Текст книги "Шенгенская история"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shengenskaya-istoriya-128646.jpg)
Автор книги: Андрей Курков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 21. Париж
![](i_006.png)
Когда поезд шестой линии метро выехал на мост Бир-Хакейм, слева словно ниоткуда выросла Эйфелева башня, и Андрюс, первый раз оказавшийся в вагоне этой линии, проводил ее взглядом, пока она не спряталась за жилыми мансардными крышами парижских домов. Поезд метро, казалось, забыл, что он должен быть подземным. Наоборот, он поднялся на виадук и вилял собой, как змея хвостом, повторяя все изгибы сначала широкого бульвара де Гренель, а потом и его продолжения – бульвара Гарибальди.
Выйдя на станции «Севр-Лекурб», Андрюс спустился по железным ступенькам вниз. Оглянулся назад, словно хотел еще раз удостовериться, что платформы этой станции находятся над, а не под землей. Только потом осмотрелся по сторонам в поисках рынка. Но на открытом и занятом только машинами и мотороллерами площадном пространстве на пересечении бульвара с авеню Суфрен никакой торговой жизни не наблюдалось. Только нижние этажи зданий как на бульваре, так и на авеню пестрели фасадами и витринами магазинчиков, неоновой зеленью аптечных вывесок и крестов, привычными логотипами мини-маркетов и банковских отделений.
– Рынок клоунов?! – прошептал себе Андрюс и пожал плечами. – «Наверное, эта парижская алжирка просто подшутила над Барби, – подумал он. – Или это название какого-нибудь особого бюро трудоустройства для клоунов и актеров?»
На парижском небе все еще светило солнце, решившее в этот день компенсировать людям почти неделю сырости и серости. Ехать обратно в Бельвиль или даже просто до площади Републик не хотелось. Ну да, он может часок, остававшийся до сумерек, покривляться возле площадной карусели и насобирать несколько евро, может быть, и десять, но все равно Барбора принесет больше, и с гордостью будет сравнивать свой заработок с его мелочью. Нет, она, конечно, все это делает без задней мысли, без желания показать, кто в доме хозяин. Она, наверное, просто шутливо провоцирует Андрюса, подталкивая его к поиску работы посерьезнее и понадежнее. Сама же сказала на днях: «Ты бы в какое-нибудь актерское агентство сходил! Тут же сотни фильмов снимают, им наверняка актеры нужны, хотя бы для массовки!» – «Но я ведь по-французски ни бум-бум, как и ты!» – Таким был его ответ. – «А зачем французский для безмолвной роли?» – «А чтобы понимать команду: куда смотреть, куда идти!»…
Да, она согласилась с его аргументом. Да и спором этот разговор нельзя было назвать. Так, поболтали да и только. Поболтали и замолчали. Каждый о своем замолчал. Он не знал, о чем задумалась Барбора. Барбора так и не узнала, что он вспомнил кусочек детства, странный и забавный кусочек – «голый пляж» в Паланге, заполненный голыми женщинами. И мама его – тогда еще молодая и тоже голая, водит его, трехлетнего голыша, за руку по желтому песку пляжа от одной подстилки к другой. И на каждой подстилке сидит хозяйка, а рядом с ней на той же подстилке или на расстеленной газетке или клеенке лежат товары: одежда, украшения из золота, кожаные перчатки красного цвета. Почему они так запомнились ему – красные кожаные перчатки? Этот пляж-базар, куда не могли попасть милиционеры, чтобы восприпятствовать «запрещенной и незаконной» торговле, запомнился Андрюсу в деталях и лицах. Никто туда не мог попасть в одежде – пляжные женщины-торговки сразу поднимали такой крик, что перепонки могли лопнуть. Ну а что может сделать голый милиционер на таком пляже-рынке, даже если у него в руках бумага и ручка для составления протоколов?! Ничего не может! Голые женщины непобедимы! Андрюс был там, на этом пляже, десятки раз, пока не вырос и пока мама не перестала брать его с собой. Почти все, что носила мама, покупалось там. Мерялось и покупалось. Мерялось все на пляже быстро и на голое тело. То справа вдруг на привычном фоне желтого песка и такого же цвета обнаженных женщин появлялась фигура в красном платье, то слева вдруг с трудом и с завидным упорством натягивались на толстые ноги джинсы и окрашивали мерявшую их женщину, точнее нижнюю ее половину, в синий цвет. Это был странный мир, к которому не подошла б никакая музыка. Только песочный шепот Балтийского моря. А вот ему мама там ничего не купила и, наверное, купить не могла – голые женщины продавали только женскую одежду и всякие женские побрякушки и аксессуары: сумки, платки, перчатки… Нет, кажется, там продавались и детские вещи, но только для девочек. И опять Андрюс вернулся мыслями к паре красных кожаных перчаток, лежавших прямо на песке рядом с коричневой сумочкой, украшенной большой металлической пряжкой-застежкой. Они – эти перчатки – так понравились маме! Она их меряла несколько раз. Спрашивала цену. Отходила в другой конец пляжа, заходила по щиколотку в прохладную балтийскую воду и снова вела его к толстой женщине с большой грудью и круглым добродушным лицом. Андрюс помнил, как мама снова и снова меряла перчатки и, надев их, шевелила пальчиками, поворачивая ладонь перед своим лицом то тыльной стороной, то внутренней. Она их меряла и вела разговор с голой торговкой. Разговор о совершенно посторонних вещах, о том, что не продавалось на пляже, – о вкусе местного молока, которое каждое утро приносила к деревянному домику их пансионата молодая краснощекая блондинка-крестьянка, о том, где можно найти янтарные бусы подешевле, о том, что путевки в пансионаты и дома отдыха Паланги скоро снова подорожают. Она их так и не купила, эти перчатки. Но намерялась их на пару лет вперед!
Андрюс прогулялся пару кварталов по бульвару Гарибальди назад в сторону бульвара де Гренель, потом вернулся к спуску со станции метро и повернул на рю Лекурб. Снова слева зеленая неоновая вывеска аптеки и зеленый крест, в центре которого мигало электронными точками точное время – 15 часов 40 минут.
Андрюс остановился под аптекой. Задумался. «Рынок на рю де Севр!» – опять вспомнил он слова Барборы.
Вернулся на рю де Севр. Прошел квартал до выходившей на улицу авеню, засаженной двумя рядами высоких деревьев. Тут не было никаких следов рынка. Хотя в этом месте можно было себе представить временные ряды торговцев зеленью, сыром, вином. Но ничего этого не было. Напротив авеню, под косым углом выходившей на рю де Севр, по другую сторону улицы стояли невысокие здания больничного квартала. Андрюс прошел дальше. Промелькнула табличка с номером дома – «136».
– О, так эта улица не из коротких, – понял Андрюс и хотел было уже зашагать по ней до самого ее начала, но тут взгляд его упал на коричневую хозяйственную сумку в руках у чернокожего парня, неспешно шедшего навстречу. Из сумки торчали загнутыми носками вверх ярко-желтые клоунские туфли огромного размера. Андрюс остановился. Парень прошел мимо походкой гуляющего по парку человека. Дошел до авеню и свернул на нее.
– Интересно, – прошептал Андрюс и отправился за ним следом. Дойдя до угла косой авеню, засаженной высокими деревьями, он чуть не столкнулся с этим же парнем нос к носу – тот как раз снова выходил на рю де Севр и шел теперь в обратном направлении. В джинсах и джинсовой куртке с поднятым воротником, в твидовой кепке, в белых кроссовках этот чернокожий парень меньше всего, казалось, подходил на роль клоуна. Но выглядывающее наружу содержимое сумки его выдавало. Теперь Андрюс разглядел там и скомканный или на скорую руку засунутый в сумку клоунский костюм из атласной ткани веселых, режущих глаз цветов: ярко-салатового, желтого и ярко-красного.
– Интересно, – прошептал Андрюс и, подождав, пока чернокожий парень пройдет метров десять, отправился такой же прогуливающейся походкой за ним. Парень остановился на углу у кафе с красным фасадом и замер, всматриваясь в арку, словно встроенную между двумя одинаковыми одноэтажными домиками старинной постройки.
– «Госпиталь Нектар», – прочитал Андрюс надпись вверху арки. Слева над входом висела большая буква «N». Из арки вышла, живо обсуждая что-то на ходу, группа молодых парней и девушек, наверное, студентов. За ними следом – пожилая женщина с заплаканным лицом и сложенным зонтиком в руке. Двое мужчин остановились на улице у арки, пожали друг другу руки. Один вошел, другой отправился в сторону метро.
Андрюс покосил взглядом на парня в джинсах и джинсовой куртке. Тот говорил по мобильному, не сводя глаз с арки-входа на территорию госпиталя. Закончив, спрятал телефон в карман куртки и, развернувшись, зашел в кафе.
Понаблюдав за аркою пару минут, Андрюс тоже нырнул в кафе. Остановился у барной стойки, заказал эспрессо. Дождался кофе и, усевшись на высокий табурет, полуобернулся и осмотрелся. Невзрачная обстановка, большой телемонитор на стене, на котором показывали без звука футбольный матч, все это никак не создавало ощущения уюта. Да и на телеэкран никто из посетителей не смотрел. «Джинсовый» чернокожий парень сидел с бокалом пива один за столиком. За другим столиком расположились двое белых, но смугловатых парней. У окна – женщина лет сорока с взъерошенной рыжей копной волос. На спинке стульчика рядом висела ее желтая куртка с белым воротником из искусственного меха. Андрюс представил ее в куртке и чуть не рассмеялся – такая получилась в его воображении картинка: рыжая копна волос, явно крашенных, маленькое личико, худенькое, словно сдутое, как сдутый шарик, и белый пух воротника.
В дверь кафе заглянул, а потом, обратив свое внимание на клиентов, и зашел высокий мужчина в коричневом пальто и коричневых брюках. В руке, в полупрозрачном пластиковом пакете – плюшевый мишка. Он бросил взгляд и на Андрюса и, как показалось Андрюсу, осмотрел его с ног до головы, после чего прошел в зал и подсел за столик к «джинсовому» парню. Они заговорили негромко, но даже если б они и говорили громче, Андрюс ничего бы не понял.
Бармен – мужчина лет пятидесяти с животиком, хорошо скрытым под мешковатым черным свитером, – подошел к ним. Но мужчина явно не собирался тут оставаться – он и присел прямо в пальто, даже не расстегнув его. Поднял взгляд на бармена и отрицательно мотнул головой.
Пока Андрюс проводил взглядом бармена обратно до стойки, мужчина в коричневом пальто уже пересел к рыжеволосой женщине. Он говорил, она кивала. Разговор длился не больше двух минут. После этого они вдвоем вышли: в его руке плюшевый мишка, в ее – синяя, плотно набитая спортивная сумка-«сосиска».
Странно, но белый воротник куртки все-таки не сделал эту женщину особенно смешной или нелепой. Андрюс бросил взгляд на «джинсового» – тот выглядел раздраженным. Сделал глоток пива, опустил взгляд на свою сумку, стоявшую на полу. Из сумки по-прежнему торчали клоунские аксессуары. Парень поднял ее и поставил прямо на сиденье соседнего стула.
«Чтобы было лучше видно!» – догадался Андрюс.
Он оставил на стойке один евро и десять центов и вышел на улицу. Увидел, как мужчина в коричневом пальто с плюшевым мишкой в пакете вместе с рыжеволосой женщиной заходят в арку больничного комплекса.
Андрюсу показалось, что он начинает понимать увиденное. Хотя «картинка» была еще не четкой, ей, как эпизоду, вырванному из фильма, не хватало субтитров или диалогов.
Он перебежал дорогу и тоже вошел в арку. Не прячась и уже не боясь быть замеченным, он зашагал за странной парой, выдерживая вежливую дистанцию.
Странная пара привела его к четырехэтажному зданию. Тут у входа он заметил две семьи с маленькими детьми и еще одного ребенка постарше – в инвалидной коляске. Рядом с коляской – хорошо одетая чернокожая женщина. Не мать, ведь ребенок был белым.
Мужчина и рыжеволосая женщина зашли внутрь. Андрюс остался снаружи. Пока стоял у двойных стеклянных дверей, внутрь прошел и «джинсовый парень» с сумкой, из которой торчали загнутые носки огромных клоунских ботинок. Прошел следом за молодой женщиной в черных кожаных брюках и такой же кожаной куртке, несшей в левой руке мотоциклетный шлем, а в правой – пакет из супермаркета «Франпри».
Сумерки уже опустились на Париж, на его пятнадцатый квартал, на рю де Севр и на госпиталь «Нектар». Во всех окнах четырехэтажного корпуса горел свет. Все больше людей заходило в двойные стеклянные двери и выходило из них. И Андрюс перестал следить за входящими и выходящими. Но тут его внимание отвлекла уже виденная ранее пара – мужчина в коричневом пальто и рыжеволосая маленькая женщина в белой куртке и с синей спортивной сумкой-«сосиской» на плече. Они вышли и остановились рядом с ним, разговаривая дружелюбно на французском. Женщина натянула на руки белые кожаные перчатки. Потом оба достали свои мобильники, она продиктовала мужчине в коричневом свой номер, он тут же набрал и из ее мобильника полилась мелодия песни «Don’t worry, be happy!»
Андрюс улыбнулся.
Музыка стихла, мобильники вернулись в карманы хозяев. Мужчина и женщина обменялись еще несколькими фразами, после чего в руках мужчины появился бумажник. Он вынул из него двадцать евро и протянул ей. Кивнул на прощанье и зашагал к арке, выводящей на улицу. Женщина осталась. Осмотрелась по сторонам и Андрюс вдруг почувствовал, как она остановила на нем свой взгляд. Он стоял в трех шагах.
Она подошла и спросила что-то по-французски.
– Pas Français, – заученно повторил Андрюс свой универсальный ответ на любой вопрос, заданный ему по-французски.
Она показала жестом, что просит сигарету.
Он отрицательно мотнул головой.
Глава 22. Где-то между Згожельцем и Гёрлицем
До границы с Германией оставалось двадцать два километра. На машине – минут двадцать, не больше. Яркое голубое небо благодаря особой, хрустальной прозрачности промерзшего воздуха отражалось в снегу, как в зеркале.
Уютный деревянный сруб автобусной остановки защищал от холодного ветра. Кукутиса сюда подвез местный лесник, старик-добряк, на ухоженном зеленом «полонезе». Сначала он хотел высадить странника у поворота к своему лесничеству, но уже в дороге сказал: «Нет, высажу я тебя за лесом!» и провез Кукутиса лишний десяток километров. Поближе к немцам. Туда, где вместо леса начиналось бесконечное снежное поле.
Солнце только-только поднялось в зенит. Кукутис смотрел на его белый холодный круг. Смотрел и мысленно прощался с Польшей, такой понятной и знакомой! Вот выйдет он сейчас к дороге, станет у ее края и может сразу, может, через полчаса, подберет его какая-нибудь машина и увезет дальше. Увезет туда, где уже не так легко найти случайный ночлег, туда, где люди меньше вздыхают о прошлом и меньше рассказывают о себе, о своих бедах и радостях.
А до вечера еще далековато было. До сумерек – часа четыре, а до настоящего вечера, который зевать заставляет, все семь-восемь. Может, поэтому Кукутис и не спешил, спрятавшись от холодного ветра в деревянном срубе автобусной остановки.
По дороге мимо сруба-остановки проехали в сторону Германии сразу десять фур с одинаковым коричневым медведем, нарисованным на борту у каждой. Проехали, подняв за собой снежную поземку, которая шлейфом за последней машиной вдогонку помчалась. И наступила тишина и неподвижность. Длилась она несколько минут и вынудила Кукутиса выйти из своего укрытия и на дорогу в сторону Литвы посмотреть. А там – голая дорога. Посмотрел тогда Кукутис в сторону Германии: и там пусто! Удивился и подумал о равновесии. О равновесии движения машин и людей. Когда это равновесие существует, то все в мире в порядке. Приезжают сто машин из Германии в Польшу и сто машин из Польши в Германию, приходит литовский Кукутис в польское село, а какой-нибудь польский Кукутис оказывается случайно на литовском хуторе. Так должно быть и так наверняка происходит, только никто всего этого движения не видит, потому что никто не может так внимательно смотреть сверху вниз на землю. Никто, кроме того, кто может! Но существует ли тот, кто может так смотреть, не понятно пока Кукутису. Может, и существует. А может, и нет. Он, Кукутис, существует. Это Кукутису точно известно. Он существует и постоянно ощущает, что существуют другие литовцы, литовцы, разбросанные по хуторам Литвы, и литовцы, разбросанные по миру, и каждый из них мечтает построить свой хутор в чужой стране. И вот стόит только с кем-то из них какой-то беде приключиться, как начинает у Кукутиса сердце болеть. Начинает покалывать. И если в самом низу сердце покалывает, значит это, что какой-то литовец в беду в Южной Африке попал. Тогда пережидает просто Кукутис эту боль, понимая, что никак он до Южной Африки вовремя не доберется. Он-то и в Европе никогда не успевает на помощь, но всегда спешит. В Европе легче спешить. Европа маленькая и она чаще всего у Кукутиса в сердце болит. Хотя и занимает она только малую часть сердечной поверхности. Но зато «европейскую» боль своего сердца чувствует Кукутис острее, чем любую другую. Чувствует так точно, что сразу определить может: из Парижа она доносится или из Тулузы! Из Парижа литовская боль, конечно, доносится намного чаще. Он уже и не помнил точно, сколько раз ему этот путь проделывать приходилось – то от Мариамполе до Парижа, то от Сартая до французской столицы. А когда-то давно, очень давно, наверное, еще до окончания Первой мировой, на которой он свою правую ногу потерял, видел Кукутис зарево удивительное на горизонте. Видел его, выглядывая из окопа. И сказал ему тогда товарищ по окопу, что это Париж горит. Был тогда Кукутис чуть моложе и спорить любил. И сказал он товарищу, что Париж далеко и Европа огромна, а значит, горит где-то ближе, может, даже в соседнем бельгийском городке. Товарищ на то отрицательно головой в каске мотнул и сказал одну фразу, которую память Кукутиса сохранила лучше, чем лицо товарища. Вместо лица от товарища в памяти только каска осталась. И несколько секунд голоса, сказавшего: «Во время войны Европа становится маленькой». Да, это точно. А в мирное время она расправляет свои поля и леса и опять превращается в почти необъятное пространство, изрезанное бесконечными дорогами, по которым для равновесия равное количество машин и людей перемещаются в противоположных направлениях.
Мороз, пробравшийся за поднятый воротник серого пальто, поторопил Кукутиса. Снова вышел он к дороге, всмотрелся в сторону Польши и, увидев несколько пар желтых автомобильных глаз-фар, медленно к нему приближающихся, улыбнулся. Хоть и было ему жаль покидать Польшу, а не покинув ее, до Парижа не доберешься!
Глава 23. Лондон
Соседи больше не появлялись. Оказалось, что они сбежали, не заплатив за две недели. Таня не очень-то расстроилась. Пару минут ругалась, проклинала их и свою доброту. А потом быстренько навела в комнатке порядок. Оставшиеся от них яйца разрешила съесть Клаудиюсу и Ингриде, а пиво забрала себе. И уже на следующий день привела в квартиру новых постояльцев – и тоже молодую пару, приехавшую из Будапешта. Они даже не представились, но при встрече в коридоре или на кухне приветливо улыбались.
Клаудиюс в первый момент с досадой пожаловался Ингриде на странное поведение новых соседей.
– А зачем им представляться! – Ингрида пожала плечами. – Ты думаешь, мы будем долго с ними бок о бок жить? Завтра они убегут или мы послезавтра съедем, и что – держать их имена в памяти?!
Клаудиюс внезапно понял, что Ингрида права. Все вокруг изменчиво и быстротечно. За последние несколько дней ему удалось немного подзаработать и каждый раз в новом месте. И в каждом новом месте он с кем-то говорил, кого-то слушал и ни у кого не спрашивал имени. На оптовом рынке рыбы с трех часов утра таскал пластиковые лотки от продавцов к машинам рестораторов и владельцев кафе, закупавшихся на день. В скверике возле кладбища выгуливал беременную спаниельшу пожилого иранца, знакомого Татьяны. Иранец, имя которого Клаудиюсу так и осталось неизвестным, выдал ему на пороге своей квартиры двадцать фунтов за два часа выгула и, не попрощавшись, закрыл перед носом дверь. Но самым тяжелым, хотя и самым прибыльным, оказался предыдущий день, когда, опять же благодаря Татьяне, Клаудиюсу довелось помогать молодому безымянному поляку разрезать болгаркой во дворе заброшенного склада металлические конструкции строительных лесов. Они вдвоем снимали с автомобильного прицепа трубу с приваренными креплениями, ставили ее на сбитые ими же из подручного дерева козлы и сначала отпиливали от трубы все лишнее, а потом и саму четырехметровую трубу распиливали пополам. Поляк оказался проворным, его цепкие длинные пальцы сразу привлекли внимание Клаудиюса. Они бы подошли и пианисту, и карманнику, но достались, как оказалось, специалисту в области сантехники. После нескольких часов упорного труда он предложил Клаудиюсу выкурить по косячку, а после косячка сделал совершенно неожиданное предложение: расплатиться за труд именно «косячками». Клаудиюс отказался, пояснив, что ему нужны деньги, так как жена беременна. Поляк без лишних слов вручил ему тридцать фунтов.
По дороге домой Клаудиюс остановился у жалкой с виду кафешки. Одно окошко, одна дверь. Справа у двери на доске мелом ценник, где первым пунктом стоял кофе за семьдесят пенсов.
– Заслужил! – Клаудиюс решительно зашел, сел за шаткий столик.
Пока грел ладони о горячую кружку, думал о том, как легко ему удалось сегодня убедить поляка заплатить деньгами. Всего-то и делов: взял и соврал, что жена беременна. А Ингрида не только не беременна, но и не жена. Хотя какая разница? Живут они вместе и вполне счастливо. Может, как-то слишком спокойно? Без страсти, которой сопровождались их первые ночи на приграничном с Беларусью фестивале и последующие редкие свидания. Да, страсть спряталась, испугавшись то ли лондонского климата, то ли шаткости местной жизни, где шаткость столика в дешевой кафешке оказывалась наименьшим и не заслуживающим даже огорчения раздражителем. А вот шаткость жизни – штука, отвлекающая от всего. Думаешь о завтра: каким оно будет? А потом снова думаешь о следующем завтра, а потом о следующем… И нет времени думать о чем-то другом или чувствовать. Нет времени и сил для страсти…
Клаудиюсу вспомнились слова Ингриды о том, что и они могут съехать с квартиры так же легко и незаметно, как прежние соседи. Куда съехать?!
Хозяин кафешки, смуглый, похожий на турка или тунисца, подошел, предложил поужинать. Курица с картошкой за три девяносто девять. Клаудиюс вежливо отказался. В это время очень кстати в кафешку зашли несколько строителей в синих испачканных краской комбинезонах. Хозяин заспешил к ним.
Дома Клаудиюс рассказал Ингриде про поляка, про то, как убедительно соврал ему о ее беременности. Ингрида усмехнулась как-то нехорошо, неприятно.
– А может, ты действительно беременна? – осторожно спросил он.
– Я? И не надейся! Вот купишь дом или квартиру, работу постоянную найдешь, тогда можно будет и помечтать! – последние слова она произнесла почти нежно, чем успокоила Клаудиюса.
Правда, мечты о покупке дома и постоянной работе тут же окунули его в раздумья. А Ингрида тем временем вытащила из кармана джинсов пятьдесят фунтов и помахала купюрой в воздухе.
– Откуда? – удивился Клаудиюс.
– Я сегодня фотомоделью поработала.
– Таня?
Ингрида кивнула.
– Не бойся, не раздевалась! Парикмахерскую рекламировала.
Клаудиюс с сомнением поднял взгляд на ее волосы. Никакой прически, ничего нового – просто волосы до плеч, да и всё. Всё, как обычно.
– Наоборот, – пояснила Ингрида. – меня фотографировали лохматой, а завтра сделают прическу и снова сфотографируют. Ну, чтобы две фотографии на витрине: до и после.
– Это хорошо, – отвлеченно и грустно произнес Клаудиюс. – Так они и жили…
– А что тебя не устраивает? – удивилась Ингрида.
– Отсутствие семейного уюта, – признался он.
– Согласна, меня тоже это не устраивает. Но всё в твоих руках!
– Давай выпьем чаю! – предложил Клаудиюс.
– Давай! – согласилась Ингрида.
Они только собрались выйти из комнаты, как открылась дверь соседей, и парочка, разговаривая на ходу по-венгерски, прошла на кухню.
– Кто не успел, тот опоздал, – огорченно произнесла Ингрида.
– Может, они быстро? – Клаудиюс бросил на подругу подбадривающий взгляд. – Давай подождем!
– Давай, – Ингрида кивнула.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?