Читать книгу "Матрос на мачте"

Я сижу на ветке бука и пишу эту страничку. В брючину залез муравей и пробирается вдоль бедра, и от этого мне щекотно. Наверху шумит в солнце листва. Где-то там, внизу, плещет море. Сейчас я спрыгну вниз и пойду на пляж. И сейчас ты читаешь этот листок. И все это – одновременно. Я помню тебя – и уже не помню – тогда, когда ты читаешь. К этому времени придет ангел и перекроет нашу память крылом, звонким и глухим, как пощечина. Одна моя знакомая навсегда потеряла память из-за пощечины, которую ей влепил муж, думая, что у нее был еще кто-то. В дальнейшем выяснилось, что это не соответствовало действительности. Я также знаю историю девушки, которая зачала от удара веером. И про мужчину, который от удара по лицу стал человеком-невидимкой. В дальнейшем его присутствие где-то рядом по-прежнему можно было определить, но только по запаху. Потому что после того, как с ним произошла эта метаморфоза, он стал заживо…

Осколки и уколы

Как все мы хорошо помним, два осколка поранили Кая – один вошел в глаз, второй в сердце. Сам факт нарушения телесных границ и проникновения в них, пусть даже частично, иного предмета, обладающего острым окончанием, как бы это сказать – не знаменателен же? – нет, – загадочен и обладает неким фундаментальным свойством. Свойство это мне не хотелось бы означать словом, потому что в этом случае оно сузится до понимания каждым конкретным слушателем именно этого конкретного слова. А речь идет не о слове, а об уколе. Том, который мы переживаем, не успев его оформить ни в какое понятие. Его переживает кожа, а не мозг. Покров, а не интеллект. Поэтому, чтоб не сводить то, о чем идет речь, – укол – просто к слову, я прибегну к простодушному методу перечислений, как это делали затейливые византийцы в своих акафистах, перечисляя про Господа, что он Всеблагой, Дивный, Всесильный, Промыслитель, Вседержитель, Плавающих Кормчий, Превечный и так далее, и тому подобное, а про Деву Марию тоже, что она Всеблагая, Чудес Христовых начало, Неневестная, имущая державу непобедимую или даже Благосеннолиственная – целых три корня, на которых растет неухватываемое миром, как Григорий Сковорода, древо смысла.

Итак, просто перечислим уколы, каковы они были. Два кусочка зеркала – в глаз и сердце Кая, ладно, это мы уже говорили. Какими уколами еще располагает зеркало троллей?

Сидя на щебне здесь, напротив колонн санатория, освещенных солнцем, я вспоминаю историю о принцессе и вязальной игле. Отцу предсказали, что от укола она уснет навеки. Ей, значит, предсказали, потом ее, как водится, от укола прялки или чего там, неважно, берегли не уберегли, укололась, заснула. (Тут, конечно, стоит поразмышлять, чей именно это укол – троллийский или наш, «сновидческий».)

Перечислю элементарные уколы-проникновения, знакомые почти каждому с детства.

Это, конечно же, шприц с чрезвычайно медленно уходящей из стеклянного цилиндрика вам под кожу прозрачной жидкостью. Заноза, которая в виде темной черточки торчит у вас на подушечке пальца или в ладони, и для того, чтобы ее удалить, вас пронзают еще раз, нащупывая прокаленной на огне и продезинфицированной одеколоном иголкой какой-то особый зазор подкожной щепки, после чего она, зацепленная за него острым концом, наконец-то извлекается наружу, а ранку прижигают сильно пахнущим рыжим йодом.

На улице это укус пчелы, причем укус этот возникает чаще всего не как продолжение пчелы, которую ты не видишь, а из ничего, примерно так, как в первой главе Книги Бытия творится мир, которому не было никаких причин твориться, и поэтому до сих пор этот акт переживается как внезапный, захватывающий и ошеломляющий. Я помню, как кричал на лестнице, ведущей от этого же санатория, напротив которого я расположился со своими записями, ведущей вверх, к домам, и сильно заросшей вьющимися розами поверх игры их же собственных теней на светлых ступеньках, как тут кричал мой школьный друг, худой, длинноносый, с выступающими вперед двумя верхними резцами Юрка Сильченко по прозвищу Крысюк. Он взвизгивал от ужаса и непонимания, пляша на площадке между двумя маршами, словно пытаясь схватить в воздухе смысл того, что оставалось ему неведомым, – откуда пришла эта жалящая душу и спину между лопатками боль. Я тогда первый понял, что случилось, и стал сдирать с него рубашку, и тут же подскочили два курортника – он в белом костюме, с потным лицом и запахом одеколона «Шипр» и жена его в махровой белой шляпе, толстой, как спящий тюлень, увенчанной белой – уже серой от возраста – кисточкой.

Они решили, что я избиваю маленького дохляка, которого я, кстати говоря, очень любил, и набросились на меня. Но я, хоть и опешил, тупо продолжал сдирать с ошалевшего от ужаса Крысюка рубашку, и это было делом непростым, потому что, во-первых, он сам не давался, по-прежнему завывая и отплясывая свой священный танец, а во-вторых, меня пыталась оттащить от него та потная парочка, причем особенно усердствовал муж в шипре. Но вот рубашка была сорвана, и на жалком, торчащем из узкой спины загорелом позвонке сверкнуло золотом как миг истины или запонка в рукаве длинное тельце осы. Не помню, кто осмелился ее сорвать со спины моего друга – не я ли сам? – но хорошо вижу, как и после этого маленький заморыш продолжает, взвизгивая, исполнять свой нелепый занозистый танец на ступеньках под куполом сплетшихся белых роз, и казалось, что теперь его уже никто не остановит.

Дальше я буду лаконичнее. Прокол опухоли на пальце. Кнопка, положенная шпаной на стул особенно нелюбимой учительницы. Укусы муравья, змеи, комара, пчелы, слепня, москита, елисеевских вертолетов – особого вида гигантских комаров, которые выводились одно время в сырых таинственных подвалах самого знаменитого продуктового магазина Москвы. Спица в рукаве, которой, по рассказу дворовых друзей, недавно на улице убили какую-то женщину: тот, кто убивал, положил руку ей напротив сердца, а второй, тот, что стоял за ним, ударил по выступающему из локтя концу и – насмерть, острый конец прошел насквозь. Куски утеплителя, стекловаты, которую по глупости мы брали в руки.

Бабочка, приколотая булавкой к покрашенной бледно-голубой деревянной стене, долго провисевшая у нас в бараке.

Дама в ателье, схваченная краем любопытствующего детского глаза, различившего всю ее в зашпиленной иголками бесформенной крепдешиновой робе и портного, ерзающего перед ней на коленях, что-то, кажется, держащего во рту, не помню что именно.

Острые концы агавы. Колючки какого-то растения в заповеднике Аскания-Нова, которыми запросто можно было проткнуть ладонь насквозь, полированные и словно железные.

Крапива, малина, колючая проволока. Стрекоза, ухваченная за хвост и впившаяся в палец. Рыболовецкий крючок с жальцем.

Морской скорпион. Это когда ты, нырнув с лодки и выстрелив в лежащую на песчаном дне странную узкую рыбку, поднялся наверх к днищу – оно снизу виделось все в сиянии и окружении солнечных бликов – и показал добычу друзьям, а те шарахнулись от стрелы с насаженной на нее рыбой и заорали в голос: выброси на хер! ядовитая…

Песчинка в глазу, игла хирурга, когда тебе накладывали швы на рассеченную в драке губу.

Когда ты пригласил к себе не предупредив мать и отца, которые двадцать пять лет не встречались, и как они общались, не соприкасаясь, словно на каждом проросли вдруг слои прозрачного целлофана, а потом, когда они ушли, ты ударил по зеркальному трюмо кулаком и осколок распорол тебе запястье.

Гвоздь, внезапно проросший в ботинке, булавки в купленной на ходу, с уличного прилавка у Сокола, рубашке, розовый шип при попытке добыть розу без ножниц.

Ночной стог сена под Абрамцевом, где мы с тобой пытались спрятаться от ливня и хлеставших по полю молний, и я исколол руки, разрывая его сбоку, словно, роя ход в чрево левиафана через бок и выдирая кишки, наткнулся на чешую.

Все это были уколы магических зеркал троллей и фейри. Частично – людских.

Так, через все эти бесчисленные и утомительные проникновения, их код входил в меня словно татуировка или строчка швейной машинки. Естественно, проникая под кожу и оставляя там следы, они год за годом изменяли и деформировали при помощи своей – мою внутреннюю первоначальную звездно-обморочную и нежную, как у воды, структуру, вышедшую из рук эфирного и лунного ангела-по-небу-полуночи.

Татуировка. Пирсинг. Аборт, разумеется.

Взорвавшаяся на старте в костре самодельная ракета из медного карандаша, осколок которой попал тебе в палец и вышел – к великому твоему удивлению – лишь через три дня, когда в школьной уборной ты стукнул приятеля кулаком в плечо. На подушечке пальца до сих пор можно различить лунку. До сих пор ты заново переживаешь озноб при виде неожиданно высовывающегося из тебя инородного тела, о котором ты не подозревал. Оно было круглое и латунного цвета, величиной с крышку кнопки. Так внезапно рожают, раздвинув ноги, не ребенка, а хлопок в ладоши, не ведая о часе осеменения.

Осколки и уколы изнутри

Многие из уколов и проникновений окультурены и приведены к архетипам. Это – конечно же и прежде всего – знаменитая пестрая стрела Амура, пронзающая печень, – не сердце, как думают многие, нет. У древних она пронзала то, что было ближе к земле, к области пола, а у нас, хотя не пронзает больше ничего, но существует все же в виде рисунка с сердцем на заборах и асфальте. В жанре граффити не видел ни разу. Да и на заборах его что-то не видно – наверное, ушло уже давно, а я и прохлопал. Сейчас все колющее задвигается за задники гламурного театра или смыкается в аккуратное серебряное колечко пирсинга. Сам акт пронзания – открытого жала – вытеснен массовым сознанием из сферы обихода, камуфлирован, обезвожен.

К внутреннему пронзанию относятся также муки совести, ее укоры, а как же. Об этом чуть позже.

Существует также «культурное» пронзание, которое, несмотря на явную свою метафоричность, все же неоспоримо свидетельствует о том же процессе – проникновении острой вещи сквозь некий непререкаемый защитный покров тела и души, внедрении инородного предмета во внутреннюю область, для него запретную, а для тела и души – сопряженную (понятно, что разумея именно факт проникновения) со смертельным риском.

В Библии Еве было сказано, что змей, совративший ее и первого человека, будет жалить их в пяту, но голова его сокрушится от пяты же одного из ее потомков, читай, Иисуса из Назарета.

Тем не менее грехопадение, конечно же, особенно в народном воображении, связано не столько со вкусом неведомого плода – кто сказал, что яблока? – тающего во рту, сколько с проникновением мужского тела в женское (и это явно народная версия) и жала (зуба) змеи в пяту Евы и ее потомства (версия, неявная для народа, но притягательная для вымирающей интеллигенции). Итак, два вторжения, два укола – в пяту и в пах. Именно с них начинается, по Библии, история человеческой цивилизации и культуры. И не только начинается, но и закладывается профетическим кодом в дальнейшее, предускоряя ход истории и бег времени к тому ее рубежу, когда глава змея-горыныча, змея-зла будет раздроблена пятой Мессии.

Как и предполагалась, вся остальная история не только изобиловала уколами и проколами, но даже и наращивала их смертоносный шаг.

Некоторые из них прекрасны и тревожны, как звезда Мандельштама, опускающаяся в сердце медной булавкою. Некоторые загадочны и безумны, как, скажем, проникновение мужского члена в глубь женского девственного лона, сопровождаемое разрывом и болью. Но, так или иначе, большинство уколов свидетельствуют о смерти и эротике одновременно, как бы утверждая до поры до времени нераздельность их проявления в жизни. Я думаю, что не стоит ненавидеть Фрейда из-за того, что он вводит в тихий экстаз истеричек и доцентш. Все религии знали про смыслы проникновения и про жажду его и смысл задолго до отца психоанализа, и не их беда, что истерички и доцентши внимательно читали именно Фрейда, а не, скажем, историю Эвридики, укушенной в пяту змеей, а если и читали, то явно проглядев тот факт, что обстоятельство это – смертельно-эротическое– имело далеко идущие последствия. Я имею в виду спуск Орфея в ад, укрощение смерти музыкой его лиры и бесконечно восхитительный и простой путь наверх – к жизни в месте с той, за которой он не побоялся спуститься в толщу одной на всех смерти, не имея при себе ничего, кроме музыки в сердце и пустоты в горсти. Наверное, была еще у него щепотка соли в зрачке и цикада за ухом, но об этом не здесь.

Не забудем также, что царь Эдип, имя которого, после работ создателя психоанализа, срослось с оным намертво, узнав про то, как оно что есть и было на самом деле, в смысле – о том, что это именно он убил своего отца и возлег на священное царское ложе в паре с собственной матерью, выкалывает себе глаза медной булавкой, вынутой из одеяния только что повесившейся матери-жены. Дальше пир для домыслов и догадок, а поэтому прекратим про Эдипа.

Так или иначе, ты, наверное, уже успела отметить, что укол, прокол – внутренний или внешний – почти всегда сопряжен с некоторой внезапным образом наступающей как следствие магической слепотой. Вспомни слепого Крысюка, танцующего джигу в пещере из белых роз, а также потерявшую бессмертие и Бога Еву (конечно же, как результат внутренней слепоты), опять слепца Эдипа (напрямую выкалывающего глаза, но это самый явный случай, слепота после укола приходит подчас и более тонким путем, или Орфея, идущего во мраке ада, не различающего ничего, кроме музыки. Вспомни циклопа Полифема, ослепленного Одиссеем. Или про то, что влюбленных, после того как стрела любви пронзает их печень, зовут слепцами.

Итак, укол ведет к слепоте, к той или иной ее форме. А разнообразие форм слепоты как раз и обусловлено разновидностью зеркала, осколок которого тебя поранил – эльфийского, троллийского или человеческого. Тебе не кажется, что ты слеп после этого укола, тебе кажется, что с тобой все в порядке, но с тобой не все в порядке – ты ослеп. Несмотря на то что видишь видения – приятные или отчаянные.

Цивилизация на сегодняшний день преуспела в уколах. Генная инженерия вся основана на этом – вспомни завораживающие и хрестоматийные кадры с экрана телевизора, запечатлевшие проникновение тончайшей хирургической иглы с мужской клеткой в яйцеклетку женщины, причем техника разрыва-проникновения никуда не девается. Она остается точно такой же, как и при первых – уже отчасти слепых, а как же – родах.

Особое значение имеют истории о незаживающих ранах. Их много. Их очень много, хотя все они виты-перевиты поверхностными пластами других историй. Отметим лишь несколько сформировавшихся в Греции. Это история Фило-ктета – царя, высаженного друзьями на необитаемом острове, потому что вонь от его раны была нестерпима. Рана была получена от укола стрелы, пропитанной ядом, и не хотела закрываться. Так он и жил на этом острове и умер бы там, если бы истории незаживающих ран не были магичны и вследствие этого не предназначены для тупиковой смерти на забвенном клочке земли, затерянном в винно-красном море. Однако, поскольку они магичны и асимметричны и удлиняются как раскладное удилище, то до ахейцев, осаждавших уже не первый год Трою и изрядно вымотанных этой осадой, доходит прорицание оракула из Дельф, что им не взять города, если только они не вернутся на смердящий остров со смердящим Филоктетом и не привезут его с его волшебным луком к стенам Трои.

Это история незаживающей раны кентавра Хирона.

Это история поисков святого Грааля, гнойная конкретика которой сейчас, пока я рассматриваю со своей кучи щебня блеск солнечных санаторских колонн с бегом по их сахарной поверхности лиловой лавровишневой тени, ускользает из моей памяти.

Это незаживающие гнойники великого Иова, оставленного счастьем и Богом и стонущего в небо с пепелища.

И знаешь, до какой-то степени это история о ранах Христовых, которые не закрылись и после Его воскресения. Ведь не закрылись же они, если Он сказал Фоме: вложи перст свой в Мою рану.

Поэтому вот что я тебе скажу – на укол можно ответить лишь отверстием, и зачастую ответ не только предваряет причину, но и создает ее. А еще точнее, оба они создают друг дружку: укол и отверстие. Стрела и рана. Гвоздь и язва.

Самая малая еврейская буква йод, символизирующая творческое оплодотворяющее начало, а следовательно и проникающее, напоминает запятую. А две такие буквы, будучи сложены надлежащим образом в виде взаимоперевернутых запятых, вложенных одна в другую, образуют круг, тождественный японскому символу Инь и Ян, или китайскому Тай-чи – изображению Вселенной. Причем черная запятая, Инь, проколота белой точкой. А белая запятая опять-таки проколота – черной. Из этого явствует, что мир – проколот. И если на явном плане это видно почти всегда, и чаще всего в виде катастрофы, мелкой или крупной, то на тайном прослеживается скрытно и не как катастрофа, а в виде совсем других вещей и представлений, схожих по смыслу и красоте с вермеровской девушкой с жемчужной серьгой или простреленным черепом, белеющим посреди Голодной степи.

Владимир Сергеевич Соловьев последний раз влюбился при довольно-таки явных обстоятельствах, которые, впрочем, для него самого были с самого начала отчасти тайными в силу хотя бы того, что дама, которая заворожила и очаровала его на одном из московских домашних маскарадов, была в маске цыганки, и лица ее распознать он не мог. А чтобы наверняка привлечь внимание рассеянного философа, эта легкомысленная особа (именно в этот вечер, а во все остальные дни и вечера – чрезвычайно серьезная и положительная дама) ткнула его в руку булавкой, причем укол был болезненным настолько, что философ вскрикнул. Что последовало далее – история слепоты или прозрения, любви или смерти, или к какой именно разновидности зеркал принадлежал игловидный осколок, проткнувший костюм Владимира Сергеевича Соловьева, трудно сказать. Мы никогда не узнали бы об этой курьезной истории, если бы ее не записала сестра поэта, которой рассказал ее сгоряча князь Трубецкой, пораженный скоропостижной смертью друга, ушедшего от нас на сорок седьмом году жизни.

Музей, стиль феррари и озеро

В тот день случилось еще много чего.

Во-первых, мне позвонила мама и сообщила, что волнуется. Я сказала ей, что у меня все в порядке, что мы со Светой прекрасно проводим здесь время, едим мороженое и ложимся спать вовремя, чему она, конечно, не поверила и долго меня расспрашивала, где же я на самом деле остановилась. Я сказала, что у милиционера Луки, но она, кажется, опять не поверила, потому что Луке она тоже звонила и меня там ни разу не обнаружила. А что я еще ей могла сказать? Что я и сама толком не знаю, где я остановилась? Не рассказывать же ей страшные истории о тихой ночи на цементном заводе. Да она бы с ума сошла от страха, зачем пугать человека?

Потом позвонила Светка и сказала, что они поехали в Пицунду. Я спросила: на яхте? Она сказала, что нет, не на яхте, а на двух машинах. Я рада за Светку – пусть проветрится. Передавай Руслану привет, сказала она. Он – богатый жених.

Светка всегда говорит какие-то дурацкие фразы, от которых тошнит, но ненадолго. В этом ее счастье, что тошнота быстро проходит. Она легкий человек, она человек с шармом необязательности. При этом она не какая-нибудь там простушка. У нее очень хорошее образование и своя судьба. Что-то там у них в семье случилось с первым мужем матери, Светкиным отцом, настоящая жуть. Притом Светка – человек со стилем и блеском. Знаете, есть замечательные женщины и мужчины – добрые, отзывчивые, любящие, но без блеска. Вот она, замечательная женщина без блеска, оденется вроде хорошо, и с лицом у нее все в порядке, но идет она по улице, а вид у нее даже в гуччи-раббане какой-то туристический, а в руке – полиэтиленовый пакет, который тебе дают в ларьках, чтобы ты запихал туда по дороге домой продукты не самого лучшего качества. И вот, если у тебя нет этого самого блеска, то все будут видеть не тебя, а этот самый жалкий пакет. А если он, блеск, у тебя присутствует, то никто этот пакет и не заметит, а все будут смотреть на то, как ты танцуешь и играешь на волне на своих двух лодочках-яхточках-шпильках, или, к примеру, ты остановилась, задумалась на миг, а в платье у тебя все равно просвечивает эта яхта, идущая накренясь под полным парусом.

С Русланом мы, кажется, подружились, хотя он меня не очень волнует. Мне нравится, что он сильный и воспитанный. Но иногда у меня возникает подозрение, что никакой он не свободный человек, каким хочет казаться, а что он куплен и повязан с ног до головы, просто этого не видно. И когда у меня возникла такая мысль, мне стало его жалко. Потому что сам человек почти никогда не видит, как сильно он куплен и повязан, и продолжает всю жизнь из кожи вон лезть, доказывая себе и окружающим, как ему хорошо живется и как успешно сложилась его судьба. Он мне рассказал про стиль феррари, что в нем, в этом самом «Феррари», должна сидеть яркая брюнетка и что этот беспризорный (в смысле, пока еще без роду и племени герой, взятый к примеру) владелец «Феррари» и приверженец стиля не будет пить пива, а будет – мартини. Тогда я спросила его, а чем отличается в таком случае «стиль мартини» от «стиля феррари». Руслан задумался и сказал, что есть стили, которые, как я справедливо заметила, наезжают друг на друга, и все же ядра у них разные. Что ядро стиля мартини, например, более консервативно и традиционно, чем ядро стиля феррари. Потому что, ежели ты живешь в стиле мартини, ты можешь не врубаться в стиль феррари, но ежели ты выбрал для себя стиль феррари, то тебе необходимо знать кое-что про мартини и другие стили, чтобы с легким безразличием отозваться о той или иной детали, присущей остальным стилям, и что на его-то взгляд все это как раз полная лажа, но забавно. А я сказала, что согласна, что полная лажа, нельзя же жить в стиле, например, колгейт, а он сказал, что это потому, что не так престижно. «А дерево у дороги престижно? – спросила я. – Можно жить в стиле дерева у дороги?» Он сказал, что не знает, но что «роллс-ройс» должен быть только светло-коричневого цвета, а если он будет покрашен по-другому, то это полный отстой, а почему именно, он не может точно сформулировать, ибо это дело вкуса, и тут я заметила, что начинаю увядать. Он это тоже заметил и сказал, что дело не в мартини или «Феррари» и даже не «Роллс-ройсе», а вот сейчас мы пойдем в краеведческий музей. Вот так все просто. Мы возьмем и пойдем в краеведческий музей, чтобы продемонстрировать уважение к истории города, в котором мы находимся. Тут я ожила и снова его полюбила.

Мы пошли в музей, там была выставка бабочек и еще какие-то звери за стеклом. Там же первобытный человек разжигал костер, в котором была спрятана электрическая лампочка, а другой сидел рядом и обтесывал кремень. Живая картина мне очень понравилась, да и Руслану тоже. Он стоял рядом со мной, и я видела, что ему интересно. А самое интересное находилось там, за озером, которое было нарисовано на заднем плане. Вот там-то и начинались всякие чудеса, и еще в костре с электрической лампочкой. Наверное, если пойти за озеро, можно встретить разных людей, которые сильно отличаются от нас, примерно как эти вот двое с кремневыми зубилами и костром. Я бы и их тоже взяла с собой туда, потому что те люди, которые там живут, они просто живые и радостные, и у них нет никакой цели в жизни. Поэтому у них уже все есть и они никуда не бегут и никаких стилей не придерживаются. Они сидят у синего озера и смотрят в прозрачную воду, как там плавают рыбы. Они так часами могут сидеть, и ничего им от этого не делается. И еще, если одному из них плохо, то другой это сразу чувствует, берет его за руку и говорит: пойдем к рыбам. И они идут к рыбам и смотрят в озеро вместе. И у того, у которого болело, все проходит. Может быть, в этом озере даже водятся черепахи – неторопливые и воспитанные, как Лола, – не знаю, но вполне возможно.

Потом мы бродили еще по городу, и я звонила маме, чтобы она не волновалась. Руслан купил мне воздушных шариков, от которых пахло резиной, и я сказала: а знаешь, что я сейчас сделаю? Я достала из-за пояса свою рукавицу со светом внутри и показала ему. Он обалдел. Я сказала: сейчас я ее привяжу к шарикам и отпущу, и стала привязывать, а он говорит: я бы не стал этого делать. Я спросила, почему, а он сказал: подари лучше какому-нибудь пацану, у которого нет отца. Я спросила, при чем тут пацан, а он сказал, что все равно не надо ее запускать в небо, потому что это хоть и эффектно, но ни к чему – пусть она светит внизу, где ее можно потрогать. А что ей там, наверху, делать? Он стоял, огромный, небритый, прямо посреди театральной площади, он прямо-таки нависал надо мной всей своей мощью, и он снова спросил, ну что ей там делать наверху, и я подумала, что он прав.

Потом мы еще гуляли, а потом наступила ночь, и я сказала, что мне надо возвращаться на Поляну к Луке, но, прежде чем взять такси, мы какое-то время постояли на пустой улочке с фонарем, освещавшим крону акации, и было так тихо, что я слышала не только треск задней втулки велосипеда, проехавшего в том конце улицы, но и голос того, с кем разговаривал по мобильному велосипедист.

В общем, Руслан поехал меня провожать.