Читать книгу "27. БУМЕРАНГ. Рассказы о мире и войне"

– Пошли, что ли, домой, – тяжело вздохнув, обронила она.

– Пожалуй, – согласился Витя.

Мы молча повернулись и, не говоря более ни слова, понуро поплелись по косогору в сторону деревни. Лишь Нина чуть поотстала, продолжая всматриваться в безразличную к нашим переживаниям темноту.

– Стойте, эй, стойте! – вдруг прорезал тишину её звонкий голос. – Глядите же! Скорее!

Мы остановились, обернулись и замерли, как вкопанные, не веря своим глазам. Там, где только что непроницаемая чернота горизонта угрюмо нависала над землёй, небо осветили красноватые и жёлто-бурые вспышки. Вновь послышались противные воющие звуки немецких моторов, но теперь к ним примешивались другие, высокие, наполняющие сердце каким-то необъяснимым ликованием.

– Да это же наши! – воскликнула Люба, первая сообразившая, что именно стало источником этих новых звуков.

«Наши!» «Наши самолёты!» «Уррраааа!» – наперебой закричали мы и принялись обниматься, хлопать друг друга по плечам, а Миша от избытка чувств даже запрыгал на одной ноге. Только Нина молча смотрела на происходящее, и по её лицу текли две тонкие влажные струйки.

А воздушная схватка разгоралась. Уже всё небо на востоке расцветили красно-жёлто-бурые всполохи, и оттуда доносились отдалённые, приглушённые расстоянием взрывы – немцы, очевидно, сбрасывали бомбозапас; вот одна из немецких машин на большой скорости – куда быстрее, чем считаные минуты назад, – пронеслась низко над землёй в обратном направлении, с востока на северо-запад, вот за ней последовала другая, потом третья…

Бой давно затих, а мы всё стояли на том же месте, на косогоре, словно часовые или, точнее сказать, случайные свидетели, которые, неожиданно для себя, увидели нечто необыкновенно важное и его необходимо хорошенько запомнить. Уже совсем стемнело, и на небе сквозь негустой туман проглянули неяркие летние звёзды.

– Пошли, пожалуй, а то прохладно становится, – негромко сказала Люда, слегка поёжившись.

Неспеша, размеренным шагом мы двинулись домой.

– Отогнали, – с уверенностью человека, знающего, о чём ведёт речь, сказал Миша.

– Я ж говорил, что нас никакая сила не своротит, – отозвался Егор.

– Это твой дедушка, кажется, так считает, – поправила было его Люда.

– И дед, и я, – со взрослой серьёзностью ответил Егор, и Федя согласно кивнул.

На лесозаготовках

Кристина приехала к бабушке совсем поздно, когда калитку уже закрыли на ключ. А ведь в совсем недавние времена калитка эта могла стоять незапертой, а то чуть ли не нараспашку и днём и ночью. Но те времена кончились, когда в северные российские города и посёлки потянулись нескончаемым потоком «гости» из южных стран – бывших советских республик. Теперь приходилось соблюдать осторожность – мало ли что на уме у этих залётных молодчиков: не зря же они между собой на своём наречии разговаривают, а по-русски – только на публику Нет, таким доверять нельзя, думала бабушка и стала запирать калитку.

Своего ключа у Кристины, однако, не было, что ничуть её не смущало. Она сначала перекинула через калитку сумку, мягкую, приятно пахнущую кожей, а затем легко, в три привычных движения, перемахнула через дощатый забор, хоть и высокий, но старый и несплошной, так что в нём нетрудно было найти надёжную опору для ноги, даже обутой в модные открытые туфли на высоченной шпильке. По самому верху забора была протянута проволока, когда-то острая и колючая, а теперь настолько проржавевшая, что её шипы напрочь утратили свои колющие и цепляющие свойства. Впрочем, именно последнее обстоятельство и позволило сохранить в целости приобретённое в фирменном бутике платье-сарафан, пусть и не нынешнего сезона, но на даче вполне ещё презентабельное. Успешно преодолев препятствие, Кристина поправила свой наряд и причёску и направилась к дому.

– Как же поздно опять! – всплеснула руками бабушка, увидев Кристину.

– Дела, бабушка, дела задержали, – бодро ответила та.

– Дела… – покачала головой бабушка. – Хоть голова-то ещё цела, – недовольно проворчала она, и вдруг, насторожившись, внимательно заглянула внучке в лицо: А может, и нет?

– Да всё нормально, – поспешила успокоить её Кристина. – Сейчас выпью кофейку и на боковую.

– Ох, Господи! – покачала головой бабушка. – Кофе-то с утра пьют.

– Это когда было, во времена вашей молодости, наверное, – усмехнулась Кристина. – Сейчас всё подругому. Кофе пьют, когда хочется. А мне хочется сейчас.

– Ну, будь по-твоему, – вздохнула бабушка, уступая. – Только потом, если долго не заснёшь – не удивляйся. А завтра утром пораньше бы встать – деньки-то сильно жаркие нынче.

– Надо будет – встанем, – заверила её Кристина и отправилась на кухню.

Тут следует сделать небольшое отступление. Появление Кристины было вызвано отнюдь не горячим желанием погостить у бабушки. Вовсе нет. Её ждала «дачщина» – что-то вроде барщины, как в Кристининой семье в шутку прозвали участие в сезонных работах на даче, где бабушка жила после выхода на пенсию. В былые годы она управлялась со всем сама, но затем возраст начал брать своё, и самые трудоёмкие работы пришлось возложить на младшее поколение. Но поскольку его представители были людьми весьма занятыми – кто работой, кто учёбой, – каждой весной составлялся примерный график выездов за город, чтобы все могли внести посильную лепту в выращивание плодов и ягод. Здесь, заметим, мирно уживались похвальный альтруизм и практическая выгода, поскольку дачные заготовки экономили заметную долю семейного бюджета и, что немаловажно, не травили организм всякой химией, без которой, как известно, ни один магазинный огурец не вырастает.

В настоящий момент семейная «карта занятости» выглядела следующим образом: папа с мамой, преподаватели института, отправились после летней сессии на заслуженный отпуск в гостеприимную Грузию, старший брат, айтишник-фрилансер, уже отработал своё послушание по копке грядок и обрезке веток, а совсем старшая сестра добивала текст кандидатской диссертации, защита которой была поставлена на начало осени. Кристину же завтра ждала прополка и ещё раз прополка.

Солнце уже прошло, наверное, добрую половину своего небесного пути от восхода до кульминации, когда Кристина, нацепив поношенные джинсы и плотную дедову гимнастёрку с длинными рукавами, – для защиты от мошкары – собралась приступать к трудам дневным. При этом она не забыла прикрепить к поясу мобильный телефон и сунуть в уши наушники, а неподалёку на небольшой залужённой полянке под раскидистой яблоней поставила шезлонг – для себя и табуретку – для кружки с кофе и толстой книжки. Ритмично покачиваясь в такт звучавшей в наушниках музыке, Кристина принялась за работу. Но тут телефон загудел и завибрировал – пришло сообщение. Кристина остановилась, чтобы ответить, но на её ответ тут же прибыло следующее сообщение, а потом ещё и ещё… Наконец, всё досконально выпытав у своих адресатов, Кристина вернулась к прополке. Если бы она взглянула на часы, то с изумлением увидела бы, что переписка заняла не менее получаса. И всё это время она простояла прямо на солнышке, которое уже начинало припекать. Вновь вооружившись наушниками, Кристина полезла под куст. Но не прошло и десяти минут, как телефон вновь загудел. На сей раз Кристина решила быть более лаконичной в переписке, и, покончив с ней, принялась сердито дёргать молодые, пряно пахнущие свежей зеленью и влажной землёй сорняки и складывать их в междурядьях.

Солнце тем временем всё ближе подползало к зениту, и Кристина решила, что пора сделать перерыв. Удобно устроившись в шезлонге, она отхлебнула давно остывший кофе, открыла книжку и… забыла обо всём на свете. Из забытья её вывел голос бабушки.

– А, это ты. Знаешь, я что-то так устала… – сонно потянулась в шезлонге Кристина. – Наверное, с непривычки, да ещё после города, – тут же затараторила она, словно оправдываясь за слишком долгую паузу в работе.

– Ладно уж, – добродушно отозвалась бабушка. – Времени-то знаешь сколько? Пора и на обед.

– Ну, пора так пора, – сказала Кристина, и устало провела рукой по волосам.

Сели на кухне – перекусить поскору, в рабочем порядке, как говорила бабушка. За обедом, состоявшим из борща, куриных котлет с варёной картошкой и – на выбор – компота из яблок, насушенных прошлой осенью из падалицы или свежезаваренного чая, Кристина больше молчала. Это не укрылось от внимательного взора бабушки.

– Кристиночка, ты что такая невесёлая? – поинтересовалась она у внучки.

– Наверное, и впрямь устала с непривычки, – ответила Кристина. – Да ещё всякие дела в городе…

– Какие же могут быть дела в твои-то годы? – улыбнулась бабушка. – Экзамены сдавать не надо, в институт – только на будущий год…

– Ох, бабуль, ты всего не знаешь… Там и девчонки, и драмстудия, и спортивная… Везде какие-то сложности, какие-то проблемы, чуть ли не на пустом месте… Просто голова кругом…

– Да уж, с такими заботами только на койку ложись и отдыхай, – усмехнулась бабушка.

– Вот именно, – поддакнула Кристина недовольно. – И ещё полоть надо… Тоже работка не из лёгких.

– Да ты и устаёшь, потому что одно делаешь, а о другом печалишься, – вдруг сказала бабушка. – Как тут не устать, когда ум надвое иль натрое разрывается? А ты делай дело – и только о деле и думай, каким бы пустяковым оно тебе ни казалось. Весь труд одинаков, и нет ни высокого труда, ни низкого.

– Ну как же так, бабушка, – недоверчиво покачала головой Кристина. – Вот, скажем, траву драть или картину писать – что выше, по-твоему?

– Кристиночка, деточка моя милая, да ведь можно так прополоть, что результатом залюбуешься, глаз не оторвёшь. Будет, что твоя картинка. И весело-то как на душе станет. А и написать можно так, что смотреть будет противно, а то и просто страшно. И какая от такой писанины польза? Одно только расстройство.

Кристина промолчала и лишь сидела, потупив взор. Видимо, её и впрямь терзали какие-то заботы. Бабушка тоже молчала – правда, больше из опасения переусердствовать с воспитательной работой.

– А хочешь, расскажу тебе потешную историю, как нас в школе летом на работу посылали? – неожиданно спросила бабушка.

– Давай, бабуль, – кисло усмехнулась Кристина.

– Было это в восьмом классе – начала неторопливо свой рассказ бабушка, – мне едва исполнилось пятнадцать, на два годика меньше, чем тебе сейчас. Только сдали мы экзамены, и тут приходит в наш колхоз разнарядка из райцентра: всех старших детей, то есть нас, на летние работы направить. Время-то какое было – война, сорок второй, едва-едва немца из-под Москвы выгнали. А вспомнил о нас райцентр потому, что мы там учились в школе-десятилетке – от нашей деревни до райцентра и полутора километров не было; мы, можно сказать, в пригороде жили, а в других-то деревнях, тех, что подальше, больше восьми классов нигде не было. Так вот, предложили нам на выбор разные места, в том числе и поехать на лесозаготовки. И почему-то мне очень захотелось в лес – я ведь всегда любила по грибы да по ягоды ходить, и лес для меня всегда был как дом родной. Но вот мои родители не обрадовались такому решению. Папа – твой прадедушка, Кристиночка, его оставили в тылу по брони, на ответственной работе, директором ткацкой фабрики – уже хотел было к председателю идти ругаться. Но я его уговорила – через маму главным образом, – тут бабушка улыбнулась очень хорошо знакомой Кристине улыбкой.

«Вот уж не зря говорят, что во всякой семье из поколения в поколение переходят навыки, которым учить не надо», – мелькнула у неё мысль. А бабушка тем временем продолжала:

– И вот в один прекрасный день мы – полтора десятка девчонок и пара мужичков – на подводах отправились в дорогу. Конечно, на такую работу надо бы мужчин посылать, но всех их, кого можно, на фронт забрали. Не призвали только тех, кто не подходил по здоровью или по возрасту; вот у нас старшим назначили местного конюха, немолодого уже.

Ехали долго – до вырубки, как говорили наши, двадцать пять вёрст – а сколько это в километрах будет, ты уж сама определи через свой интернет. Там для нас поставлены были палатки – в них мы и разместились. Каждому полагалась узкая кровать, ну и тумбочка какая-то, сейчас уж не припомню, большая ли, маленькая… Кормили нас, прямо скажу, по-тогдашнему очень даже сносно – каждый день было вдоволь варёной картошки колхозной, хлеба, да ещё из дома мы захватили с собой топлёного молока по четверти – знаешь, что такое четверть?

Поскольку Кристина лишь невразумительно мотнула головой, бабушка чуть лукаво улыбнулась и пояснила.

– Имей в виду, что к школе это никакого отношения не имеет. Это бутыль такая, в которую входит четверть ведра или три с небольшим литра. И топлёное молоко в жару долго не портится. Да уж, такого молочка сейчас днём с огнём не сыщешь, такого-то сладкого и вкусного, что не оторваться… Слушай, Кристинушка, а налей-ка мне чайку да молочком-то забели. Пусть оно и не такое, как раньше… – вдруг прервала свой рассказ бабушка.

Кристина поспешила выполнить просьбу. Отхлебнув пару глотков из чашки, бабушка продолжала.

– Задача перед нами была поставлена очень простая: заготавливать дрова для ближайшего отопительного сезона. В те времена газа-то не было, и топили всё больше углём да дровами, а с началом войны почти на одни дрова перешли. А в райцентре сколько всего: и школы, и детсады, и больница, и библиотека, и всякие предприятия, общежития… И всё это зимой отапливалось дровами. Частники, конечно, свои печки сами топили, ну и дрова сами же для себя готовили.

– А кто такие частники? – спросила Кристина.

– Это те, кто в своих, частных домах жил. Таких в райцентре было большинство, ну а нас в деревне – так все.

– А-а-а, понятно… – кивнула Кристина. – Вообще, круто это, свой дом иметь за городом. Сейчас все по квартирам, как по клеткам, живут.

– Ну, видишь, как оно… В наше время все хотели из своих домов в квартиры, в город, убежать, в комфорт. А нынче, наоборот, на природу всё рвутся. И зачем, чего ради было бежать-то?! – Бабушка покачала головой. – По-моему, просто перестали свою землю любить. Ведь если кто кого взаправду любит, то и в трудную минуту не оставит, как считаешь, Кристин? – с хитринкой в голосе и во взгляде резюмировала бабушка.

– Ну да ладно, всё это потом обсудим, если захотим, – продолжала она, не дожидаясь ответа внучки. – Слава Богу, валить деревья нам не пришлось. Перед нами там прошла бригада вальщиков, они вот и положили деревья, и ветки у них обрубили. Нам же только и оставалось, что раскатать их двуручными пилами – у нас такая в сарае прямо возле входа висит – на брёвнышки метра в полтора длиной и сложить штабелями. А дерево хорошее было – сосна, уже подсохшая после весны, звонкая, ровная. А уж дух от неё какой – не описать. Пилить – одно удовольствие. Конечно, сноровка тут требуется, но пилить-то я хорошо умела. Да и сейчас могу, сама знаешь.

Дали мне в напарницы Ольку Кротову – сколько лет прошло, но помню, как её звали. Где ж ты сейчас, Оленька, одному Богу то ведомо, – бабушка вздохнула, устало провела по лицу рукой, словно прогоняя грустные мысли, и продолжала: – Ей-то уже двадцать было, крепкая девица, весёлая. С такой работать хорошо. Она, помнится, всё старалась выше меня встать – ну чтобы, значит, мне легче пилу было на себя таскать; она ж постарше и посильнее меня была… И вот начали мы… День пилим, другой, третий. Вроде всё ничего, устаём, но, кажется, не сверх меры. И вдруг на четвёртый день я не могу встать с кровати.

– То есть как, не можешь? – удивилась Кристина.

– А вот так. Проснулась, хочу подняться – ни ноги, ни руки, ни голова не слушаются. Лежу пластом, ни сплю, ни бодрствую. И не могу понять, что со мной происходит. Только слышу – то ли сквозь дрёму, то ли наяву – разговор возле моей палатки. «Лежит?» – спрашивает женский голос. «Лежит», – отвечает мужской пожилой голос, наверное, конюха. И опять тишина, надолго. Потом слышу опять голоса, уже другие, женские. «Жива?» – спрашивает одна. «Пока жива», – говорит другая. И вот так я лежала двое суток. А на третий день, после того как со мной приключилась такая история, я встала как ни в чём не бывало и пошла к Ольке, опять пилить.

– И тебя не отправили в больницу? – не поверила своим ушам Кристина.

– Да какую там больницу… Спросили меня, как я себя чувствую… Я ответила, что хорошо… На этом и всё.

– Ну, а дальше?

– А дальше мы ещё две недели пилили и потом вернулись домой. Мне это зачли как летнюю практику.

– И… и всё нормально было потом? – недоверчиво спросила Кристина.

– Да, всё нормально. Вот только маму испугала ненароком. Она, пока меня не было, скроила мне юбку. Рукодельница она была от Бога и захотела меня порадовать обновкой. И вот надела я на себя юбку, красивую, нарядную, крючок застегнула, а она возьми и свались с меня на пол. Соскользнула, как сухая тряпка с палки – такая я тощая стала. Мама так и села. Но про тот мой обморок я никому дома не говорила, и девчонкам из бригады строго-настрого наказала молчать. Так что теперь об этом знаем только я, да ты, – улыбнулась бабушка, заканчивая историю.

– Но ведь ты могла и не встать с той кровати в палатке, – вдруг встрепенулась Кристина. – И почему потом не уехала домой?

– Наверное, встала потому, что второе дыхание открылось, как спортсмены говорят, – улыбнулась бабушка.

– Хорошо, первое не закрылось, – буркнула Кристина.

– А почему домой не поехала, – продолжала бабушка, проигнорировав Кристинину реплику, – так это тоже очень просто. Тогда ведь война шла. И если бы каждый только о себе да о своей жизни думал, не победили бы мы немца никогда. А вот так уйти с лесозаготовок… да это всё равно, что с передовой сбежать. Мне как-то и в голову такое не пришло. Сейчас, конечно, всё по-другому стало. Вон что по телевизору показывают… Ну да ладно, совсем я заболтала тебя, – вдруг решила сменить тему бабушка. – Подлей-ка мне ещё кипяточку, чаёк-то у меня совсем остыл. А сама иди, вздохни немножко после обеда. Солнце смотри, как жарит…

Кристина быстро взглянула на бабушку, и в её взгляде читались явные признаки молчаливого упрямства – семейная черта, которую из поколения в поколение старшие с неодобрением подмечали в поведении младших.

– Пойду пополю, – кратко сказала она. – И одного ряда смородины сегодня не закончила. А то земля в такую жару скоро станет такой сухой, что траву из неё зубами не выгрызешь…

Кристина вернулась с прополки поздно, когда уже почти стемнело.

– Как успехи, Кристиночка? Поешь что-нибудь? Осталась картошечка с обеда, – сказала бабушка, уютно расположившаяся у телевизора.

– Потихонечку, – отрывисто бросила Кристина. – А поесть бы, правда, не помешало, – добавила она и вдруг, словно вспомнив что-то забавное, от души рассмеялась: Слышь, ба, а с вырубленным мобильником дело и впрямь ловчей идёт!

Бомба мира
(Дорожная быль)

Пассажирский Москва – Брест едва отошёл от погружавшегося в вечернюю дымку Смоленска, как в купе плацкарта, в котором в одиночестве сидел пожилой, строгого вида мужчина, ввалилась толпа молодых людей с гитарами, скрипкой, сумками и даже с ударными инструментами. Мужчина пододвинул поближе к себе портфель, лежавший рядом с ним на полке и притулился к самому окну словно пытаясь стать как можно менее заметным для вновь прибывших. Что, кажется, вполне совпадало с их желаниями, – молодые люди, занятые исключительно собой, как будто и не хотели замечать мужчину. Шутки и громкий смех, пересаживания с места на место и весёлая толкотня – вся эта дорожная суета вмиг заполнила пространство купе и примыкающего к нему коридора. Не успела проверявшая билеты проводница выйти из купе, как один из ребят расчехлил гитару и громко ударил по струнам.

– Давай застольную, – мгновенно отреагировал кто-то.

Его слова были встречены дружным взрывом хохота.

– Рано ещё, – сказал, наконец, гитарист, отсмеявшись. – Споём лучше нашу дорожную.

«Мы идём с барбосом по дороге, – завибрировали в купе синкопы бодрой кантрухи. – Солнце све-етит нам с барбосом прямо в ноги / А если дождик моет ше-ерсть – то наш барбос рычит».

– Рры-ры-р-р! – дружно зарычала и заворчала поющая братия и опять весело загоготала.

– Нет, так тоже не годится! – звонкий девичий голос, полный наигранного негодования, заставил музыку стихнуть. – Сначала надо настроиться. Может, что-то романтичное?

– Любка, а чем дорожное путешествие не романтично? Тебе бы всё про любовь, да про любовь! Не зря у тебя имя такое! – шутливо поддел девушку кто-то из парней.

– А может, и впрямь лучше поесть – чтобы верней настроиться? – негромко предложил кто-то, и вновь эти слова были встречены дружным смехом.

«А что, хорошая мысль!», «Где там у нас всё?», «Ну-ка подвиньтесь, разгребите место для поляны», – наперебой раздались весёлые голоса.

Из сумок появились бутерброды, пирожки, булочки, бутылки с водой и даже – пусть придирчивый читатель простит сию пикантную подробность – с пивом. Люба, единственная девушка в компании, принялась распределять нехитрые припасы среди своих приятелей. В следующие пятнадцать минут в купе главенствовала относительная тишина, если не считать хруста разворачиваемой фольги и бумаги, в которую были завёрнуты захваченные из дома или купленные на вокзале яства, шипения откупориваемых бутылок и характерных звуков, сопровождающих сосредоточенное поглощение пищи. «Что может быть приятнее для юных созданий, чем подкрепиться в дороге», – так мог подумать пожилой мужчина, с лёгкой улыбкой наблюдавший за происходящим. О присутствии в купе ещё одного пассажира ребята, похоже, и впрямь забыли, что, видимо, вполне того устраивало.

Но когда первый голод был утолён, во взорах ребят, обращенных в сторону окна, за которым мелькали то берёзки, то молодой сосняк, то частые посадки ельника, стала появляться не сулившая покоя мечтательность. Неудивительно, что вскоре гитарист вновь потянулся к своему инструменту.

– Ну что, грянем фестивальную, – предложил кто-то.

– У нас опять репетиция? Сколько раз уж прогоняли. Так и заиграть песенку недолго, – недовольно проворчал другой голос.

– Заиграем, значит, грош ей цена! – возмутилась Люба. – И на фестивале её никто не оценит. Хорошую песню никогда не заиграть, – назидательно резюмировала она.

– Что верно, то верно! – дружно зааплодировали ребята, чем слегка смутили Любу.

Маршевые аккорды с резкой атакой сразу настраивали на серьёзный лад; сильный глубокий голос солистки Любы едва ли мог оставить кого-то равнодушным, а ребята зажигающе-задорно подхватывали на рефренах. Сидевший возле окна пожилой мужчина начал прислушиваться. В песне пелось о любви, мире, дружбе между народами, и, между прочим, были такие слова: «Нет атомным бомбам, оружию – нет / Ракетам пошлём мы прощальный привет».

Мужчина, до сего момента с интересом слушавший поющих, нахмурился и недовольно отвернулся. Это не укрылось от внимательного взора Любы. И когда стих последний гитарный флажолет коды, она с некоторым вызовом обратилась к попутчику:

– Извините, но вам, кажется, что-то не понравилось. Нам бы хотелось услышать ваше мнение. Мы везём песню на студенческий фестиваль в Брест, и пока едем в поезде, есть ещё время что-нибудь подправить, если надо…

В то же время в её голосе слышалась такая неподдельная озабоченность, что мужчина, собравшийся было отделаться дежурными фразами, вдруг сказал:

– Да всё хорошо у вас, ребята, даже для человека с таким несовременным музыкальным вкусом, как мой, но вот слова…

– А что слова? Неправильные, что ли? – возмутился кто-то из ребят. – Сколько мы с ними возились, литредактору из издательства давали на просмотр… С плохим текстом нас бы к фестивалю и близко не подпустили.

«Важно, чтобы прозвучало хорошо», «Текст – окей», «Главное, подача, а не слова», – дружно зашумели его приятели. – «Музыка – основа, а текст – какой получился. Мы ж не поэты-лауреаты», – последняя реплика была встречена очередным дружным взрывом хохота, несколько разрядившим начинавшее нарастать напряжение.

– Да нет, ребята, не о том речь, – примирительно начал мужчина. – И слова, в целом, неплохие, и певица у вас, скажу я, просто прекрасная…

«О-о, Люба у нас – главное сокровище», «Лицо нашей группы!», – согласно закивали ребята. «Франтвумэн намбр уан», ввернул кто-то с полузабытыми интонациями школьного английского. Люба слегка покраснела и отвернулась в сторону, хотя похвалы ей были явно приятны.

– Здесь и я целиком за, – кивнул мужчина, улыбнувшись, и продолжал. – Но если вернуться к вашему тексту, то, на мой взгляд, есть в нём слова, с которыми не только я, но и другие слушатели могут не согласиться.

– Какие же именно? – поспешила с вопросом Люба.

– Те, где утверждается, что для достижения всеобщего мира и вечной дружбы между людьми надо всё оружие уничтожить.

– А разве это не так? – удивились ребята.

– Так-то оно так, да только в совершенно утопической теории. А практика и весь исторический опыт свидетельствуют о том, что чем лучше у тебя вооружение, тем крепче ты спишь.

– Ну-у… – почти в унисон разочарованно загудели ребята в ответ на его слова. – Это как же понимать?

– Знаете, когда я был в вашем возрасте, мы тоже пели антивоенные песни, копируя Боба Дилана, Джона Леннона и прочих западных музыкантов, – издалека начал мужчина. – Да и сами сочиняли кое-что на эту тему Хорошо петь про мир во всём мире, когда ты точно знаешь, что никакая бомба или ракета на твою голову не упадёт. А потом однажды начинаешь задумываться: а почему, собственно, не упадёт? Как, по-вашему?

– Ну, это ясно как день, – отозвался кто-то из ребят. – Потому что ответ тут же прилетит. Вот только без ядерных бомб жить было бы куда спокойнее.

– Неужели они и впрямь покоя не дают? – усмехнулся мужчина. – Вспомним уроки истории – в школе, вам, наверное, её преподавали. Так ведь?

Откровенная скука, отразившаяся на лицах ребят, лучше всяких слов показала, как эта история преподавалась и усваивалась. Но никто перебивать мужчину не стал.

– Давайте посмотрим, какой была Россия на переломе девятнадцатого и двадцатого веков, – продолжал он. – «Паровой каток», называли её зарубежные стратеги – именно она обладала самыми крупными вооружёнными силами в мире. Но в эпоху обычных вооружений даже наличие такой армии не спасло тогда Россию от тяжелейшего поражения от Японии. Катастрофа Цусимы, сдача Порт-Артура – всё это привело к серьёзным общественным потрясениям и полному опустошению государственной казны. При этом, конечно, надо помнить, что в экономическом и военном плане Россия была несравненно сильнее Японии. Но война велась Россией на очень удалённом театре, в регионе, который только начал осваиваться ею. Туда невозможно было организовать быструю переброску войск и обеспечить их надлежащее снабжение. А что произошло потом? Для восстановления армии и особенно флота, модернизации военной промышленности требовались огромные средства – их дали заграничные банкиры: английские, французские, немецкие. А когда начался конфликт англичан и французов с немцами, Россию попросту втянули в него. И хотя это была не её война, пришлось выбирать сторону по принципу «кто больше проплатил». А все разговоры про овладение Константинополем – Вторым Римом в древнерусской православной традиции – это чистой воды пропаганда. Он и так бы стал нашим, и очень скоро, без всякой мировой войны, потому и тратилось тогда столько сил и средств для создания мощного флота и военно-морских баз на Средиземном море. В итоге Германия, естественный союзник России в Европе, стала нашим врагом. Но проблема заключалась в том, что в техническом плане русская армия катастрофически отставала от германской. Поэтому немцы успешно справлялись с нами силами чуть не вспомогательных военных формирований, отправляя лучшие свои войска биться с англо-французами.

Как ни странно, эта мини-лекция была выслушана в купе с завидным вниманием.

– А зачем всё-таки Россия ввязалась в ту войну? – спросил кто-то из ребят.

– Мнением вассала не особенно интересуются, – ответил мужчина. – Помимо долгов, имелись союзнические обязательства по отношению к Франции, дипломатия и пропаганда работали на полную катушку, царь дружил с королём Англии Георгом, своим двоюродным братом, да и в самой стране немало имелось людей, мечтавших нажиться на военных заказах. А ведь по объективному положению дел России требовался ещё хотя бы десяток лет, чтобы перевооружить армию и построить флот, способный тягаться с германским и английским.

И получи Россия это время, ещё неизвестно, кто стал бы её союзником.

– А гражданская война? – услышал мужчина чей-то робкий вопрос.

– А что гражданская война? И бывшие союзники, и бывшие враги сразу же поделили Россию на зоны влияния, держали на её территории свои войска, нещадно грабили страну Не будь иностранной интервенции, не было бы такой долгой и жестокой междоусобной брани, массовой эмиграции, колоссальных материальных потерь. А представим на минутку, что у России уже тогда была ядерная бомба – разве посмел бы к нам ктонибудь сунуться?

В купе воцарилось продолжительное молчание. Чувствовалось, что ребятам требуется время, чтобы переварить услышанное.

– А вы по профессии не историк? – недоверчиво спросил кто-то.

– Нет, я инженер, энергетический институт окончил, сейчас работаю консультантом на строительстве Белорусской атомной. Но живя в такой стране, как Россия, невозможно, я считаю, не интересоваться её историей. Слишком дорого обходится незнание.

– А вам не кажется, что какая-нибудь планетарная катастрофа вроде падения гигантского метеорита, всемирной эпидемии или, скажем, последствий глобального потепления более опасны для будущего Земли, чем любая война? – услышал мужчина вопрос.

– Страшнее войны нет ничего, – сказал он. – Нет большего шока для людей и большей траты ресурсов, чем война. Только благодаря ядерной бомбе уже семь десятилетий с лишком удаётся избегать нового глобального конфликта, который стал бы гораздо более разрушительным, чем все предыдущие. И пока так продолжается, у землян, я уверен, хватит сил справиться с теми напастями, о которых вы сказали, – если они и впрямь объявятся.

– Что же мы попутчику перекусить не предложили? – вдруг встрепенулась Люба. – Не по-нашему это.

«Как же мы так лопухнулись?», «Слишком зависли на своих делах», «Любка, еду распределяют девушки! Это твой прокол», «Вот бутерброды и пирожки с грибами, угощайтесь, пожалуйста», «А тут ещё и пиво!» – наперебой загалдели ребята, явно смущённые своей оплошностью. С большим трудом мужчине удалось убедить ребят в том, что вместить в себя ещё что-либо съестное он просто не в состоянии, поскольку ехал от самой Москвы, успел перекусить и выпил пару стаканов чая.