Текст книги "Ад закрыт. Все ушли на фронт"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ad-zakryt-vse-ushli-na-front-51498.jpg)
Автор книги: Андрей Буровский
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Вальтер даже изменился в лице.
– Ты прав… Орден «Нашей госпожи в Сионе» – это по-настоящему тайная организация. Настолько тайная, что никогда не знаешь, где могут оказаться ее щупальца.
– Особенно после тысяча четыреста восемьдесят третьего года… – уронил Петя.
– Почему?!
– Потому что до этого орден возглавляли великие магистры – прямые наследники династии Меровингов. А потом стали привлекать великих художников, ученых и мыслителей. Кто мог бы подумать, что во главе такой организации стоит Леонардо да Винчи? Или Исаак Ньютон? Или Виктор Гюго?
– Мне до сих пор трудно себе представить Виктора Гюго в роли заговорщика… Срабатывает еще детское уважение к писателю…
– Есть много причин, которые мешают представить его заговорщиком. Тут и уважение к писателю, и уважение вообще к любому умному человеку, и представление, что творческие люди стоят бесконечно далеко от суеты… От политики, от власти денег… Обычно их считают эдакими безобидными психами, стараются им помочь, а не подозревают в руководстве страшными тайными организациями.
– Да, это в голове плохо соединяется: Виктор Гюго – и организация войн! Но с другой стороны: ведь воспел же Гюго несуществующего Гавроша? Не обращал же он внимания на смерть множества вполне реальных детей? А свой самый знаменитый роман Гюго называется «Нотр-Дам де-Пари», то есть «Наша Госпожа в Париже»… Ну прямо как орден называется «Наша госпожа в Сионе»!
– А нынешний Великий магистр, Жан Кокто? Он тебя не удивляет?
Вальтер задумался и замотал головой:
– А вот представь себе, не так уж и удивляет… Намного удивительнее Великие Магистры прошлых времен. Ньютон – огромная фигура в науке. Гюго, как ни оценивай его тайную жизнь – один из ведущих писателей Франции, если не всего мира. А кто такой Кокто? Ну да, все газеты о нем кричат, все-то от него в восторге… А если реально – что он сделал?
– В этом я не силен, Вальтер… Я ничего его не читал.
– А его почти что и не переводили. За границами Франции он только в одном американском журнале печатался, а издают этот журнал две скучающие богатые бабенки. Жана Кокто и не стоило переводить, между нами. Шум шумом, а писал он в основном тексты для опер и ораторий… Сто лет назад это и работой писателя никто бы не считал. Кокто курят всяческий фимиам, его называют и великим писателем, и великим художником, и великим режиссером. Везде-то он великий… а великие-то дела где? Великий шум, не более того.
– Крупная личность?
– Шлюхин сын, а не крупная личность. Сын адвоката, который был еще художником-любителем. Папа покончил с собой, когда сыну было девять лет.
Петя невольно содрогнулся.
– Не трясись! Сын вырос еще самобытнее папы: покуривает опиум, крутит бурный роман с актером Жаном Маре. Любовник моложе Кокто на 24 года, но да не это самое пикантное… Маре – сын профессиональной воровки. Его отец – фронтовик… Наверное, его можно встретить в организации Франсуа Селье или графа де ла Рокка… Он сбежал, когда узнал о профессии жены и матери его детей: воровала по магазинам.
– Сын воровки…
Наивный Петя впал в тоску – он как-то не очень представлял, как жить, будучи сыном профессиональной воровки. А Вальтер неумолимо продолжал:
– Сын воровки и наркоман, педерастическая парочка. Каково?! Жан Морис Эжен Клеман Кокто, глава ордена, рвущегося к мировому господству. Сейчас ему 48 лет. Все у него на грани патологии: и жизнь, и творчество.
Помолчали.
– Нет, – подытожил Вальтер. – Мне не кажется эта фигура странной… Виктор Гюго более странный, а уж Ньютон… Это вообще ни в какие ворота не лезет.
– А мне кажется самым удивительным сам факт, что эта организация и в самом деле существует. И знаешь, что меня до конца убедило, что все это вовсе не бред? Ты слышал про «Протоколы Сионских мудрецов»?
– У нас эти протоколы изучают в школах… – заулыбался Вальтер. – Уж их-то я знаю…
– И что же ты о них знаешь?
– Всего опубликовано двадцать четыре протокола… – загибал пальцы Вальтер. – Это протоколы планов захвата власти евреями. В «Протоколах…» рассказывается, как они хотят подорвать духовные корни христианства, и с этой целью пропагандировать любые идеи, способные подорвать здоровый порядок в мире: дарвинизм, марксизм, либерализм, коммунизм, троцкизм, анархизм… да что угодно! При этом они будут создавать иллюзию свободы слова, свободы прессы, демократии, а на самом деле гнуть свою линию – на разрушение.
Они будут пропагандировать другие религии, не христианские, чтобы христианство не могло воспитывать людей и отвлекать внимание на высосанные из пальца новости и события…
– Высосанные из пальца события – вроде деяний нашего общего друга Жака Кокто? – перебил Петя.
– Хм… А ведь и правда, похоже… А еще евреи будут подрывать экономику путем разрушения денежных рынков и национальных экономик, уничтожения экономической независимости людей, устройства экономических депрессий…
– Вроде Великой депрессии в США? – опять вставил Петя.
– Ну да… Они организуют мировые войны, и вообще всякие войны, террор и массовые преступления. Под предлогом войны с внешним врагом будут сокращаться все гражданские свободы, расти технологии промывки мозгов.
Постепенно власть тайных сил будет расти, а правительств и народов – уменьшаться. И тогда придет Мессия: Царь Иудейский. Он сядет на трон мировой монархии и только тогда вернет людям нормальную экономику и нормальную жизнь. Но мир уже будет совершенно другим, он будет принадлежать евреям.
Пока Вальтер говорил, Петя сел нога на ногу. Он обхватил колено руками, качал ногой и затаенно улыбался. Чуть ли не впервые за время знакомства с Вальтером он чувствовал, что знает и понимает куда больше него.
– Ты хорошо все описал, Вальтер… На «отлично». Но у меня два вопроса.
Первый вопрос: Вальтер… почему в числе учений, разрушающих привычный мир, ты не назвал ницшеанства, неоязычества и национал-социализма?
Надо было видеть неуверенную физиономию Вальтера!
– Так ведь язычество намного древнее христианства…
– Но наш мир сложился как христианский. Возвращение к язычеству уже невозможно без разрушения того, что есть. Невозможно возвращение к язычеству без выдумывания новых обрядов и догм! Ты же не будешь утверждать, что эсэсовцы освящают ритуальные кинжалы так же точно, как это делали древние германцы? Ритуал красивый, ритуал похожий… но выдуманный, верно? Сочиненный, сконструированный – называй, как тебе угодно! А ницшеанство с его культом сверхчеловека? А национальный социализм, где Ницше соединяют с Марксом?!
Вальтер хмурился, сопел… и не выдержал – рассмеялся, поднял руки ладонями к Петру:
– Ладно! Ты меня убедил! Национал-социализм находится в числе учений, разрушающих привычный мир.
– Ты мне даже цитировал Гитлера – в том месте, где он восхваляет построение нового мира… Ты мне тогда доказывал, что гитлеровцы и есть настоящие социалисты…
– «Мы варвары, и мы должны остаться варварами! Это почетное название. Старый мир умирает, мы рождены, чтобы помочь ему погибнуть». Это?
– И это тоже… Но есть еще и второй вопрос!
– Да, это же был только первый… Могу себе представить, каков второй…
– Даже не можешь! Скажи – почему ты все время говорил: «евреи придумали», «евреи сочинили протоколы?..» Ты уверен, что это евреи?
Вальтер даже обалдел от вопроса.
– А кто же?!
– Давай вспомним, как появились протоколы? Сперва их начали издавать в 1903 году в газете «Знамя», в Санкт-Петербурге. Главный редактор, известный антисемит Крушеван, сообщил: «Протоколы» вывезены из Франции, где их похитили из архива некой «еврейской организации». Что за организация? Бог весть, этого Крушеван не раскрыл!
В 1905 году впервые опубликован полный текст, все двадцать четыре протокола. Но сам издатель «Протоколов…», некий Нилус, признавался, что не имеет никаких материальных доказательств подлинности текстов. Пес его знает – может, Нилус придумал часть текстов?
С тех пор и пошло: «Протоколы…» переиздавали на разных языках, миллионными тиражами. Нилус орал, что во всем виноваты евреи, «Протоколы…» стали настольной книгой для антисемита. Их публиковали Генри Форд в Соединенных Штатах и нацисты в Германии…
А вот Николай Второй назвал «Протоколы…» «никуда не годной фальшивкой». Один публицист-антисемит в России, Меньшиков, назвал распространителей «Протоколов» «людьми с повышенной температурой мозга». Почему?
Ошарашенный Вальтер пожал плечами.
– Не помнишь, кем подписаны «Протоколы…»?
– Мастерами Сиона тридцать третьей ступени…
– В иудаизме есть понятие «мастера»?
– Наверное…
– Нет! У евреев есть мастера часовых дел, а вот Мастеров никакой ступени у них не бывает. Подписали бы от имени «членов кагала» или «самых умных раввинов», я бы скорее поверил… Второй вопрос: что это за число тридцать три? Какие числа используются в символике иудеев?
Вальтер обалдело замотал головой…
– Вроде бы семь…
– Вроде бы! В символике иудаизма нет числа тридцать три. А у масонов есть! Смысл этого числа прост – Каббала называет тридцать два пути распространения Божественной мудрости: двадцать две буквы еврейского алфавита и десять сфирот.
– Что такое сфироты?
– Части Древа Жизни… Их понимают по-разному, и почему их именно десять, есть разные теории. Главное – получается число тридцать два. А масоны добавляют к этому числу еще и самого Всевышнего: так получается Тридцать три источника мудрости. Потому и ступеней в иерархии масонов Шотландского толка тридцать три. «Мастера Сиона тридцать третьей ступени» – это люди, стоящие сразу после самого Господа Бога…
Вальтер обалдело закрутил головой. Петя чуть передохнул и продолжал:
– А на каком языке писаны «Протоколы…»?
Вальтер ответил, но уже с некоторой осторожностью:
– «Протоколы сионских мудрецов» принимали на Сионистском конгрессе в Базеле, в тысяча девятьсот девяносто седьмом году. Делегаты говорили на французском…
– Ничего подобного. Абсолютное большинство делегатов Базельского конгресса французским языком не владело! Протоколы еврейских заседаний в Базеле велись на немецком языке. Так с чего вдруг «Протоколы…» стали французским текстом?
Вид у Вальтера сделался до крайности озадаченный.
– А почему «Протоколы» все время говорят о приходе «царя с кровью Сиона», который будет для евреев «истинным папой», а одновременно «патриархом интернациональной церкви»?! С каких пор евреи употребляют чисто христианскую терминологию? С каких пор им понадобился папа?
– Так у них цель: власть над миром. Хотят, чтобы их царь был и царем для всего человечества…
– Так то царь! Еврейский царь только правит, а священником он быть никак не может. Ни в каком смысле! Эти функции у евреев разделены очень четко: царь должен происходить из колена Иегуды, а первосвященник – из колена Левитов.
Вальтер опять закрутил головой.
– Получается, что это документ вообще не еврейский… И знаешь что? Очень похоже, что «Протоколы…» – это материалы наших общих друзей из Приората Сиона… Ты ведь это имел в виду?
– Конечно, именно это!
Вальтер все крутил головой и чесал шею: это у него было признаком сильнейшего недоумения. Потом встал, задумчиво прошел к окну.
– Ты что?! Мы же вон на что вышли, Вальтер! Молодцы наши хозяева, но и у нас много чего получилось!
– Да… Только я все думаю: получается, нас всех обманули. «Протоколы…», «Протоколы…»…А к мировому господству рвутся вовсе не евреи… Тем более, само движение Гитлера – один из способов разрушить нормальный человеческий мир…
– Добавь: еще неизвестно, кто стоит за национал-социалистическим движением. И кто им управляет.
Не оборачиваясь, Вальтер кивает. Так же грустно сидел в стороне от всех другой мальчик, Паша Каган, столкнувшись с несправедливостью и жестокостью мира. Паша… При воспоминании о нем защемило сердце: где-то лежит умный и тонкий парень, великолепный поэт?! Хорошо, если не Вальтер убил Павла.
Петя тряхнул головой:
– А знаешь, Вальтер… Я ведь никогда не верил в существование могучих тайных организаций. Всегда считал их существование дурацкой выдумкой…
– В этих делах многое придумано. Где тайна – там любопытство, там попытки додумать то, чего наверняка не знаешь… но ведь человек не может придумать того, чего вообще нет в жизни.
– Так уж и не может! Греки вон кентавров придумали.
– И что? Как всегда они придумали новые комбинации реальности. Кентавр – выдумка, но для нее нужны люди и кони. Если ни одного человека и ни одной лошади никогда не видал, то и кентавра не нарисуешь. Индейцы в Америке не знали никаких таких кентавров.
Парни лениво переговаривались, понимая: на сегодня работа закончена.
Петя обвел глазами кабинет: умный, добрый мир книжных шкапов, кругов света от настольных ламп, больших удобных кресел. Тикали настенные часы, отсверкивала бронза на столе. Грустно смотрел Христос черного дерева на резные ручки старинного кожаного кресла. Приятно было находиться в этом пронизанном историей городе, в кабинете ученого человека. Со временем он построит для себя такой же кабинет.
Петя остро ощущал свою жизнь, как великолепный подарок. Подарком в ней был и затихший за окном город и кабинет умного профессора д`Антркасто. Петя с благодарностью принимал дар. Он хотел, чтобы этот мир продолжался. Чтобы писались и издавались книги, светили лампы, работали по ночам ученые умные люди.
Чтобы веял ночной ветерок, шевелил тяжелыми шторами, перелистывал книгу на столе. Чтобы мудрость живших до него людей накапливалась на этих полках. Чтобы мирно дремал кот, охраняя людей в меру своего понимания. Чтобы так же мирно спала Жаннета, улыбаясь во сне, по-детски подсунув под щеку кулак.
Петя подошел к окну, чуть отодвинул тяжелую штору. Фонари давно погасли, в свете звезд еле угадывался человек в надвинутой на глаза шляпе. Человек неподвижно, как монумент, стоял в подворотне напротив. Война продолжалась, черт возьми!
– Петер… – тихо позвал его Вальтер. – Петер, ты бы шел к Жаннетте. У нас еще часов пять до подъема.
Вальтер засыпал на ходу, для него было уже совсем поздно.
– Спокойной ночи, – выговорил Петя.
…Жаннету он нашел уже почти привычным способом – по запаху. Ведь в комнате по-прежнему не было видно решительно ничего. Не просыпаясь, девушка обняла Петю, приникла к нему всем телом, обняла сильными руками с крепкими шершавыми ладошками: руки работницы. И Петя тоже заснул до часа, когда энергичные маленькие руки помогли ему проснуться, незадолго до серого утра.
Глава 6
Совсем жарко
…Вечером прошлого дня, когда парни возвращались в гостеприимный дом профессора Д`Антркасто, в Париже и помимо них кипела работа.
Вот человек в шляпе, надвинутой на глаза, входил в полуподвальное помещение низкопробного ночного кабака. Внутри, в игольчато-пронзительном свете, высились неубранные бутылки на липких столешницах, сидели небритые личности за нечистыми, скверно пахнущими столиками. Громыхала отвратительная музыка. С обшарпанной стены смотрело монгольское рыло Ленина, с другой пялился Троцкий с безумно вытаращенными глазами. Патефон кончил громыхать бравурный марш, тут же послышалось тягучее завывание «Интернационала». В кабаке гнусно воняло.
Вошедшему помахали из-за дальнего столика, он двинулся туда, скользя по каким-то объедкам. Дойдя, наклонился, что-то тихо сказал потянувшемуся к нему человеку. Из рук в руки перешли залапанные купюры… Другой человек за соседним столиком даже привстал, чтобы лучше их видеть, но деньги предназначались не ему. Получив мзду, трое людей тут же направились к выходу. Идущий первым кивал то одному, то другому из сидящих, на улицу выдвинулись уже семеро.
Чем-то они были неуловимо похожи, эти люди: приземистые, небритые, с тупыми землистыми лицами, с наглыми ленивыми глазами. Пахло от них тоже одинаково – гнилыми зубами, скверным алкоголем, давно не стиранными тряпками. Засунув руки в карманы, люди шли странной походкой, словно хромая одновременно на обе ноги. Даже щелеобразные улицы Парижа казались им слишком широкими и светлыми; идущие с облегчением ныряли в подворотни и проходные дворы, инстинктивно держались подальше от света окон и фонарей.
На одной из улиц идущих остановил наряд из двух полицейских, осветил грубые рожи фонарем.
– Идите сюда!
Полицейский велел выворотить карманы, прощупал пиджаки там, где чаще всего носят ножи.
– Куда топаете?
Люди невнятно ворчали, отводили глаза, толковали про желание прогуляться. Полицейский чувствовал, что не к добру идут куда-то эти люди, но возиться с ними ему было скучно и противно, а ведь ничего такого вроде не найдено. Он еще произнес что-то угрожающе-неопределенное, в духе «смотрите у меня», пошел дальше и мгновенно забыл об этой встрече. За часы патрулирования ему попалось много подобных компаний.
Люди не смели щерить ломаные зубы на полицию. Только через целый квартал послышались гнусные ругательства. Если дословно перевести их на русский, они звучали бы как «святая чаша», «Свинья Мадонна» или «разрази нас молния». Убогое тявканье неумных и недобрых богохульников.
– Слушайте здесь, – разинул пасть вожак.
Он снял с плеча сумку – ее не проверила полиция. Давая задания, вожак извлекал спрятанные среди столярных инструментов тяжелые литые кастеты, длинные острые заточки, раздавал своим боевикам. Трое нырнули в щель улицы, между шестиэтажными домами, прошли всю эту улицу до перекрещения с другой. Четверо встали в густой тени; один разминал сигарету.
– Не курить!
Невнятно бормоча, человек сунул сигарету в карман. Лениво двигались звезды над Парижем. Минут через пять в ту же улицу-щель вошли двое: совсем молодые парни с хорошими умными лицами. И тогда четверо сразу затопали туда же, вслед за ними: не зажигая огня, почти бесшумно скользили вертикальные пригнувшиеся тени.
Задание начало радовать: даже больше полиции эти люди ненавидели таких, как эти двое, – чисто одетых, причесанных, трезвых, пахнущих здоровым человеческим телом. Обрывки проспиртованных душ просили откусывать уши, рвать рты, выдавливать глаза, полосовать животы острым железом, плясать сапогами на лежащих. Уничтожать, бить, рвать гладких гадов: они ели вкусные обеды, они делали карьеры и учились, пока пролетариат блевал и валялся в канавах!
Место было очень подходящее: улица чисто жилая, совершенно без кафе и магазинов; подъезды и арки заперты, все легли спать. Почти не видно освещенных окон. Бежать некуда, свидетелей тоже не будет.
Четверо вошли в почти угольную темноту. И почти сразу позади выросли другие фигуры! Вертикальные силуэты опирались на длинные трости. Они двигались совсем иначе – энергично, четко, очень быстро. В щели улицы тут же стало тесно.
– А ну, идите сюда!
Вожак первым понял, что – конец. Неуловимо быстрым движением он сложился вдвое, метнулся в сторону… удар трости рухнул, круша позвоночник, вожак завалился на мостовую. Еще один, самый неопытный и глупый, ударил бутылкой о столб, раскинул руки, присел… Он так и стоял на полусогнутых, расставленных ногах, хищно ощерившись, нелепая карикатура на человека. Луч фонаря ударил в морду, ослепил. Тут же конец трости попал пролетарию чуть выше уха. Отвратительный звук, словно ударили по дереву. Пролетарий вякнул, свалился, словно мешок. Двое отступили к стене, стояли с таким видом, что они тут вообще ни при чем, показывали раскрытые ладони.
– Сюда, – человек показал на мостовую. Двое не двигались.
– Вот сюда, – повторил человек уже не бесстрастно, уже с оттенком раздражения.
На мостовую полетели кастеты.
– Пшли вон, – произнес человек. Опустив головы, пролетарии очистили пространство. Пока этот человек в плотном плаще общался с пролетариатом своей родины, другой из пришедших направил луч фонаря на физиономию лежащего вожака. Тот немедленно закрыл глаза и притих: сделал вид, что лежит без сознания. Стоящий над ним засмеялся, что-то нажал у рукояти; на конце трости блеснуло, в шею лежащего с силой ударило лезвие. Вожак забился. Он охотно орал бы и вопил – но кричать ему сделалось нечем. Дико выпучив глаза, зажимая перерезанное горло, вожак оседал на мостовую. Вместе с вишневой струей меж пальцев стекала никчемная жизнь.
Убийца неподвижно наблюдал. Когда вожак затих, он сделал знак, люди быстро ушли с этого места. На булыжниках, помнивших Варфоломеевскую ночь, остался труп, оглушенный сопляк, брошенные кастеты.
Почти такие же события произошли и на другом конце улицы, только трупов они не оставили. Без вожака пролетарии испарились мгновенно, как тени; так быстро, что Петя и Вальтер шли себе и шли дальше, совершенно не заметив происходившего сзади и впереди.
Еще имеет смысл рассказать, что человек, пришедший в кафе и поднявший пролетариев на дело, думал подождать несколько минут, дать принявшим заказ отойти… но что-то нарушило планы пришедшего, он остался за столиком надолго. Сначала он сидел, откинувшись на спинку стула, потом почему-то прилег лицом и грудью на дурно пахнущую поверхность столика. Так он и лежал, не обращая внимания на шум и толкотню, пока размалеванная пьяная девка не обняла его: с хохотом, с какими-то прибаутками. Обняла и вдруг завизжала, затряслась, кинулась вон из кафе. Девка так и мчалась по улице, вопя, словно пожарная сирена.
Полиция появилась с такой скоростью, словно караулила под дверью. А может, и правда караулила? Как всегда в таких случаях, тут же отыскались личности не в ладах с законом и порядком. Как и всегда, кто-то из них пытался смыться через черный ход, но, как всегда, полиция этот ход давно знала. Тут же сцапали эмигранта-сицилийца, без документов, давно подозреваемого в ограблении табачного киоска, и старухи-газетчицы.
– А! Кого я вижу! – радовался сержант.
– Это не я!
– А кто?
– Все равно это не я!
– А кто зарезал, тоже не ты?
– Не я! Это вон тот…
Трясущийся сицилиец рассказывал все, что знал, и нервно озирался: вдруг увидят.
В кухне полицию тоже ждали интересные встречи. Вон торчит нога из-под кухонного шкапа. Вытащили, опознали типа, как недавнего беглеца с каторги. Пожилой очкастый злодей сопел, пыхтел… А потом как бы незаметно указал глазами: вон тот.
В зале опрашивали и проверяли всех: где-то прячется негодяй, вогнавший заточку в грудь посетителю. Мотив понятен: во внутреннем кармане не осталось ни одной цветной бумажки с изображениями красивых людей в античных и средневековых одеждах. Кровь пропитала пиджак как раз на кармане, это давало шанс…
Обшмонали юного агитатора, что обширно цитировал Троцкого. В карманах – купюры со ржавыми пятнами. Все ясно.
– Скоро вы меня выпустите! Скоро во всей Франции будет, как у нас тут! – обвел руками кафешку агитатор.
– Не приведи Господи, – серьезно ответил полицейский.
Но прогулкой пролетариев по Парижу и незавидной участью их нанимателя не исчерпывались увлекательные события этого содержательного вечера.
Примерно в это же время совсем в другой части города трое людей совершенно другого обличья сидели не в грязном полуподвале, а на застекленной веранде очень приличного кафе. На веранде, освещенной электрическим светом, не было и в помине рева непристойной музыки, зловония, красных тряпок, портретов Ленина и прочей гадости. Некоторые из бесед, которые велись в этом кафе под тихую музыку, могли бы показаться очень странными для неподготовленного человека, но все равно вид сидящих оставался приличным, буржуазным.
Трое интересующих нас людей прекрасно вписывались в компанию, хотя и сидели чуть в сторонке. Если кто-то из них проходил к стойке, вокруг него само собой образовывалось пустое пространство: хотя человека не пугались, как бы даже не замечали, к нему очень старались не прикасаться.
Лица у сидящих были недобрые, но интеллигентные и умные. В отличие от морд пролетариев, лица эти были бритые, спрыснутые одеколоном. Приятная внешность, разве что тухлые, как у снулой рыбы, глаза… Но ведь это же еще надо знать, что такие глаза бывают обычно у убийц. Далеко не всякий испугался бы – разве что почти всякий чисто инстинктивно постарался бы держаться подальше. Тем более не каждый бы понял, что каждый из этих трех людей был опаснее всей шайки пролетариев, вместе взятой. Даже намного опаснее.
Остальные завсегдатаи кафе знали, кто эти трое. Их боялись, не особенно любили, но считали «своими» и «полезными».
Трое ждали автомобиля. Они получили задание: надо прикончить двух человек; фотографии им дадут, к месту подвезут. Люди точно знали, что задание выполнят; работа обычная, сдельная. Потом придется исчезнуть из Парижа… ненадолго. Но это вознаграждается, и щедро.
В кафе было совершенно безопасно. И трое убийц, и все остальные завсегдатаи этого кафе твердо знали – их не тронут. Парижане ведь не знали, чье это кафе и кто собирается в нем. А с теми, кто знал, давно установился прочный баланс сил. Друг другу гадят исподтишка, ведут каждый свою политику, но нападать друг на друга… Такого не случалось уже больше столетия.
У тротуара остановился длинный «Форд». Трое приготовились выходить, задвигались. Остальное кафе жило своей жизнью: все привыкли, что за этими тремя иногда приходит автомобиль, они уезжают неизвестно куда. Это их дело, их задания.
Из машины выскочили люди, торопливо направились к кафе. Никто не успел понять, что происходит, когда идущий впереди, не останавливаясь, на секунду присев от напряжения, метнул в стекло какой-то темный предмет. Витринное стекло было толстенное, надежное, но и оно раскололось; предмет, крутясь, шлепнулся на пол. Только один из присутствующих понял, что это такое, и он-то как раз остался жив, потому что быстро рухнул на пол, закрывая голову руками. Взметнулся дымно-багровый зловонный вихрь до самого потолка, заполнил чуть не четверть кафе; края вихря лизали не успевших спастись. Рвануло так, что все стекла вылетели, во всем доме. Летели во все стороны стулья, столы, люди, посуда, еда. Жужжание, свист, вой осколков. Крики раненых.
Швырнувший бомбу уже стрелял из пистолета, остальные двое – из коротких кавалерийских карабинов. Кто-то уцелевший после взрыва с криком заваливался, ухватившись за пробитое плечо, кто-то падал на пол и уползал, сталкиваясь с такими же в узости единственной двери.
Самым спокойным в потном, залитом кровью безумии надсадно орущего кафе остался человек, первым упавший на пол. Он хладнокровно лежал, держа пистолет наготове, направив его на входную дверь в кафе. Он просто лежал и ждал: кто войдет. Воняло порохом и взрывчаткой, гарью, человеческой кровью. Стонали и выли раненые, надсадно хрипели умирающие. А на улице хлопнули дверцы, взревел форсированный мотор.
Лежащий не торопился вставать. Он подождал с полминуты; никто больше не стрелял в тех, кто уцелел на веранде. Человек взял валявшуюся шляпу, приподнял, показывая в стекло: словно кто-то выглядывает. Реакции никакой. Тогда, не опуская шляпы, человек сам осторожно выглянул рядом… Никто не затаился возле веранды, никто не ждал, когда чья-то голова станет видна сквозь осколки.
Тогда человек поднялся. Не обращая внимания на стоны и вопли вокруг, он поднял портфель, лежащий рядом со столиком трех неприятных людей. Один из его друзей мирно лежал навзничь с рваными дырами над ухом и над левым глазом: осколки.
– Помоги… – стонал второй, зажимая правую сторону живота. Темная струйка медленно стекала между пальцев. – Помоги…
Не обращая внимания на стоны, человек вытащил у лежащего из кармана пиджака длинноствольный пистолет с толстым цилиндром на конце – глушитель. Он сунул оружие в карман своего собственного пиджака и быстро прошел внутрь кафе. Завывали полицейские сирены, когда человек набрал номер, сказал несколько слов в трубку и быстро вышел через черный ход, через кухню. Вышедший быстрым шагом свернул за угол, поймал такси и очень скоро оказался далеко от тихого буржуазного кафе. Он исчез вместе с портфелем.
А звонок нехорошего человека раздался на другом конце Парижа, в частном доме. Телефон стоял на полке возле стеллажа с множеством книг по истории, литературе и искусству. Снял трубку человек с лицом интеллигентным, вызывающим доверие: очень обаятельный человек. Совершенно не в стиле своей внешности и всего этого дома, человек изрыгнул чудовищное сквернословие, поминая чертей и преисподнюю, после чего швырнул трубку и впал в самую глубокую задумчивость.
…В это самое время Вальтер и Петя подходили к дому Профессора. Они смотрели отложенные для них папки, говорили и занимались любовью… А ночная жизнь продолжалась, глухой ночью шла тайная работа.
Человеку с обаятельным лицом звонили еще несколько раз, причем после каждого звонка он опять поминал чертей, гром, домовых и адский огонь. Потом, уже совсем глухой ночью, этот человек сам начал звонить, и после его звонков люди на разных концах Парижа тоже поминали сатану, чертей и все нечистое воинство.
К обаятельному милому человеку приехали двое других, причем оба с такими отвратительными рожами, что многие парижане в ужасе шарахнулись бы от них в сторону даже среди бела дня. В то самое время, когда Петя пришел от Жаннеты и взял папки, эти трое беседовали самым милым образом, почти не поминая сатану и только изредка желая всему человечеству провалиться в тартарары.
Около двух часов ночи человек с обаятельным лицом проводил гостей. К тому времени он уже причинил и организовал достаточно зла; со вздохом удовлетворения он готов был отправиться спать. Как раз в это самое время Петя опять пошел к Жаннете, а Вальтер наконец-то позволил себе уснуть.
Человек с обаятельнейшим лицом знал, кто такие Вальтер и Петя. Он примерно знал, чем они занимаются и даже когда именно они легли спать: ему доложили, когда погас свет в окне.
А вот ребята не имели об этом человеке совершенно никакого представления. Не только о том, что он делает и когда он лег спать – но даже о самом факте существования этого типа. Знание о том, кто такой Жак Кокто, нисколько не приближало парней и всех их друзей к тайне этого человека. Жака Кокто человек с обаятельным лицом и сам глубоко презирал, в том числе и за то, что слишком многие знали о его роли в Приорате. Тоже мне, заговорщик хренов!
Человек с обаятельным лицом вспомнил про Кокто, пренебрежительно хмыкнул и уснул. Во всем доме царили тишина и темнота; никаких домашних животных. Ни прислуги, ни членов семьи.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?