункт, говорю…
– Вам выдан сухой паек.
– А если бы не выдали?
Бокарев сообразил наконец, на что намекает Лыков, посмотрел на него.
Лыков поднял палец.
– Город все-таки… Корюков называется. Женский пол имеется. Цивилизация.
Бокарев завернул щетку и мазь в бархатку, положил под сиденье.
– Много берете на себя, рядовой Лыков!
– Обстановку докладываю, товарищ старшина.
Бокарев оправил гимнастерку, ремень, портупею, просунул палец под подворотничок, покрутил шеей.
– И без тебя есть кому принять решение!
Обычная, известная Бокареву картина ПРБ – походно-ремонтной базы, размещенной на этот раз в эвакуированной МТС. Рокочет мотор на стенде, шипит паяльная лампа, трещит электросварка; слесаря в замасленных комбинезонах, под которыми видны гимнастерки, ремонтируют машины. Движется по монорельсу двигатель; его придерживает слесарь; другой, видимо механик, направляет двигатель на шасси.
Мотор не садился на место, и механик приказал Бокареву:
– А ну-ка, старшина, попридержи!
– Еще не приступил к работе, – отрезал Бокарев. – Где командир?
– Какой тебе командир?
– Какой… Командир ПРБ.
– Капитан Стручков?
– Капитан Стручков.
– Я капитан Стручков.
Бокарев был опытный старшина. Он мог ошибиться, не распознав в механике командира части, но распознать, разыгрывают его или нет, – тут уж он не ошибется. Его не разыгрывали.
– Докладывает старшина Бокарев. Прибыл из отдельной автороты сто семьдесят второй стрелковой дивизии. Доставил пять машин в ремонт.
Он лихо приложил, потом отбросил руку от фуражки.
Стручков насмешливо осмотрел Бокарева с головы до ног, усмехнулся его надраенным сапогам, его франтоватому виду.
– Очистите машины от грязи, чтобы блестели, как ваши сапоги. Ставьте под навес и приступайте к разборке.
– Понятно, товарищ капитан, будет исполнено! Позвольте обратиться с просьбой, товарищ капитан!
– Какая просьба?
– Товарищ капитан! Люди с передовой, с первого дня. Позвольте в город сходить, в баньке помыться, письма послать, купить кое-чего по мелочи. Завтра вернемся, отработаем – очень просят люди.
Все просятся в город. И лучше отпустить их сейчас, иначе потом сами будут бегать. Раньше чем через два дня их машины все равно не пойдут в ремонт – очередь. А уж тогда он с этого франта потребует работу.
– Идите! Завтра к вечеру быть здесь. Опоздание – самоволка.
Теперь они шли по полевой дороге. Впереди Бокарев с Вакулиным, за ними Краюшкин, Лыков и Огородников. Над ними хмурое осеннее небо, вокруг неубранные поля.
– Какие хлеба богатые погибают… – вздохнул Краюшкин.
– Сентябрь, – подхватил Лыков, – в сентябре свадьбы гуляют.
– Жених нашелся, – усмехнулся Огородников.
– А чего ж, – примирительно сказал Краюшкин, – он еще парень молодой, может жениться. Хочешь жениться, Лыков?
– Да я уж три года как женат.
– И молодец! – одобрил Краюшкин. – Рано жениться – детей вовремя вырастить. Сейчас ребята у меня большие: один в ремесленном, другой в школе. А вспоминаю я их маленькими. Спать их, бывало, уложишь, а они все не угомонятся, головки с подушек поднимают, как ежики. Младший, Валерик, добрый, жалостливый, кошек, собак любит, кроликами интересуется. Какой где птенчик из гнезда выпал – обратно положит. Доктором будет.
– «Дети – цветы жизни», – глубокомысленно изрек Лыков, – Максим Горький сказал. Сейчас, конечно, трудно – война, да ведь на то они и дети, в любом климате акклиматизируются: приспосабливается детский организм.
– К голоду не приспособишься, – желчно заметил Огородников.
– Извините, что перебиваю вас, – опять обратился Лыков к Краюшкину, хотя вовсе не перебивал его, – но детям надо давать самостоятельность. В какой-то книжке я читал, видный ученый написал, профессор…
– Лыков! – перебил его Огородников. – А у тебя дети-то есть?
– Не пришлось обзавестись.
– А рассуждаешь – боронишь, как борона.
– Нет, – возразил Лыков, – я хоть в этом деле не специалист, но скажу…
Огородников опять перебил его:
– Чтобы детей иметь, специальность не требуется. У меня их четверо, без университетов сработал.
Краюшкин аккуратно прислюнил окурок, спрятал его за отворот пилотки, рассудительно заключил:
– Да, трудно с детьми, и без детей худо. Я и на Кузнецком работал, и в Магнитогорске, бросало во все стороны. Бараки, особенно не разгуляешься, тем более с детьми.
– Выходит, вы заслуженный человек, товарищ Краюшкин, – восхитился Лыков, – все пятилетки объездили.
– Довелось, – подтвердил Краюшкин. – Представляли меня к медали «За трудовое отличие», да затерялись где-то бумаги. Все думали: получит Краюшкин медаль, а он не получил. Смеху было…
– На фронте получите, – утешил его Лыков. – Теперь, как вперед пойдем, их много будут раздавать, мне один лейтенант говорил.
– Получишь свинцовую медальку в грудь, – проворчал Огородников.
Некоторое время они шли молча, потом Лыков сказал со вздохом:
– Сейчас бы неплохо буханочкой в зубах поковырять.
– Не мешало бы, – согласился Краюшкин, – сесть на пенек да съесть пирожок.
В лесу послышались треск, шорох, опять треск, и все стихло.
Солдаты остановились, прислушались.
Лес стоял неподвижно под низкими тоскливыми серыми облаками.
– Пошли! – сказал Бокарев.
И вдруг небольшой конусообразный предмет, похожий на гранату, вылетел из леса и упал к ногам Вакулина.
– Залечь! – крикнул Бокарев.
Они упали там, где стояли.
Граната лежала прямо против Вакулина, но не взрывалась. Он открыл глаза и со страхом посмотрел на нее, потом чуть подался вперед – перед ним лежала большая коричневая шишка.
Он встал, поднял шишку. Солдаты тоже встали.
Вакулин сделал несколько шагов к лесу.
На дереве, свесив босые ноги, сидела девчонка лет семнадцати и улыбалась.
– Ты что, дура, делаешь, – сказал Вакулин, – а если бы я тебя, дуреха, пристрелил?!
– Вояка – шишки испугался, – рассмеялась девчонка, дерзко глядя в глаза Вакулину: видно, ей понравился молоденький хорошенький солдатик.
– Не у места такие шутки, девушка, – заметил Огородников.
Краюшкин добродушно качнул головой:
– Шустрая.
Снова раздался треск – коза с большим выменем и грязной, свалявшейся под брюхом шерстью обдирала кору с деревьев.
– Ты откуда? – строго спросил старшина Бокарев девчонку.
– А вон из Федоровки, из деревни…
Она мотнула головой в сторону поля.
– У вас в деревне все девки такие веселые? – спросил Лыков.
– Для кого веселые, для кого нет, – бойко ответила девчонка, поглядывая на Вакулина.
– Музыкальные инструменты есть, баян например?
– Есть! Четыре патефона и одна пластинка.
– А звать тебя как?
– Нюра.
– Товарищ старшина, – предложил Лыков, – чем в город тащиться, пойдем в деревню.
– Непорядок, – возразил Огородников, – отпросились в город, надо идти в город.
Возражение Огородникова решило дело.
Бокарев хмуро посмотрел на него, перевел взгляд на девчонку:
– Зачем на дерево взобралась?
– Козы боюсь, бодается, – засмеялась она.
– Рядовой Огородников! – распорядился Бокарев. – Отвязать козу и препроводить в населенный пункт.
6
Почему именно я должен ходить по домам? Спрашивать, чей покойник на дороге? Могли послать того же Юру на машине, с запиской в военкомат. Хозяина могилы все равно не найдешь. Нет никакого хозяина, все заросло травой. Воронов нарочно дал мне такое нелепое поручение. Повозись, мол, брат, походи, здесь на трассе ты особенно не требуешься. И стыдно перед дедушкой: сразу поймет, на каком я тут положении – мальчик.
Но дедушка отнесся к этому делу нормально.
Он сидел против меня. Смотрел, как я рубаю творог со сметаной со здоровенным кусищем хлеба. Морщинки собрались в уголках его глаз; он улыбался моему молодому, здоровому аппетиту. Мне нравится такая старость – мудрая, умиротворенная. Человек не суетится, мало думает о себе, а больше о других, спокоен и доброжелателен. И наоборот, очень не нравятся нервные, раздражительные, беспокойные старики.
– Солдатских могил тут много, – сказал дедушка. – В сорок втором немцы прорвались на юг, на Сталинград и на Кавказ. Бои были тяжелые. Какие могилы раскопали, перенесли в братские, обелиски поставили, – видел, наверно… А эта могила, значит, осталась. И хозяин, видно, был: по штакетнику можно судить, кто их в войну ставил, эти штакетники! Кто-то ухаживал, только, может быть, умер уже. Ладно, не горюй, я похожу, поспрашиваю.
Получилось как в сказке: дедушка ушел порасспрашивать, а я лег спать. Проснулся, когда было уже совсем темно. В окне виднелись огни соседских домов. Было слышно, как дедушка возится на кухне, с кем-то разговаривает.
Я не стал прислушиваться. Мне неинтересны люди, посещающие дедушку, такие же пенсионеры, как и он, старики и старухи. Он знакомил меня с ними, представлял их важными, значительными, даже выдающимися людьми. Тот – генерал в отставке, чуть ли не принимал капитуляцию Германии. Другой – бывший директор завода, конечно, самого большого в СССР. Эта старая большевичка чуть ли не с самим Лениным работала. Но эти выдающиеся знаменитости обсуждали что-то мелкое, житейское, незначительное, свои заботы, хвори, неудачи. Все это обсуждалось у дедушки. Потом дедушка надевал фуражку и отправлялся по учреждениям. Ходил, хлопотал, устраивал больных в больницу, детишек в ясли и детские сады, добивался пересмотра дела в суде, всяких там переселений и улучшений бытовых условий. Хотя сам был не моложе своих просителей, даже старше. Но был здоров, не признавал врачей, от всех болезней сам употреблял и другим рекомендовал гнилые яблоки.
Я встал, включил свет, побегал на месте, разминаясь.
Между тем дедушка проводил своего посетителя и вошел в комнату:
– Отоспался? Нет? Поужинай и снова ложись. Гречневую кашу как предпочитаешь? С молоком, с маслом?
Я предпочел и с молоком и с маслом.
Пока я уминал кашу, дедушка рассказывал:
– Есть такие сведения, будто на могилу при дороге ходила женщина, Смирнова Софья Павловна, живет на улице Щорса, дом десять, – это новые наши дома. Думал я к ней зайти, да неловко через третьи руки. Сам поговоришь – отчитаешься перед начальством.
Я посмотрел на часы – половина десятого.
– Сейчас, пожалуй, поздно.
– Поздно. Завтра с утра сходи.
Утром я не слишком торопился. Рабочий день пропал, на трассу я уже не поеду. Пришел я в новые панельные дома часам к двенадцати. Они выглядели довольно нелепо среди огородов и старых дровяных сараев. Дети играли на деревянных мостках, сушилось белье.
И маленькая квартирка, в которую я попал, тоже производила впечатление деревенского быта, втиснутого в городской дом. На полах цветастые дорожки. На нитках сушатся грибы. Ведра на скамейке прикрыты плавающими в воде круглыми деревянными крышками. Пахнет капустой и солеными огурцами. В комнате громадный сундук, окованный железом. И как единственный знак современности – громадный телевизор марки «Рубин» старого выпуска.
Перед телевизором сидела старая, грузная женщина, с толстыми, отекшими ногами. Она вопросительно посмотрела на меня. Я объяснил ей причину своего прихода.
– Ходили мы с подругами на могилу, – ответила Софья Павловна, – и в войну и после войны ходили, потом померли подруги мои, осталась я одна; тоже ходила, а теперь совсем больна стала, не двигаются ноги, в магазин спуститься и то проблема.
И снова воззрилась на телевизор. На экране элегантные молодые люди и девушки показывали танцевальные фигуры. Их комментировал еще более элегантный инструктор: «Дамы делают полуоборот направо, кавалеры – полуоборот налево…»
– В безвозвратно прошедшие годы, – вздохнула Софья Павловна, – была я большая любительница до танцев, обожала танцы – вальс, краковяк, падеспань. Призы брала.
– А фокстрот, чарльстон, шейк? – поинтересовался я.
– Все как есть танцевала, – ответила Софья Павловна, – курсов не кончала, да и не было в мое время ни курсов, ни телевизора – телевизор еще не изобретен был, – а я лишь посмотрю, как люди танцуют, и весь танец понимаю.
«Может быть, и правда в ней погибла великая исполнительница модных танцев…» – подумал я.
Сверху послышался топот.
– Кругом люди, – продолжала Софья Павловна, – а я одна. Ночью во всех углах трещит, а что трещит – не пойму.
– Сверчок, – предположил я.
– О сверчке я даже мечтаю. Не знаю только, как достать, – ответила старуха, глядя на меня как будто с надеждой: нет ли у меня сверчка?
Это выглядело смешно и грустно.
– А как фамилия солдата, кто он такой? – спросил я.
– И, милый… Кабы знала я его фамилию. Нету у него фамилии. Знаем только: закидал гранатами немецкий штаб, разгромил вчистую.
Я с удивлением посмотрел на нее. Такой героический поступок не мог остаться неизвестным. А вот никто, кроме нее, о нем не знает. Выдумывает, наверно. Выдумывает, что танцевала шейк, которого тогда и в помине не было. О сверчке мечтает.
– Пригнали нас ночью, – продолжала между тем Софья Павловна, – он ничком лежал; выкопали мы яму, они его туда и спихнули. Мужчина был представительный, высокий – яму длинную копали… Ходили мы с подругами, и одна я ходила, а теперь душа болит: лежит один в чистом поле, а что делать? Найдутся, думаю, добрые люди, доглядят. Школьники вот… Какие вещи после него остались, все им передала.
Она тяжело поднялась, подошла к окну, выглянула в него, крикнула:
– Дора Степановна, а Дора Степановна… Наташка твоя дома? Пусть зайдет, скажи…
Она вернулась, опустилась на стул.
– Вот Наташка тебе и покажет, ей все отдала.
Разговор с какой-то Наташкой совсем не входил в мои планы. Нет фамилии, нет документов, и фактически нет хозяина могилы. Так и доложу Воронову.
– Нет, зачем, – сказал я, вставая, – мне ведь только узнать надо было насчет могилы. Мы ее перенесем на другое место.
– А ты поинтересуйся, – сказала Софья Павловна, – может, школьники узнали его фамилию. У них ноги молодые. А я что? Ходила тут к одному, к Михееву, сады богатые держит: у него в войну солдат наш раненый от немцев прятался. Ходила к Агаповым – у них тоже был наш солдат. Никто ничего не знает – были солдаты и ушли. А больше и ходить не к кому было.
Я досадовал на старуху: зачем мне школьники? Но уходить было неудобно. Я сидел и ждал, когда явится Наташа.
А старуха смотрела телевизор. Танцы сменились передачей для детей, а она все смотрела.
Наконец дверь открылась. Появилась Наташа.
Честное слово, никогда не думал, что в Корюкове, да еще в этих панельных домах, есть такие девочки!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?