Текст книги "Город сломанных судеб"

Упал на мягкую кровать в квартире и немного отдохнул, Лена еще была на работе. Принял душ, и почувствовал себя обновленным. Боль, конечно, не прошла, но вода, как мне кажется, имеет целебные свойства для души и тела. Недаром говорят, что все мы вышли из океана, да и люди состоят на восемьдесят процентов из жидкости.

По возвращении моей возлюбленной, мы устроились на кровати посмотреть фильм и уснули в объятиях. Ночью проснулся от сильной боли. Да сколько можно! Начало первого. Мне нужен обезболивающий укол. Проблема заключалась в том, что после девяти вечера пациентов в больницу не пускали. Но я решил рискнуть, на месте в таком состоянии усидеть не мог. На такси добрался до больницы и, поругавшись с охранником, вернулся в палату. Никто из медсестер меня не хватился. Тишь да благодать.

Остаток ночи прошел муторно. Я ворочался в попытках лечь так, чтобы меньше чувствовать неприятную жгучую боль. В последующие дни я снова погрузился в свою внутреннюю борьбу против недуга, оптимизировав все силы, всю энергию подобно роботу. Прогуливался по больничному двору. Черное отчаяние меня приобняло и лизнуло в щеку. Опять я остался наедине с проблемами.

И тогда я решил зайти в часовню святителя Луки. В ней никого не было, кроме матушки, так я ее впоследствии называл. В церквях часто испытываю необъяснимое ощущение, возвышенное и твердое, монументальное, великое. Есть в этих местах своя энергия, совершенно особая для православного и русского человека. Я присел на лавочку. На моих глазах непроизвольно появились слезы. Пожилая женщина спросила меня, что случилось. И я рассказал ей, кто я, откуда и в какой ситуации оказался. Она говорила со мной, поведала о себе, своем жизненном пути. Несмотря на то, что матушке было около 70 лет, выглядела она довольно бодро. Мы долго разговаривали. Я наконец-то получил то, чего мне так не хватало все эти дни – общение и поддержку. И даже непрекращающаяся боль сама собой отступила на второй план.

– Мы часто молимся за Украину, за Луганск и Донецк. Прихожане молятся за мир, нам не безразлично происходящее у вас. Люди очень переживают, кто-то сам оттуда, у других родственники. В голове не укладывается. Мы молимся за мир на Донбассе. Вся Россия молится за вас.

Летом и в начале осени о нашей войне говорили все. Если выразиться журналистским сленгом – топовая тема. Потом она пошла на спад – стали меньше показывать по телевизору. А раз не показывают, то и беспокоят уже совсем другие проблемы. Только нас, жителей Донбасса, эта тема будет, как глубоко застрявший осколок, постоянно беспокоить, независимо от того, показывают войну по телевизору или нет.

Бабушка дала мне печенья и книгу, в которой люди рассказывали о том, как им помог Господь. Я с интересом читал истории в палате, удивлялся тому, что даже за выздоровление от простуды люди благодарили Бога. Наверное, так и надо. Гораздо сложнее поблагодарить Создателя за скорби и испытания, которые выпадают на нашу долю. Впервые эта мысль пришла мне в голову.

– Что ты там про исцеление душ читаешь? – сказал прапорщик, любивший вмешиваться в каждый разговор или действие. – Лучше бы почитал «Мертвые души» Тургенева.

Я искренне рассмеялся, ситуация была абсурдной: прапорщик указывает журналисту, о чем ему читать. Да еще и неправильно.

– «Мертвые души» написал Гоголь, – поправил его я. – Какая тебе разница, что я читаю.

– А вот хамить не надо.

У меня создалось ощущение, что прапорщик действовал заодно с моей почечной коликой и песком.

В эти дни у Лены прошел юбилей. Кроме поздравления по телефону, я не мог ей ничего дать. Тридцатилетие она встречала в одиночестве. Я винил в этом себя.

К концу недели мне полегчало. Я меньше просил обезболивающих уколов, постоянно пил воду, старался чаще ходить, много читал. В больнице книги становятся лучшими друзьями и неотъемлемым элементом досуга. За шесть дней я прочел три или четыре книги, и был доволен собой.

Именно перед выпиской я впервые за несколько месяцев услышал голос мамы, она смогла мне дозвониться.

– С нами все хорошо, – рассказывала она вполне спокойно. – У папы тут такое было…

– Что случилось?

– Да так, по телефону нельзя рассказывать. Потом, приедешь или мы в гости приедем – расскажем.

Я интуитивно догадался, в чем было дело.

– Понятно, – говорю. – Но все нормально, все живы и здоровы?

– Да, все хорошо.

– А я вот в больнице лежу, почечная колика у меня была. Но уже легче. Камней не нашли.

Услышать родной голос после всех смертоносных обстрелов, узнать о том, что родители живы и с ними все в порядке – эти ощущения не передать. Я знал, что у кого-то совсем не радостные новости, кто-то не дождется своих любимых, потеряет их навсегда. И неизвестно, каким было их прощание, последние сказанные друг другу слова. Как писал Владимир Семенович: «И отплакали те, кто дождались. Недождавшиеся – отревели».

Меня выписали. Я без сожаления ушел из отделения от злобных медсестер и из палаты, где я практически ни с кем не общался. Зашел в часовню, сказал матушке, что у меня дела немного пошли на лад. Она была рада за меня и пригласила приходить на службы.

Первые два дня я пребывал в странном состоянии – у меня болел весь организм. Я списал все на медикаменты и обезболивающее. На руках еще виднелись точки от многочисленных уколов в вену, даже появился небольшой шрам. Чувствовал я себя стариком – не мог поднять ничего тяжелого, быстро ходить и много чего еще.

Лена пропадала на работе. Вскоре наконец-то получила первую зарплату. Взял денег и купил лекарств. Я чувствовал свою бесполезность. Находиться без работы для меня – мука. Труд я всегда ставил во главе жизни человека. Мне надо было заниматься любимым делом, жизненно необходимо для исцеления. Но сейчас я боялся сделать лишнее движение, боялся возвращения тех невыносимых болей.

Я выходил на прогулки, еще сильнее подчеркивающие мое одиночество. Шел по улице Рылеева по направлению к центру. Район остановки «Арженка» тоже показался мне очень похожим на Луганск. На востоке города у нас есть точно такие же дома. Мой путь лежал мимо торговых центров, больших стоянок, полузаброшенных гигантских заводов, больницы, к которой был приписан, одиноких многоэтажек и длинных жилых комплексов, перекрестков и храмов. На дворе было пасмурно и зябко, срывался дождик, мокрый асфальт отсвечивал свет фар и фонарей. Я шел и шел, не обращая внимания на прохожих, а только на красивые здания, мемориальные таблички, памятники культуры. Мне было неловко перед людьми, все бегали по своим делам, суетились, решали проблемы, спешили домой к семье. А мне некуда было спешить. Они не должны были узнать, что я шатаюсь без дела. Я не смог бы это объяснить.

Моя Лена занималась поиском новых работников, их обучением, проверяла документы, накладные, проводила инвентаризацию, принимала товар. Ей не до скуки. А я… я бродил по земле.

Устроился в местную газету. Взяли сначала на полставки, мол, испытательный срок. Список моих дел практически не увеличился – я ходил на мероприятия от силы один раз в неделю. Скука и безденежье также оставались по правую руку от меня. Однажды гимназию посетила делегация из Франции. И даже целый мэр какого-то французского городка присутствовал. Мне хотелось высказать ему все, ведь это с попустительства Европы, где Франция играет не последнюю роль, у нас началась война. И не только у нас. Это Европа, подчиняясь сюзерену, манила Украину безвизовым режимом и соглашением об ассоциации. Эх, Европа, когда-то ты была сильна, ты правила миром, выигрывала войны и сама диктовала условия. А сейчас? Сейчас у вас чистые улицы, высокие зарплаты, повсюду толерантность и равноправие, но… вы никто.

От работы в газете я получил не то, что мне обещали. Я поверил словам редактора, а в итоге не получил ничего, зарабатываемых денег хватало только на лекарства. Всю осень я перебивался случайными заработками, написал несколько материалов в воронежскую газету, главный редактор которой – очень порядочный человек, он перечислял мне небольшие гонорары. В октябре несколько тысяч рублей переслала бабушка.

Холода здесь наступали рано. Еще до декабря срывался снежок. Мы купили теплое одеяло и нашим родным удалось передать какие-то теплые вещи из Луганска. Все это время я жалел об одном – нельзя мне выпивать. Алкоголь вреден для организма и, в частности, для почек. Учитывая то, что они постоянно ныли. Мне жутко хотелось напиться, как в университетские времена, чтобы немного расслабиться, чтобы мозг наутро был ясным, несмотря на похмелье, чтобы мысли не путались. Но нельзя. Я сознательно ограничивал себя в этом. Понимал, что могу увлечься, погрузиться в пучину к зеленому змию. И, самое страшное, все в одиночестве. Во времена обучения в вузе мы не ограничивали себя в распитии алкоголя, но тогда и смысл в этом другой был. А сейчас пить, чтобы забыть и отпустить проблемы, – путь к погибели. Голову надо было сохранять ясной.

В отношениях с Леной все складывалось не безоблачно. Изо всех сил я должен был сделать рывок. Требовалось выбраться из болота, в котором я застрял, нужно обеспечивать свою семью. Но боли удерживали меня в своей власти. Я понимал, что нужно Лене, но на тот момент не мог ей предложить ничего, кроме песка из почек. Мне казалось, что вот-вот появится шанс найти нормальную работу. Но удача не улыбалась мне. И отношения все больше заходили в тупик.

Еще когда выписывался в конце осени, у меня не возникало сомнений – я попаду сюда снова. Мои страхи подтвердились. Спустя четыре месяца мне снова пришлось ехать в больницу №2. В конце января в один из вечеров снова случился приступ почечной колики. На этот раз болела правая почка. Неприятные ощущения были сильными, но не такими кошмарными, как в первый раз. Поэтому скорую помощь я решил не вызывать, а просто вызвал такси, чтобы отправиться на другой конец города.

Таксист – представитель одного из кавказских народов – очень был похож на Аль Пачино. Глаза его светились грустью, как и у знаменитого актера.

– Я не наркоман, – предупредил его, потому что вид мой был потрепанный, меня трясло, я согнувшись сидел в кресле авто. – Просто почки болят.

– А, у меня тоже камни были, – начал рассказывать он. – Это в армии произошло. Меня командир заставил выпить глюкозы, он сказал, что все выйдет. И действительно, помогло. Мой тебе совет – пей глюкозу и ешь много арбузов. И никогда у тебя не будет проблем с почками.

И снова передо мной предстали ставшие такими родными больничные стены отделения, холодный пол и длинные темные коридоры. После оформления и укола, я отправился в свою палату. Верней, это было пространство перед палатой с тремя кроватями. Я поселился на одной из них, оказавшейся самой скрипучей. Пришлось перетаскивать вещи в другой шкафчик и ложиться на другую койку. Утром познакомился с обитателями палаты, которые оказались намного приветливей и дружелюбней предыдущих моих соседей. Или мне так показалось из-за более терпимого самочувствия. Во всяком случае, я общался с ними, шутил и чувствовал себя комфортно. Я уже не надеялся завести здесь друзей, как в первый раз, но, по крайней мере, мог узнать новых и интересных людей.

Впрочем, ничего особо интересного все равно не происходило. Снова такие же тянущиеся дни, книги – наконец-то добил сагу о ведьмаке Геральте. Выходил гулять на набережную. Теперь она была совсем другая – не зеленая и яркая, а заснеженная и холодная. Я, кажется, впервые увидел, что реки замерзают. Это было в новинку. Дети катались по хрустящему льду без страха провалиться. Неимоверно круто. Все дело в том, что зимние виды спорта в Луганске не развиты, а здесь – настоящий культ. Интересно.

Я мало ел, меня постоянно мутило. За десять дней пребывания в больнице я очень похудел. Превращался в доходягу, сил не хватало. Однако все не так печально и тяжело, как в первый раз. Я уже был готов к боли, привык ее чувствовать и научился жить с ней.

– У вас камней нет, но очень много уратов. Пейте мочегонное, – советовали врачи.

Что же, отсутствие камней меня несказанно радовало.

– Как мне надоела моя, – сетовал один военный в отставке. – Звонит постоянно, носится, хочет приехать. Я говорю, чтобы не суетилась. Надоела уже.

– Я бы не отказался от того, чтобы ко мне пришли родители. Цените такую заботливую жену, – сказал я. – Ко мне, например, в Тамбове и прийти-то некому. У меня никого здесь нет. Жена на работе, а родители и друзья в других городах. А вы сами отвергаете заботу близких.

Из окон четвертого этажа я опять смотрел на полюбившийся сквер. Он тоже изменился, стал более прозрачным, укрывший землю снег хорошо подчеркивал темные стволы деревьев, листья давно покоились на земле, а хвойные иголки стойко качались на пронизывающем тамбовском ветру. Этот маленький парк стал одним из тех мест, где находится моя душа и куда возвращаются мои мысли.

Я встретил медсестру Лену, вышедшую на дежурство.

– О, ты снова здесь? – сказала она. – Не везет что-то тебе.

– Ага, – бодро ответил я. – Я помнил о вашей просьбе. Пытался узнать информацию о ваших родных. Только знакомые мои так ничего и не ответили.

– Да? Ну, ничего. С братом и мамой все хорошо, они живы-здоровы. Мы с ними потом сумели созвониться. К себе звали.

Я за нее искренне обрадовался. Я прекрасно понимал, какие чувства она испытывала и как переживала.

Потом мои больничные дни закончились. Продолжал работать на полставки в газете, изредка ходил на мероприятия. Побывал на открытии парка «Дружба», где прошла лыжная гонка. Была неимоверная холодина, ног я не чувствовал. Знал, что замершие ноги – это шаг к очередному возвращению в больничные палаты, это новые почечные колики. Но жизнь не оставила мне выбора. Всегда приходится чем-то жертвовать.

Со временем мои старые зимние ботинки прохудились. Сразу оба. Подошва оторвалась по всей длине внутренней стороны стопы – от пальцев и до пятки. И вот я иду по улице Магистральной на мероприятие – пчеловоды Тамбовской области передавали партию меда жителям Донбасса. Иду, а в мои ботинки затекает вся слякоть, я чувствую холод внутри, теплые носки напитались влагой, подтаявшее болото находится не только снаружи, но и внутри моей обуви. Я почувствовал себя законченным бедняком. В прохудившихся ботинках я проходил более трех недель, пока не удалось купить на распродаже новые.

Состояние здоровья оставляло желать лучшего. Боли уменьшились и стали не постоянными, а периодическими только к концу мая, когда город вовсю цвел. Цна выбралась из-подо льда и начала свой бег, в парках зазвучала музыка, прогуливались парочки. Весна – возрождение всего сущего. И людей тоже. Я рассчитывал, что с приходом тепла моя депрессия, мои тяжелые раздумья испарятся. Действительно, все стало казаться не таким безнадежным. Даже с работой и деньгами стало чуть получше – удавалось подрабатывать.

Пребывание в больнице натолкнуло меня на мысль или даже правило о том, что боль проходит. Рано или поздно, но она проходит. Если ты еще жив.

Дорога к границе

Моя душа под потолком

С моим полком, с моим полком

Иван Демьян

Нескончаемым муравьиным потоком они шли в неизвестность. Сотни людей в лохмотьях, со следами сажи на лице, ссадинами на теле, с перевязанными ранами, детьми на руках и плечах, с волдырями на босых ногах. Странный караван, везущий вперед лишь один товар – свои жизни, шагал вперед. В толпе ощущалась атмосфера напряженности, никто не переговаривался, о смехе речи не шло. Эмоций у идущих не было, каждый смотрел под ноги и редко кто – по сторонам.

Да и смотреть особо было не на что. Окружающая людей картина разрушений намертво въелась в память, в мельчайших подробностях вставала даже под плотно закрытыми веками. Лабиринтом окружали разрушенные стены, раньше они были частью чего-то большего – дома или филармонии, ресторана или жилого комплекса из многих тысяч квартир. Частью безмятежного и застывшего во времени города и сильного, но мрачного региона. «Мы ничего не значим в рамках тысяч километров большой страны», – возможно, так думали стены, оставаясь частью системы и взаимодействуя с другими элементами. По-настоящему они перестали что-то значить только сейчас, когда стали препятствиями или укрытиями, но не частью домов.

Он медленно хромал по сухой потрескавшейся земле, выжженной не знающим милосердия солнцем. Оно было поистине безжалостно, стремилось превзойти самих людей в жестокости по отношению к этому клочку земли и его обитателям. Подошвы ног давно загрубели, и раскаленная, словно в аду, почва почти не причиняла неудобств. Левая нога волочилась, приходилось придерживать штанину рукой, подтягивать ее. К счастью боль успела утихнуть за долгое время, прошедшее с момента его ранения. Сколько здесь калек? Подняв голову и осмотревшись, а это он делал каждые пару дней, бродяга не разглядел в серой потрепанной толпе ни одного здорового человека. Рядом топали отягощенные бытием люди, ничем не отличавшиеся от него.

Однако хромой бродяга с обветренным и грязным лицом старался держаться подальше от остальных и идти поодаль, не в общем потоке. Он понимал, что принадлежит к другой касте и ему не место среди этих людей. Но по чьему-то жестокому замыслу хромой волочился вместе с ними, испытывая сразу два противоположных чувства по отношению к отверженным – высокомерие и стыд. И не мог определить, чего же в нем больше.

Долгий, бесконечный путь. Если у дороги нет конца, то должно быть хотя бы начало. С чего все началось у тебя, хромой? Что-то заканчивается, но что-то и начинается, это известно всем.

* * *

Весну далекого прошлого года Георгий встречал в предвкушении нового этапа в своей жизни. Он предложил Дарье выйти за него замуж. Первая ее реакция удручила и опечалила – девушка сначала хихикнула, отпустив неуместную шуточку, а потом попросила дать ей время подумать. Жора огорчился, что не получил сразу положительный ответ. Теперь его терзали сомнения, обещанная неделя, словно ириска, прилипла к зубам и не хотела таять. Предчувствия не обманули, и он получил отказ.

Не желая разбираться в причинах и копаться в том, что уже стало прошлым, Жора как ящерица, отбрасывающая хвост, оставил за спиной часть жизни и ушел в армию. Украинская армия с распростертыми объятиями приняла парня, выбивая дурость, накопленную на гражданке, заменяя ее дуростью армейской.

Георгий стал связистом. Служить ему нравилось, потому что не приходилось морочить себе голову днем грядущим. Здесь все было решено наперед. Служба проходила под родным Киевом. Он брал увольнительные и навещал родителей.

В армии его прозвали Гор. Во-первых, как производное от имени. Во-вторых, потому что Жора был парень здоровый и высокий. Довольно быстро он сдружился с двумя сослуживцами – Эдиком из Тернопольской области и Федей, который родился в Харькове. Троица держалась вместе, преодолевая тяготы и лишения службы. Время шло. Уже забрезжили весенние рассветы и дембель был близок как никогда.

Но началась война на Донбассе. Как твердило начальство – с Россией. Командование приняло решение перебросить подразделения военной части поближе к разгорающемуся конфликту. И служба, последние месяцы текущая расслабленно и вальяжно, приобрела совсем иной ритм и насыщенность. Родина потребовала свой долг.

* * *

Безостановочная ходьба начинала сводить с ума. Хромого беспокоила не усталость от многодневных переходов по заброшенным поселкам и городам. К регулярным физическим нагрузкам он был привычен. Он ужасался масштабам пройденного пути и разрушений, увиденных на нем. Записывать на свой счет руины и жертвы перед решающим переходом ему очень не хотелось. Впереди, далеко за буро-серой раскаленной землей, притаился таможенный пункт. Там его ожидали вооруженные сотрудники. И базы данных.

Хромой удивлялся, как скрупулезно спецслужбами собирается информация о каждом человеке, от его рождения до последнего вздоха. Есть ли там данные о нем? Солдат не сомневался. Но будет ли попытка перехода успешной – неизвестно до самого конца. Его могут впустить в новую жизнь на новой территории. А могут отправить восвояси расхлебывать все, чего он успел «достичь» за время своей недолгой службе родной стране. Хромой дал себе обещание, что сделает все от него зависящее, чтобы вырваться отсюда. Терять все равно больше было нечего, жизнь зашла в тупик. Он попадет в «землю обетованную», только пока неясно в каком качестве. Ему либо разрешат строить новую жизнь, либо отправят…

Бродяга в лохмотьях был рад лишь одному – у него есть цель и пока еще есть время, чтобы идти к ней.

«Интересно, здесь есть наши?» Он много дней высматривал кого-то похожего на себя. Сразу бы узнал, если бы увидел. Но никого не нашел.

Блекло-голубое небо, словно выжженное палящим солнцем, постепенно начало темнеть, наливаясь мрачными грозовыми тучами. Но тысячи несчастных, измотанных горестями и тяжелой дорогой, даже не обратили на это внимания. И вереница шагающих молчаливой змеей продолжала ползти в гору, огибая развалины. Собиралась гроза. Хромой прикинул, что она будет очень сильной и продолжительной. Питьевой воды катастрофически не хватало, во время дождя можно пополнить запасы. Она придаст силы для дальнейшего пути. За несколько месяцев с отчужденного безразличного неба не упало ни капли. Откуда взялась эта чертова засуха? Надежда пришла с дождем и прохладой.

Сначала слабенькое и далекое сияние и шум в тучах превратились в мистический грохот. Небеса стали черными, солнце растворилось. Хромому даже показалось на мгновение, что оно было лишь иллюзией. Начиналась гроза, затяжная и яростная. Вскоре потоки небесной воды залили трещины в земле, заполняя собой окружающее пространство словно стакан, внутри которого беженцы пытались двигаться дальше. Темнота усложняла путь, грязь прилипала на ноги, ветер бил в лицо, многие стали оступаться и спотыкаться. Маленьких детей брали на руки, чтобы их не унесло потоком, потому что караван жизней, невзирая на препятствия, продолжал идти в гору. В землю ежесекундно били молнии и громыхали непреклонные тучи. Природная симфония совсем не вселяла уверенности.

Хромому не хотелось этого, но под небесный гром он снова почувствовал себя солдатом.

* * *

Каждую ночь земля тряслась от разрывов снарядов, от безумной силы артиллерийского огня, который насылали друг на друга враждующие стороны. Гор запомнил только ночи, хотя воевали и днем. Лагерь находился в отдалении от линии соприкосновения, условный фронт находился южней. Но даже сюда доходила неестественная дрожь, держа в напряжении и заставляя ценить каждый новый день.

Вдалеке то и дело в небеса уходил новый дымок от пожарища после обстрелов. Зачастую был виден и огонь. Однажды поздней осенью совсем недалеко вспыхнул огромный огненный фонтан. Солдаты из лагеря Гора долго смотрели на эту картину, они знали, что десятки сослуживцев мучаются и обгорают заживо. Позже выяснилось, что пристрелявшиеся ополченцы попали артиллерией в склад с боеприпасами и в итоге уничтожили один из украинских блокпостов. Комбаты осознавая, что угроза приближается, что на очереди их часть, замыкались в себе и все больше мрачнели.

Лагерь находился на возвышенности возле маленького поселка городского типа. Здесь располагался важный узел связи. Солдаты хорошо укрепились: окопы были с человеческий рост, блиндажи хорошо углублены, пулеметные гнезда по периметру и несколько танков в окопах и «зеленке». На въезде в поселок блокпост с украинским флагом, который будто бы давал дополнительную защиту. Солдаты жили в палатках, которые обогревались буржуйками. Уже холодало, а боевые действия приближались. Гору не хотелось воевать, однако он понимал, что они и так прослужили относительно спокойно в зоне АТО довольно долго.

Морозным декабрьским вечером сумерки наступили рано из-за пасмурной погоды. Жора заступил на дежурство. Холодный ветер, казалось, насквозь продувал бушлат, ног он давно не чувствовал и постоянно хотелось в туалет. «Как раньше жили люди, когда не было больших городов и света? – предавался размышлениям постовой, всматриваясь в лесостепь. – Неудивительно, что так боялись ночи». Тьма поглощала все и делала человека слепым. Полноценными оставались лишь слух и обоняние. Сколько раз казалось, что кто-то неведомый трогает за руку или ногу… Всматриваешься в пустоту, а никого там не оказывается. А иногда так долго смотришь, что зрение играет с тобой дурную шутку: вот силуэт, присел, вертит головой и вроде собирается куда-то идти. Сверкает молния и видишь, что это всего лишь куст шевелится от слабого ветерка.

А в ближайшей тьме блуждает еще большая тьма. Ночь – не повод выспаться, а отличное прикрытие для разведки.

Гору показалось, что слышны чьи-то шаги с южной стороны посадки. Он присмотрелся, но зрение на сей раз не показало ему каких-то силуэтов и фигур. Тяжело сглотнул, почудился ему в этот момент хруст сухих веток и приглушенное шуршание. Негромко и сиюсекундно, но этого хватило, чтобы все тело напряглось.

Весь лагерь спал, военнослужащим снился дембель, многие из них уже должны были находиться дома, с родными и близкими. Командиры сыто дремали после выпитого для согрева, слышался собачий лай, проказливым эхом доносившийся из поселка. Совсем рядом есть враг. Наутро могут обнаружить труп дежурного с перерезанным горлом.

Гор отогнал от себя эти мысли и передернул затвор автомата. Он прицелился в темную холодную пустоту, будто именно она и есть противник. Никогда он еще не целился в живого человека, пусть и предполагаемого. Руки начинали дрожать не от страха, а от нервного напряжения. Совсем рядом показался огонек от тлеющей сигареты и раздался негромкий смешок со всех сторон. В этот момент у солдата сдали нервы и он открыл огонь из автомата…

Весь лагерь проснулся, командование опросило Георгия, солдаты прочесали местность. Никаких результатов – ни следов, ни окурков, ни поломанных веток. Ничего. Но уснуть в ту ночь никто больше не смог.

На следующий день пришло подкрепление, командование бригады связалось со штабом, доложило о своем прибытии и получило новые приказы. Часть солдат осталась в поселке, остальные с тяжелой техникой и артиллерией двинулись к деревне южнее, которая была нейтральной территорией.

– Пора лечиться у психиатра, – улыбнулся Жора, когда вместе с Эдиком и Федей разгружал ящики с боеприпасами.

– Да ладно тебе, нам всем надо, – отозвался Федя.

Поселок усиленно укреплялся, готовились к прорыву ополчения. Целый день Гор со своей компанией углублял окопы. Работа нелегкая, но бывает и хуже. Впереди раздавались еле слышные автоматные очереди – армия заходила в деревню и, видимо, наткнулась на разведывательно-диверсионную группу. Боевики и сепары, как все их здесь называли, проводили разведку боем. Прощупывали, насколько сильная оборона. «Ничего, выкусите», – подумал Жора, еще быстрее копая. Вернее, пытаясь быстрей копать – мерзлая земля упорно сопротивлялась.

Друзья остановились, чтобы покурить.

– Я рассчитывал на дембель, а не на эту фигню, – тихо вздохнул Георгий.

– Приятного мало, – отозвался Эдик. – Но мы все еще живы, – пар вылетал из его легких.

– Надолго? Сколько пацанов уже погибло.

– Уныние – смертный грех, а нам еще Родину защищать, – неуверенно улыбнулся Эдик.

– Только непонятно от кого, – прошептал Федор.

– Меня достало уже все! – вспылил Жора. – Берцы накрылись, ноги мерзнут, как у собаки. Грязные все, как не пойми кто…

– Мы обязательно вернемся. Приедем домой в парадной форме, с красивыми погонами, девки со двора будут вешаться на шею, – мечтательно произнес Эдик.

От упоминаний о доме у каждого из друзей защемило сердце. Они вспомнили о своих родителях. Солдаты и так каждый день думали о них, но сейчас эти мысли как игла вонзились в мозг с ядом тревоги.

На следующий день начались ожесточенные обстрелы в этом районе. Все было приведено в повышенную боевую готовность. Украинская артиллерия била по позициям ополчения, оттуда не стеснялись отвечать тем же. По ночам снаряды падали с небес пачками прямо рядом с поселком. «Окопы могут стать или хорошей защитой, или плохой могилой», – подумалось Жоре. Несколько дней безумного огненного ливня с всеобъемлющим грохотом гнева может превратить любого человека в зверя.

* * *

Идти дальше становилось все сложней, мокрая холодная одежда зловеще прилипала к телу, словно саван, сковывая движения. Смотреть вперед также уже было невозможно. Дождь осатанело бил крупными каплями по лицу и шептал: «Сдавайтесь, ничтожества. Вы не заслужили». Постепенно беженцы выбились из сил и начали прятаться за стенами, уходя вбок от главного тракта. Крыш у разбомбленных домов все равно не было, но стены могли защитить от реки дождя, которая неслась с горы. Дорога пустела, но отдельные упрямцы продолжали карабкаться вверх.

Хромому не очень мешали капризы странной погоды, он привык и не к такому. Конечно, его шаг замедлился еще сильней, но останавливаться он не собирался. Внутри росла уверенность, что остановись он на мгновение – умрет. После месяцев пути по засушливой пустыне библейский шторм казался карой, божьим гневом. Только никто не подскажет за что так разгневался Господь на детей своих, что лишил их крова, родной земли, уважения соседей, а многих даже жизни – единственной реальной ценности человека, хоть многие и подменяют эту ценность ложными. Всю жизнь гоняются за славой, богатством, властью, не понимая, сколь мало нужно человеку как для счастья, так и для гибели.

Бродяга понимал, по какой земле он идет. Многострадальной, разоренной, вместо воды здесь струилась кровь людей и не только: кровь деревьев, танков и домов лишила плодородия и жизни землю. Плачь и страдания орошали теперь потрескавшиеся мертвые поля.

Полуприкрытыми глазами смотрел он на черную ленту дороги. Вместе с бурлящим потоком какой-то оступившийся комок устремился вниз. Он не был похож на кусок грязи или взрослого человека. Молнией спускалось вниз нечто непонятное, намереваясь сбить хромого как кеглю. Затем приближающаяся угроза растрепалась и бродяга догадался – это ребенок. Через несколько секунд несчастный оказался совсем рядом. Еще мгновение и человеческий детеныш помчит дальше в наполненную грязной водой бездну. Ожидать столь быстрой реакции от калеки не приходилось, однако он гарпуном выкинул руку и схватил чуть было не проскользнувшего ребенка за тряпье. Бродяга громко приказал: «Дай руку!». Но его просьба осталась без ответа. Мощным потоком дождя начало сносить их обоих. Хромой поскользнулся, упал на больное колено, но, отбросив нахлынувшую боль, вовремя среагировал и свободной рукой уперся в размокшую черную землю, впиваясь пальцами изо всех сил.