Читать книгу "Ярославский мятеж"

Глава 12
Пожар величиной с город

В самый разгар боев в Ярославле железнодорожный комиссар Миронов, направляя очередную сводку новостей в Москву, не мог скрыть своей тревоги: «Нам останется в наследство целый смрад». Как ни странно, но аналогичную точку зрения высказал человек, придерживавшийся диаметрально противоположных воззрений, известный певец Юрий Морфесси, который на свою беду решил в начале июля 1918 года дать серию концертов в Ярославле. Он видел ужас методично уничтожаемого города изнутри. В своих воспоминаниях он оставил такие строки. «Кромешные дни наступили… Ярославль подвергся артиллерийскому обстрелу, денно и нощно долбившему по городу. Церкви, самые высокие точки, выгодные для прицела, пострадали прежде всего. Одни были разнесены так – не осталось камня на камне, большинство же пылало и сгорело дотла. Горели казенные учреждения, дома, тюрьма, хозяйственные постройки. Весь Ярославль был в огне, и, я думаю, пожар Москвы – бледное отражение того, что мы наблюдали в этом приволжском городе русских святынь». На две недели богатый город погрузился во мрак. Людей, мечтавших о спасении, поджидала смерть от голода, от осколков снаряда, от пуль. Ни солдаты, ни командиры красных войск совсем не представляли, что происходило в городе. О беспримерном ужасе, охватившем рядовых красноармейцев, от осознания того, что они сотворили с древним городом, рассказывал один из очевидцев – Пантин, который 21 июля 1918 года вместе с тридцатью другими бойцами въехал на грузовике в «освобожденный» город. Машина двигалась от Московского вокзала в сторону исторического центра, через так называемый «американский» мост через реку Которосль в районе Спасо-Преображенского монастыря. У красноармейцев было отличное настроение, они пели «Интернационал». Внезапно исполнение гимна оборвалось, Пантин вспоминал: «При въезде в город трупный запах душит нас. В Которосли, по берегам ее и у стен монастыря всюду валяются человеческие тела. Вон на плотах женщина: рискнула ли она в тихую минуту полоскать пеленки или пошла за водой, да так и осталась на плоту, сраженная шальной пулей. На откосе берега человек в кожаной куртке: возвращался, видимо, с котелком воды, да так и застыл неподвижно на месте, прикованный пулями к берегу. На мостовой, раскинув руки, лежит белокурый юноша с открытыми голубыми глазами». Поначалу Пантин еще пытался сосчитать количество увиденных им трупов, но потом понял, что они буквально везде. Некоторые тела так и не были найдены, поскольку многие из тех погибших, кто не поймал пулю, не умер от голода и не был разорван осколками снарядов, просто сгорели заживо. В какой-то момент Ярославль превратился в огромный, титанический пожар, который огненным морем простирался между двумя реками.

Как вспоминал переживший этот кошмар очевидец, первый пожар в городе начался еще 7 июля. «Самый первый пожар начался на Цыганской улице, загорелся двухэтажный дом. В этот день водокачка была испорчена и подача воды была прекращена, и жителям пришлось брать воду из колодцев ближайших домов. К вечеру жители, видя, что положение не улучшается, стали рыть ямы, чтоб что-нибудь спасти из имущества, т. к. напуганные пожарами боялись, что загорится ночью, так и самим не выйти, не только имущество спасать. К ночи нависли над городом тучи, засверкала молния, как будто нарочно, чтоб еще более навести страху на жителей, полил дождь. Ночь кое-как хотя и беспокойно, но все-таки провели».

В одной из своих статей В.А. Мясников отмечал: «6 июля прошло в пожарном отношении благополучно, хотя со второй половины дня и до ночи интенсивный обстрел со стороны Всполья нарастал в направлении к Успенскому собору и Стрелке, а с Туговой горы к Спасскому монастырю и Демидовскому лицею. На рассвете 7 июля усилился обстрел Вознесенских казарм на Сенной площади. Содержащихся здесь военнопленных немцев полковнику Перхурову пришлось перевести в другие казармы. От снаряда загорелся склад военного ведомства». В то время ярославская пожарная команда еще работала слаженно и относительно оперативно, ей помогала вольно-пожарная дружина (надо отметить, что до революции эти две организации не очень ладили между собой). Планомерное тушение пожаров было прекращено, когда пожарные и их лошади стали повально гибнуть от пуль и осколков, которые также в крошево рвали рукава брандспойтов. Приблизительно в полдень 7 июля загорелся Спасский монастырь, затем Демидовский лицей, потом торговые ряды и другие строения в центре города. К Спасскому монастырю быстро прибыла городская пожарная команда, но из-за сильного пулеметного и артиллерийского обстрела работать не смогла и уехала обратно в депо. На смену ей прибыли дружинники из вольно-пожарного общества и, поставив ручную машину за храмом Богоявления, начали было тушить огонь, но усиливавшийся обстрел прервал и их работу. Тогда казалось, что пожары в городе будут хоть и пугающим, но все-таки единичным явлением. Однако через пару дней не осталось и следа от подобных иллюзий. В сводке от 9 июля 1918 года штаб Перхурова сообщал: «От зажигательных снарядов, выпускаемых большевиками, выгорели части Цыганской, Владимирской, Никитской, Угличской, Пошехонской, Петровской улиц, заселенных главным образом рабочими. Артиллерийскими снарядами повреждены несколько церквей».

В огне пожара в Спасо-Преображенском монастыре погибли многие бесценные документы и экспонаты, например коллекция научной экспедиции Б.А. Вилькицкого 1911–1916 годов, изучившей возможности освоения Северного морского пути и прокладывания его трассы (экспедиция впервые совершила за две навигации с одной зимовкой сквозное плавание из Владивостока в Архангельск). Чудом уцелевшими картами и лоциями экспедиции полярники пользовались и в 1930-е гг. В огне пожара были уничтожены материалы о лечении А.С. Пушкина после ранения на дуэли с Дантесом, хранившиеся в семье Журавских, потомков В.И. Даля, на руках которого скончался поэт. Впрочем, это были мелочи. Город и его жители еще не знали, что такое настоящий ад.

Пытаясь остановить обстрел города именно зажигательными снарядами, полковник Перхуров решил прибегнуть к крайней мере. Позже, во время судебного процесса, он вспоминал об этом эпизоде. «Ту канонаду, которая была в Ярославле в силу этого, не всегда можно было услышать и на фронте в германскую войну. Меня удивляло только то, что действие этих батарей было направлено не на живую силу, а на здания. Между прочим, была стрельба зажигательными снарядами, поднялись пожары, и теперь, когда я просматривал материалы по моему делу, я встретил фамилию Большакова, который мне напомнил слова, о которых я забыл сказать. Когда начались пожары, я не верил, как можно простым снарядом полевым произвести пожар. Я сам артиллерист и знаю, что полевым снарядом нельзя зажечь здание без соломенной крыши. Здесь же горели здания каменные и деревянные, во всяком случае с железными крышами. Потом я узнал, что стрельба производится зажигательными снарядами. Я сделал предложение, чтобы они прекратили стрельбу зажигательными снарядами, так как это приносит громадный вред населению, а на нас мало действует. Я писал тут же угрозу, что если это не будет прекращено, то за выстрелы зажигательными снарядами будет расплачиваться тот, кто сидит под арестом». Громов, на том же процессе являвшийся свидетелем обвинения, подтвердил эти сведения, только на свой собственный манер: «Он писал: не стреляйте, ибо за каждый ваш выстрел будет расстреляно 10 человек с баржи. Мы ответили, что за каждую голову будет снесено десять домов в щепки». Обстрел так и не прекратился, но, к чести Перхурова, он решил не прибегать к таким крайним мерам, как расстрел заложников из числа большевиков и советских служащих.

Тем не менее обстрел города не прекратился. Если судить по документам штабов Красной армии, предположения Перхурова о том, что обстрел Ярославля сознательно велся именно зажигательными снарядами, были верными. Почти каждый день в Москву летели просьбы прислать еще и еще зажигательных снарядов. Очевидцы вспоминали, что ультиматум Перхурова подействовал весьма ненадолго: «9 июля, на другой день после происшедшего пожара, стрельба немного попритихла и я пошел посмотреть, что осталось от того, что было вчера. В воздухе пахло гарью, кой-где дымились головешки, обыватели ходили около сгоревших домов и плакали по погибшему имуществу, что ими было нажито своими трудами и чего лишились в один миг. Но недолго пришлось им раздумываться над потерянным, пришлось убегать с пожарища, ввиду опять наступавших белых и поднявшейся стрельбы».

Некоторые из ярославцев решили, что им удастся избежать пожаров. Мол, мы не белые, по нам стрелять не будут. Подобной позиции некоторое время придерживались рабочие табачной и расположенных с ней рядом фабрик. Фабрика «Наследники Дунаева» находилась в 71-м квартале Ярославля, который образовывали Малая Петропавловская, Ильинская и Дворянская улицы, а также расположенный рядом Городской вал. В годы Первой мировой войны здесь было построено несколько десятков деревянных бараков, в которых были размещены запасные понтонные батальоны, равно как всякого рода инженерное имущество. Кроме того, неподалеку находились пороховые погреба, склады сухой древесины и фанеры. 8 июля огонь от начавшихся пожаров перекинулся на склады завода Жакова, сильный ветер стал гнать пламя непосредственно к баракам. Как отмечали очевидцы, в тот день вольная пожарная дружина не дала случиться трагедии. На следующий день стало ясно, что рабочим придется бороться с напастью самим. На заводе решили создать собственную пожарную дружину. Позже рабочий Андреев вспоминал: «Этой организацией мы добились известного рода спайки среди записавшихся в дружину, решив не допускать возможности присоединения к белогвардейскому восстанию». Однако, поскольку красные войска, обстреливавшие город, мало интересовала позиция рабочих, 12 июля пожар добрался до фабрики. Рабочий Судаков вспоминал: «Первым загорелся кооператив, затем разборное отделение. Запас воды из водонапорной башни целиком вышел. Была кем-то пущена провокация, что где-то рядом размещаются взрывчатые вещества и скоро произойдет страшный взрыв. Это среди рабочих произвело такую панику, что они побежали кто куда, побросав вещи. Взрыва не было, только горел бензин. В это время загорелся большой дом главной конторы. Пришлось кувырком выкатывать денежный ящик и закапывать его в землю. Горят кооператив, Павловский корпус и приготовительное отделение». Через день от фабрики остались только обгоревшие развалины, что вмиг изменило мировоззрение «аполитичных» рабочих. Они сформировали боевую дружину, состоявшую из двухсот человек, которая решила примкнуть к Северной Добровольческой армии.

Настоящий огненный кошмар начался в городе несколько дней спустя после того, как сгорели Дунаевская и Вахромеевская фабрики. Мы с трудом можем представить себе тот ужас, в котором оказались мирные жители Ярославля. Очевидец вспоминал с содроганиями: «Писк ребятишек, плач женщин, стрельба, пожары – все это вместе взятое создавало картину полного разрушения и разорения. С вечера, обыкновенно, стрельба усиливалась и ночью превращалась в общий гул со свистом пролетавших снарядов. Небо от огня становилось багровокровавым». В другом месте можно найти аналогичные описания: «Невольно припоминается кошмарная сцена. Наступала зловеще-страшная ночь. Начался усиленный бой, зарево окрашало атмосферу темно-кровавым светом. Мы сидели в подвале, ожидая с минуты на минуту разрушения нашего убежища и смерти. Вдруг раздался страшный взрыв снаряда, ударившего в кирпичную стену сарая, стоящего напротив дверей подвала, и красная кирпичная пыль, освещенная взрывом снаряда, ворвалась в открытые от напора воздуха двери подвала; все стекла здания полопались. „Пожар“, – у всех мелькнуло в голове. Смятение, общий гул, – ничего не поймешь. Кто замер, как бы оставаясь неподвижным, кто бросился к окнам, кто к стоящему ведру воды (утопающий за соломинку хватается), но, к счастью, все прошло благополучно. Да, столько ужаса пережили в малоразрушенной части города, а про разоренных и говорить нечего».

Поначалу пожары вызывали у горожан только лишь опасение за свое имущество: «Когда начался пожар в центре города, на двор Банка начали свозить из магазинов: одежду, обувь, разную мануфактуру, солдатское обмундирование. Все это складывалось на дворе, в каретнике, прачешной, а продовольствие на ледник, под охраной часовых. В начале все складировалось сносно, но впоследствии стали растаскивать кто что мог вынести, все на улицу». А другие очевидицы вспоминали: «К полудню стрельба возобновилась с новой силой, а стреляли зажигательными снарядами в тот район, где я проживал в Козьей Слободке. Вот один за другим влетают снаряды в двухэтажный деревянный дом, моментально вспыхивает в нем пожар. Мы как раз в это время сушили свои промокшие вещи, как услыхали, что пожар за два дома от нас, стали спасать свое имущество, оттаскивая дальше от огня, но огонь беспощадно преследовал. И чем дальше оттаскивались, все больше и больше оставляли свои вещи на пожирание огня. Через несколько минут огонь перекинулся на соседние дома и строения, и пламя моментально перекидывалось с одного дома на другой, и все кварталы Никитской, а затем Пошехонской Козьей Слободки были в огне, а огню гулять было вволю, потому что строения были деревянные и тесно построенные друг от дружки». Очень быстро обнаружилось, что пожары вкупе с голодом, жаждой и летящими осколками являли просто чудовищную смесь: «Кроме страха жителям приходилось терпеть и голод, а в большей степени жажду – не было воды. За водой бегали на далекие расстояния – на колодцы и на Волгу, рискуя жизнью, находясь под пулями. Многие погибли только за ведро воды».

Люди целыми днями проводили в подвалах, полагая, что там они будут защищены. Наверное, единственным, кто решался открыто гулять по улицам, был певец Юрий Морфесси, слывший фаталистом. Позже он вспоминал: «Население дни и ночи проводило в подвалах и погребах. Я этого не делал, не в силу какой-нибудь необычайной храбрости, а потому, что верил в судьбу». Однако все остальные не были столь убеждены в благосклонности судьбы. Жизнь в подвалах была ужасна. Еще недавно ярославцы радовались своему прекрасному городу, были зажиточными и в считаные часы оказались без крова над головой и средств к существованию. В воспоминаниях удалось найти такой отрывок: «На ночь после происшедшего пожара 8 июля пришлось разместиться кто в первом этаже, кто в подвале, но ночью поднялась такая стрельба, что многие перебрались тоже в подвал, где и просидели до самого конца мятежа. Запасы провизии, какие были, все вышли, и приходилось голодать, но впоследствии узнали, что в продлавках выдают по карточкам хлеб. Тогда мне пришлось вылезать из подвала и идти за хлебом на Большую Линию, где стояла очередь не в одну тысячу человек. В лавках хлеба не хватало, приходилось стоять по два дня, и притом подвергаясь обстрелу из пролетавших снарядов и пуль, готовых убить каждую самую минуту. Получишь паек четверть фунта на человека, принесешь, через день уже весь, опять приходилось идти стоять в очереди. И так продолжалось до самого последнего дня мятежа».

К слову, если уже мы упомянули фатализм певца Морфесси, то не будет лишним привести его рассказ о том, что в Ярославле можно было погибнуть где угодно. В разгар боев он со своим коллегой пошел «гулять» по находящимся под диким обстрелом улицам: «С час мы скитались по городу, вернее, по его развалинам. С отвратительным металлическим визгом проносились над нашими головами снаряды. В этих нестерпимо нарастающих звуках были и тоска, и угроза, и еще что-то, чего не выразишь словами… А вернувшись в „Бристоль“, мы увидели нечто чудовищное: в наше отсутствие тяжелый большевистский снаряд буквально разворотил в щепы зал, где мы только чудом не музицировали сегодня. Вместо рояля – груда обломков. Такую же груду костей и мяса представляли бы и мы, оставайся мы здесь и не вытяни меня на улицу какая-то неведомая сила».

Последние дни с трудом державшегося Ярославля были ужасны. Очевидец вспоминал: «С этого момента в передышки боя по улицам стали двигаться сотни погорельцев, торопливо старавшихся спрятаться куда-нибудь, иные в слезах, что потеряли все свое имущество, другие в неизвестности, что делается с их близкими, и почти большинство с отупелыми, испуганными лицами, не сознающими, что кругом творится и куда они бегут». Описывавший события тех дней простой ярославец Божевиков передает отчаяние людей, которые буквально не знали, что им делать: «К концу мятежа загорелись дома напротив церкви Никиты Мученика. Огонь сильно пылал и перебрасывался на другие дома, жители выбегали и вытаскивали с собой что могли. Но это было не то, что происходило в самые первые дни. Когда был самый большой пожар рабочих районов, тогда был не пожар, а АД кромешный. Тогда ничего никто не помнил, тащился туда, куда шли все, а это было не то. А уже те пострадавшие, которые пострадали раньше, смотрели и говорили, вот здесь горит так огонь, то так и полыхает, а вот когда мы горели, тот же огонь, а дым, что даже идти нельзя было… загорелся Корниловский Валяно-Шубный завод. В полдень, не помню которого числа, поднялась опять стрельба. Загорелось владение Корнилова, во всех складах полно было нагружено валяной обуви и шуб, и в доме было полно всяких домашних вещей, мебели. Когда загорались склады с товаром, приказчики Корнилова не отпирали складов, хотя люди хотели что-нибудь спасти, чем без всякой пользы погибать добру. Когда раз огонь обнял все склады, тогда только были открыты склады, но подойти к ним было очень трудно, потому что уже от загоревшейся шерсти и овчины пошел такой удушливый смрад, дым, что даже на дальнем расстоянии дышать трудно было».

В то же самое время находившийся на другой стороне реки Которосль комиссар Петровичев едва ли не меланхолично наблюдал за чудовищного размера пламенем. Он писал: «В Ярославль рано ли мы приехали, я не помню, но была уже ночь – облака в нескольких местах окутывали горизонт. Остановились мы у клуба 3-й Интернационал. Московское шоссе освещалось заревом пожаров, горевших Спасского монастыря, дома Сочина (угол Московского шоссе и Малой Пролетарской) и справа Лицей». И далее: «Расставшись с Чесноковым, посмотрел еще раз пожар и на город. На Туговой горе ухало орудие, посылавшее в город снаряды. Ночь была тихая, отсутствие паровозных свистков и суетливой толкотни на шоссе и у вокзала придавало еще больше тишины. Эхо от выстрелов орудий, ничем не заглушаемое, разносилось далеко по окрестности». Неудивительно, что при вступлении в уничтоженный до основания город ужас испытывали только рядовые красноармейцы. Их командиры лишь отмечали следы бушевавшего почти две недели безумного пламени: «Проезжая по Октябрьской улице, видим, пожаром освобождена громадная площадь от деревянных строений, а стояли каменные дома, без рам, стекол, даже крыш. Провода все порваны, столбы где выворочены, где стоят покривившись, во многих местах мостовая перекопана канавами. Рельсы трамвая изогнуты».

Глава 13
Жизнь среди руин

Несмотря на то что большая часть нашей книги посвящена боевым действиям в Ярославле и его пригородах (их подготовке, осуществлению и последствиям), нельзя забывать, что все-таки главными действующими лицами ярославской трагедии были вовсе не повстанцы и не сражавшиеся против них красные части, а десятки тысяч рядовых горожан, которые в одночасье стали заложниками. История повседневной жизни восставшего города еще ждет своего исследователя, тем более что первопроходцы уже заложили для этого фундамент. Например, братья Шевяковы описывали судьбу семьи архитектора Трубникова, столкнувшейся со всеми невзгодами, которые только можно было пережить в городе, ставшем зоной боевых действий. В статье «Переправа» рассказывается: «Служащие ярославского квартирного отдела – архитектор Трубников, инженеры Деханов, Михайлов, чиновники Поляков, Путиловский, Даниловский и их семьи, в числе которых было двенадцать женщин и детей, еще днем 8 июля покинули свои дома, загоревшиеся при обстреле советской артиллерией церкви Николы Мокрого. От снарядов и пуль все они укрылись сначала в военном манеже. Вскоре манеж был атакован красной пехотой. Вошедшие в манеж три красноармейца предложили собравшимся там погорельцам “уходить куда-нибудь…”. Семьи Дехановых и Михайловых попытались перебежать сто метров сада, чтобы укрыться в каменном здании местного военного лазарета. Во время перебежки была убита пулей жена Михайлова. Пятеро детей потеряли горячо любимую мать. Вернувшиеся в манеж люди ночь с 8 на 9 июля провели в трудной борьбе с огнем, распространявшимся в помещении». Днем 9 июля здание манежа, вновь оказавшегося в эпицентре ожесточенного боя, было атаковано. На этот раз в наступление перешли белые части. Боевой отряд восставших настоятельно предложил укрывавшимся семьям «выходить из манежа». Когда было оставлено хоть какое-то более-менее надежное укрытие, нескольким семьям пришлось ночевать прямо посреди пылающих городских кварталов. После этого было решено покинуть Ярославль. Позже П. Трубников писал: «10 июля решили выйти из города. По прибытии на Волгу оказалось, что нет возможности переправиться на другой берег, так как перевоз сильно обстреливался из орудий и пулеметов, поставленных в Коровниках и у железнодорожного моста через Волгу». Переночевав на берегу реки, почти все мужчины вернулись в горящие кварталы. Помощник коменданта Волги штабс-капитан Ольшановский на переправочные средства пропускал только женщин, детей и стариков. Мужчины от 17 до 43 лет, согласно приказу штаба Северной Добровольческой армии, должны были остаться, чтобы составить резерв для пополнения таявших с каждым днем повстанческих рядов. Братья Шевяковы отмечали: «Несмотря на все препятствия, супруги Дехановы сумели все же переправиться в Тверицы вместе с двумя детьми из осиротевшей семьи Михайловых. И таких было немало. На лодки и баржи их загоняло отчаяние, смешанное с робкой надеждой на спасение. Менее удачливые остались на городском берегу среди огня, под градом пуль и осколков. В их числе оказались семьи Трубникова, Путиловского, Полякова и трое детей Михайлова, оставшихся на руках прислуги».

По большому счету в июльские дни 1918 года история каждой оставшейся в городе семьи стала отдельной трагедией. В рамках этой книги мы только попытаемся наметить контуром то, как жилось мирному населению в неуклонно уничтожаемом Ярославле. Как уже отмечалось выше, в рассказе о судьбе семьи архитектора Трубникова, день 10 июля стал переломным в жизни многих горожан. Именно тогда стало предельно ясно, что смерть может войти в каждый дом, а потому общего военного командования для наведения порядка в Ярославле явно недостаточно. По этой причине было решено создать специальные квартальные комитеты, объединенные в общегородскую самооборону, которые как раз и должны были заниматься наведением порядка в городе и решением проблем простых горожан. Приказом помощника главнокомандующего по гражданской части Александра Кизнера руководителем ярославской городской самообороны был назначен генерал Петр Карпов. Судьбой этого в высшей мере интересного персонажа занимался В. Мясников, тем самым пролив свет на некоторые детали биографии генерала. Петр Петрович Карпов родился в 1866 году. Ступени службы: вольноопределяющийся Невского полка, Московское пехотное юнкерское училище, подпоручик в Волховском полку. Затем Тамбовская бригада, подполковник и старший адъютант штаба Московского военного округа. Командир 11-го Остроленского полка, в начале Первой мировой войны командует 183-м Пултуским полком. Не раз он выбирался председателем суда чести для обер-офицеров. Служил ревностно: из отпуска возвращался, как правило, дней на пять-шесть раньше срока. Но при этом всем среди сослуживцев слыл сибаритом. Например, во время войны в штабе у Брусилова прекрасно знали о генеральской слабости. Обычно первую рюмку «Смирновской» водки Карпов закусывал черной икрой на теплом калаче. Под вторую тоже требовал опять же теплый калач, но уже с красной икрой. Третья шла под огурчики, которые должны быть непременно мелкими. Икорка, «Смирновская» и хрустящие огурчики, согласитесь, – привычки для человека, находящегося на фронте не самые аскетичные. Если же говорить о Ярославле и Ярославской губернии, то здесь у генерала были свои собственные, так сказать, меркантильные интересы. Близ станции Шестихино он приобрел себе имение, а еще одно – в Романовско-Борисоглебском уезде (близ нынешнего города Тутаева), был женат второй раз на немке – Лилии Леопольдовне Редхлих – и вел жизнь на достаточно широкую ногу. «Скромный служака» – это было явно не про генерала Карпова. После Февральской революции, будучи отставленным из армии, он перебрался в Ярославль, где приобрел жилье в доме почетного гражданина Гороховникова на Дворянской улице, которая единственная в городе отличалась безукоризненным асфальтовым покрытием (во многом не столько благодаря городским властям, сколько усилиям руководства располагавшейся здесь табачной фабрики Дунаева). Вопреки сведениям, приводимым в некоторых изданиях, Петр Карпов никогда не состоял в тайных офицерских организациях, в «Союзе спасения» в частности. Он вообще мало интересовался политикой, предпочитая проводить свободное время в номерах Кокуевской гостиницы, где водил тесное знакомство с представителями новой, советской власти: Большаковым, Доброхотовым и другими. О готовящемся вооруженном выступлении даже не подозревал. «Мятеж» для него, как и для многих других, стал неожиданным «сюрпризом».

Когда генерала Карпова попросили помочь в организации гражданской жизни города и возглавить самооборону, поначалу он повел себя весьма специфически – появлялся на Мытном рынке в начищенных до блеска сапогах и требовал от крестьян, чтобы на прилавках были только свежие овощи и продукты. Ну, сибарит – он и в пылающем Ярославле сибарит. В итоге Перхурову пришлось указать генералу Карпову на более актуальные задачи. В частности после того, как красная артиллерия уничтожила городскую водокачку, население надо было снабжать водой. Нехотя генерал взялся выполнять эту непрестижную работу, назначив места снабжения водой во Власьевском сквере близ Театра Волкова, а также на выходящем к Волге Некрасовском бульваре и близ фонтана на Казанском бульваре. По этому поводу городская управа сообщала жителям следующее: «Мстя за изгнание из города, большевики в жестоком безумии разрушения города не пощадили и городского водопровода, в котором снарядами разбили котел. Для подачи воды в сеть водопровода Городским Самоуправлением приняты самые энергичные меры, которые в ближайшие дни должны привести к возобновлению водоснабжения».

Карпов затаил большую обиду на Перхурова, полагая его выскочкой-полковником, который посмел командовать «фронтовым» генералом. В качестве доказательства своих фронтовых и боевых заслуг Карпов любил рассказывать байку, как поднял в атаку целую дивизию, поведя за собой командиров полков. Находившийся на Юго-Западном фронте под командованием Карпова Карл Гоппер на время подобных повествований тактично покидал комнату. Еще более обидным, наверное, было то, что формально «нижестоящие» Перхуров и Кизенер выработали «Инструкцию по самообороне города Ярославля». Что же входило в ведение этой структуры, которая была организована исключительно на время ведения боев? В инструкции, в частности, сообщалось: «Самооборона имеет своею целью защиту города от вторжения вооруженных большевиков, грабежей, всякого рода насилий и противодействие поджогам. В самообороне должны принять участие все жители г. Ярославля, способные носить оружие, мужчины обязательно, кроме не могущих носить оружие по болезни, преклонному возрасту, малолетству и духовенства, женщины же добровольно». Те же, кто отказывался принимать участие в деятельности самообороны, должны были по распоряжению соответствующего квартального комитета направляться на принудительные общественные работы. В данном случае конкретная жизнь горожан регулировалась все-таки квартальными комитетами как низовыми структурами «самообороны», а не ее руководством. Начальник квартального комитета был должностью выборной, как правило, это был самый известный и уважаемый на «околотке» человек. Как видим, из задач, поставленных перед общегородской самообороной, это должна была быть наполовину военная, наполовину гражданская структура. По этой причине на квартальный комитет предполагалось выдавать по несколько винтовок. Однако использование оружия было жестко регламентировано. Принимая во внимание дефицит патронов к трехлинейным винтовкам, расход в квартале не должен был составлять более 30 патронов на вооруженного человека. Притом что патроны были на жестком учете – квартальные комитеты должны были давать ежедневные отчеты об их использовании. Промежуточное положение активистов квартальных комитетов подчеркивалось еще одним пунктом инструкции: «При несении службы должна быть полная дисциплина, т. е. никто не имеет права самовольно уйти с поста или без команды или же опоздать по личным причинам, чтобы каждый квартал не оставался никогда без наблюдения со всех сторон, но вместе с тем не подвергаясь опасности от неожиданного обстрела противником».

В тот же самый день, когда была выработана инструкция, заместитель главнокомандующего по гражданской части А. Кизнер издал приказ, адресованный всем квартальным комитетам Ярославля. В нем еще раз были четко означены задачи новой структуры: «1. Не выходя за пределы города, защищать каждому кварталу улицы свои дома от вторжений противника и мародеров и покушений к погромам, поджогам и установление связи с соседними кварталами. 2. Следить за тем, чтобы все записавшиеся в добровольческую армию и получившие оружие не проживали на своих квартирах, а состояли бы на боевых участках. Всех уклоняющихся от этого – задерживать и доставлять под охраной к Коменданту города. 3. Нести охрану складов и общественных учреждений и помещений, занятых военнопленными, находящихся в данном квартале. Эту охрану вести по соглашению с Комендантом города и по его указаниям и инструкциям». И уже в этом приказе руководителем ярославской самообороны был назван генерал Петр Карпов.

На практике квартальным комитетам пришлось заниматься не столько выявлением «грабителей», сколько тушением пожаров. Об этом свидетельствует сохранившийся рапорт одного из председателей квартальных комитетов. В нем сообщалось: «Во вверенном мне квартале № 20 не все обстояло благополучно за сутки». Далее перечислялись основные проблемы квартала: «Двумя снарядами с западной и северной стороны пробита насквозь деревянная стена кухни в квартире г. Каратыгина. Начался пожар, прекращенный домашними средствами. Кухня носит следы сильного опустошения. Все жильцы дома выехали, оставив все имущество в квартире на попечение дворника. В доме № 22 Успенского по Екатерининской ул., в нижнем этаже, в квартире, занимаемой чайной лавкой, снарядом с с. – зап. стороны пробита насквозь каменная стена. Вся чайная посуда торгового заведения оказалась разбитой. Снарядом, брошенным с аэроплана на площадку перед Казанским монастырем, разбиты все уцелевшие до сего времени стекла в окнах. Пролетевшим над головой А.Я. Тарасовой в сгоревшей квартире ее снарядом г. Тарасова оказалась сильно контуженной в голову». При этом отдельно подчеркивалось, что «расхода патронов не было».