Читать книгу "Между тишиной и шумом"

Игорь Савостин

Первая наша встреча произошла осенью 1988 года в Ленинграде.

Я приехал на фестиваль «параллельного» кино по приглашению Игоря Алейникова, основателя «параллельного» кино. Фестиваль проходил под эгидой Союза кинематографистов Ленинграда. На улице было сыро и серо. Я безумно нервничал как в ожидании показа, так и в ожидании обсуждения. Там многие говорили, но тёплого и дружеского общения единомышленников не получилось. Из Ленинграда я увёз в тот раз только одно знакомство – Игоря Савостина.

Тот «параллельный» кинофестиваль сильно смазан в моей памяти. Какая-то сумятица. Я показывал «Большой сон – большая жизнь». Много ожиданий. Бесконечные разговоры, но больше – пустые. Интервью с какими-то журналистами, задающими вопросы типа «почему вы отказались от официального кинематографа». Я-то не отказывался, я просто делал то, чего требовала моя душа. И вот появился Игорь Савостин, шагнул ко мне из гудящей толпы и заговорил так, словно успокаивал меня. Он сказал, что хочет организовать в Калининграде фестиваль альтернативного кино. Мне казалось, что Игорь волновался, его голос слегка дрожал. Совсем не помню, как он выглядел в тот день. Кажется, он был с короткой стрижкой, лысеющий, в пиджаке поверх свитера. Я с готовностью принял его приглашение.

С Игорем мы регулярно созванивались.

Весной 1989 года состоялся фестиваль альтернативного кино в Калининграде. Съехались «звёзды» подпольного кинематографа: Борис Юхананов, Евгений Чорба, Роман Смирнов, Сергей Добротворский…

Игорь встретил меня на вокзале и сразу повёз в видеоцентр, который был сердцем и мозгом фестиваля. Площадок для показов было много: клубы, кафе, кинотеатры. Каким образом Игорь смог организовать всё это, я не понимаю. Правда, публика не везде ждала нас. Так, например, в кафе, никто вообще не знал, что предстоят какие-то арт-хаусные показы, туда шли провести время в своё удовольствие, а тут вдруг появлялся некто и начинал рассказывать что-то о своём творчестве, после чего демонстрировал это творчество на экране телевизора. Ориентироваться приходилось на месте: что имеет смысл показывать, а что лучше не включать. Помню, как зрители в кафе «притухли» на показе моих фильмов. Они перестали есть и пить, пытаясь ухватить нить фильма. Я поставил для начала «Дом», потому что он хоть чем-то напоминал сюжетное кино, там были убийства, бдительный инспектор и, конечно, секс. Потом я показал «Большой сон». На этом закончил, пожалел собравшихся… Но начался мой марафон в первый вечер в видеоцентре.

Я бродил по коридору, слыша за спиной чьи-то негромкие голоса: «Это тот, который снял „Большой сон“. Говорят, у него есть какой-то странный фильм „Дом“…» У меня была тяжелейшая полоса в то время, чёрная полоса. Сплошная трясина, а не полоса. На фестиваль я привёз не только «Сон» и «Дом». Главным на тот день был фильм «Пересилие». Я в прямом смысле слова выблевал этот фильм, начав его со сцены умирания главного героя в грязной ванной. Эту роль я исполнил сам. И сцена такая действительно имела место. Весь фильм – своего рода реконструкция реальный событий. Впрочем, реконструировать особенно нечего было. Я перемежал сцены из моих прошлых неполучившихся фильмов с новыми, специально снятыми сценами. И я говорил о себе, даже не говорил, а кричал. Мне казалось, что жизнь моя кончена. Перед показом «Пересилия» я так и сказал, что это, мол, мой последний фильм.

Зал слушал меня в глубоком молчании. То было первое настоящее внимание ко мне. Собравшиеся в киноцентре зрители были элитой интеллигенции Калининграда. О такой публике, взыскательной и одновременно открытой для всего нового, можно только мечтать. Когда фильм начался, я вышел из зала. Не люблю смотреть самого себя. Медленно шагая туда-сюда по коридору, я подумал, что познал славу. Она ведь, эта слава, не обязательно должна быть мировой, с толпами ошалевших поклонников, букетами цветов и любовными письмами. Её качество не меняется от количества. Голова может закружиться в любой момент: на первой ступеньке лестницы или на последней. Я поставил ногу на первую ступеньку. Дальше можно было не подниматься.

Эту славу мне подарил Игорь Савостин. Он пригласил многих, но полюбил именно меня. Его любовь была по-настоящему нежной, трогательной. Как-то раз я спросил его, что он думает о моих фильмах, и он привёз мне большую статью (рукописную), и она показалась мне поэтической поэмой, а не критической статьёй. Я не понял ровным счётом ничего. Я бы даже сказал, что там не было ничего ни обо мне, ни о моих фильмах, но там было нечто иное. Там был уголок Игоря Савостина, выделенный из большого мира Игоря Савостина, и этот уголок жил целиком красками моих фильмов. Эта статья была про внутренний мир Игоря, но нет сомнений, что эта она не появилась бы, не будь меня. Он посмотрел мои фильмы и увидел там то, что позволило ему сотворить что-то своё, устроить настоящий фейерверк из слов и чувств. Игорь творил себя.

Я понял это гораздо позже. Понял, когда он делился своими впечатлениями о фильме Дерека Джармена, который был снят и на видео, и на кино. Эта несочетаемость, этот почти непрофессионализм привёл Игоря в восторг. Он говорил о фильме долго и безостановочно. Не погрешу против истины, сказав, что более увлечённой речи мне не доводилось слышать никогда. Но я не смог бы передать ничего из его слов. Он говорил, а я думал, что это настоящий бред, что он выдумывает свои впечатления, импровизирует, сочиняет на ходу своё произведение под названием «Впечатления». А потом вспомнил, как он говорил мне про меня: он видел то, чего не видел я в себе. Он видел, вероятно, гораздо шире, чем видел автор, прикованный к своим личным переживаниям и не способный оторваться от них…

В те годы мы жили видеокассетами. В восьмидесятые годы они дорого стоили. Очень дорого. В Москве, в центральном видеосалоне на Арбате, клиентам выдавали кассеты на прокат, предварительно заполнив анкету, где указывались не только паспортные данные, но и модель видеомагнитофона (владельца светских видеомагнитофонов кассеты не выдавались, дабы они не повредились). Я отправлял Игорю кассеты со всеми моими фильмами. Разумеется, нельзя называть словом «фильм» то, что я делал тогда, дорвавшись до видеокамеры. Но Игорю мои видео нравились почему-то больше, чем то, что я снимал на киноплёнку.

Ещё несколько слов о его добрых чувствах ко мне.

Я слепил фильм под названием «Потуги на любовь», где был эпизод с текстом письма о любви: «Когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко»… Пока звучало это письмо, в кадре была моя жена со своей подругой и своим младшим братом. Они бродили по полю, позади гуляли лошади, ветер трепал золотистые волосы моей жены. Признаюсь, письмо не адресовалось никому. То был просто выброс чувств. Но Игорь почему-то решил, что письмо предназначалось ему. Мне об этом рассказал кто-то из наших общих знакомых, вернувшихся из Калининграда: «Игорь убеждён, что письмо ты написал ему!»

Вот такая случается любовь. Вспоминаю об этом с приятной грустью и с сожалением, что не придал этому значения в то время. Я жил слишком внутри себя. Любовь и поклонение принимал как должное. Теперь уж нет Игоря. Невозможно пожать его руку, невозможно сдвинуть с ним рюмки, невозможно восхититься чем-то вместе, невозможно искренне поговорить о кино, наслаждаясь разговором, как наслаждаются вкусным вином. В то время рядом со мной было много людей, беззаветно преданных киноискусству. Боря Юхананов внушал мне, усевшись у меня за спиной: «Смотри всё подряд. Смотри без разбору. Напитывайся этим». А Женя Чорба повстречался мне снова, когда я учился во ВГИКе; Женя носился из одного просмотрового зала в другой. Он не учился там, он просто смотрел кино. Точно так стал бегать и я, потому что надо было наполниться кинофильмами, сделать кино своей душой.

С Игорем Савостиным мы оказались на одной волне. Мы искали новое, не отказываясь от прежнего. Но только в кино. Литературу мы не трогали вовсе. Почему-то. Хотя я уже тогда много уделял времени писательству. Разумеется, до профессионального уровня мне было далеко, как, собственно, и в кино, но с кинокамерой я управлялся легче, я ней сроднился. Возможно, это чувствовал Игорь. Он знал, что в кино я готов пойти на всё, там для меня не существовало ограничений. Мою литературу он видел только как составную часть моих фильмов. Он даже сказал мне однажды: «У тебя текст живёт своей жизнью, а изображение – своей, они у тебя в разных плоскостях». Он уловил суть.

Однажды, когда он был в Москве, я привлёк его к участию в фильме с дурацким названием «Програлизм-Фактор». Видео – поэтому неограниченное время. Не получилось что-то – можно без сожаления стереть. Я экспериментировал в те дни с актёрской импровизацией. По сути, это были актёрские этюды: каждому персонажу я ставил свою задачу, не объявляя общего замысла сцены. Вполне себе студенческие этюды, но с большой долей эротики, чего не допустило бы ни одно театральное училище. Вот к такому этюду я и привлёк Игоря. С эротикой там ничего не получилось, девушка смутилась и в первую же минуту выскользнула из постели. В общем – брак. Но Игорь остался на видео. На память. Слышен его голос, видна мимика. И ещё я попросил его прочитать мой текст про Христа: «Иисус был страшен…» Он пробежал по нему глазами, сделал несколько поправок и начал читать. Я нацепил на Игоря парик. Так что есть кадры, где Игорь Савостин лохмат, как американский хиппи…

К сожалению, так получилось, что в нашем общении всё внимание было акцентировано на мне (мой эгоцентризм тех лет), поэтому я ничего не знал про Игоря. Много позже, уже после его смерти я обнаружил, что он был замечательным актёром, режиссёром, филологом. Я же думал, что он – критик. Понимаете, какое это горе и сколько я потерял?! Общаясь с Игорем, я совершенно не знал его! Рядом со мной находился талантливейший человек, про которого я ничего не знал! Быть может, это стало одной из тех крупинок равнодушия, собравшихся в пирамиду, с вершины которой Игорь Савостин скатился однажды в пасть смерти.

В стране происходили всевозможные перемены, усердно давила горбачёвская перестройка. Народ верил, что перемены – к лучшему, но мне казалось, что жизнь понемногу увядала, Советский Союз катился в какой-то овраг. Я к тому времени бросил работу в Министерстве Внешней Торговли и устроился фотографом в Московском Академическом Хореографическом Училище. Эта работа давала мне массу свободного времени, и я мог посвятить себя моему кино. Разумеется, я фотографировал. Фотографий у меня скопилось много, но не все интересные.

Осенью 1989 года Игорь попросил меня переслать ему несколько моих фоторабот, чтобы опубликовать их в газете «Калининградский комсомолец». Этот номер (суббота, 14 октября, №41) до сих пор хранится у меня. Признаюсь, публикация фотографий в газете стала для меня большим событием. Целая полоса! Я словно шагнул в какое-то новое пространство. Игорь радовался. Он получал огромное удовольствие от того, что помогал кому-то.

Мы с женой дважды отдыхали в Калининграде. В первый наш приезд мы остановились в Зеленоградске. Игорь приехал навестить нас, принёс две бутылки портвейна. Сидели в тесном дощатом домике и разговаривали, за стенами выл ветер и шумел дождь. Игорь возил нас куда-то, что-то показывал. Возможно, тогда и зародилась у него идея с моими фотографиями, потому что он заставил меня познакомиться с кем-то из «Калининградского комсомольца» (не помню, с кем именно и где мы встречались: то ли в редакции, то ли на какой-то квартире). Игорь был неугомонный.

Во второй наш приезд в Калининград мы с женой остановились у Игоря дома. Он выделил нам комнату. Мне почему-то кажется, что в комнате не было ничего, кроме кровати и книг вдоль стен. Наверняка там стоял письменный стол, стулья, но они стёрлись из памяти. Остались только кровать (для сна) и стены книг. Книги, книги, книги. Много о русской культуре, о русском языке… В то лето он вывозил нас на дачу. Надо сказать, что дачный отдых выдался тяжёлым, с чрезмерными возлияниями. И это оставило тягостные чувства. Там гостил ещё кто-то из его близких друзей. И котёнок был, которого Игорь спас. Он рассказывал, что этот крохотный пушистый комочек проглотил с голодухи кусок рыбы с костью и что кость застряла в его желудке. Она торчала так, что её было видно под шерстью; затем началось нагноение, кончик кости прорвал кожу котёнка. Тогда Игорь просто выдернул эту кость, как иглу, из несчастного животного. «И он выздоровел», – улыбался Савостин, показывая нам котёнка.

В то лето он пригласил нас в свой видеоцентр. Я пишу, что это «его» видеоцентр, потому что он, конечно, был его душой, хотя наверняка не только его силы были вовлечены в создание этого центра. Игорь бы не в духе, что-то давило на него. Он предложил нам посмотреть какой-нибудь фильм. Мы сели в отдельной комнате. Он включил фильм, а сам и ушёл в другой кабинет. Какое-то время мы смотрели, но фильм, видимо, не понравился, и мы отправились искать Игоря, открывая все двери поочерёдно. Нашли. Он грустно посмотрел на нас. На экране крутилось что-то типа Тинто Брасса. «А я вот порнуху смотрю», – грустно сказал он. Он не рисовался, не пытался спрятаться за фактом, он просто смотрел порно. Я хорошо понимаю его: когда меня начинает глодать усталость от навалившейся пустоты, усталость от надоевших замечательных фильмов (нельзя же смотреть их по сто раз), я включаю красивую (именно красивую) порнографию. Она предельно честна и не предназначена для размышлений. Она восхищает и возбуждает своей простотой. Она гипнотизирует линиями голых тел, её физиологичность пробуждает во мне мысли о безбрежном космосе, её разнообразное однообразие поражает.

Через несколько минут кто-то позвонил в дверь. Игорь открыл, поговорил с кем-то и вернулся. «Твои поклонницы, – соврал Савостин. – Спрашивали, когда можно посмотреть твои фильмы». Он хотел сделать мне приятное. Я сделал вид, что поверил. Меня тронула его наивная ложь.

В тот же год меня позвали в Ригу, в их видеоцентр, чтобы подписать договор о прокате моих фильмов. Узнав об этом, Савостин примчался туда. Как только я разобрался с официальными делами, Игорь повёл меня с женой в русский театр. Он не мог удовлетвориться лишь тем, что познакомил нас с некоторыми актёрами, он повёл нас гулять по Риге, а потом мы отправились на спектакль (что-то по Бергману). «Смотрите внимательно», – шепнул нам Игорь в какой-то момент. Мы навострили глаза и уши. Сцена накалялась, голоса актёров повышались, а потом внезапно свет погас и после некоторой паузы в темноте, разрываемой вспышками молнии, появились две обнажённые фигуры, обнимавшие друг друга. Когда вспышки прекратились и вновь нас объяла тьма, я почему-то подумал, что Игорь имеет к этой сцене какое-то отношение…

В последний раз я видел Игоря, когда он приезжал на семинар в Москву. Мне кажется, что он жил у нас в те дни, но появлялся только вечером. Много рассказывал про фильмы. Поглядывая на вино, он очень трогательно бормотал: «Мне нельзя, я обещал мамочке вести себя хорошо». Я думал, что это шутка, но он, наверное, и впрямь обещал маме вести себя хорошо.

Савостин был окружён множеством людей, но я остро чувствовал его одиночество. Каждый человек живёт сам по себе, даже если есть соратники, друзья, помощники. От одиночества никуда не деться, от него можно только прятаться. Кто-то прячется в работе, кто-то – в шумных компаниях, кто-то в – в алкоголизме. В творчестве люди заняты идеями, пытаются выразить их, превратить в реальное дело, но нередко идеи остаются в утробе души. Иногда – до конца жизни. Мне кажется, что Игорь свою главную идею так и не выносил, она так и осталась в нём зародышем. Он прилагал все свои силы, чтобы сделать мир интереснее, но обессилел, не родил свою главную идею. Возможно, он и сам не успел родиться до конца.

Благодаря этим воспоминаниям я окунулся ненадолго в прошлое и удивился, насколько насыщенной была наша жизнь. Игорь был неотъемлемой часть той интересной жизни.

Сентябрь 2015

PS

Времена меняются. Люди уходят. Всё уходит.

Мне казалось раньше, что, погружаясь в воспоминания, я рассказываю о себе. Я был уверен, что мною движет желание оставить хоть какой-нибудь след о моей жизни, но недавно я понял, что на самом-то деле я рассказываю о людях, которые оставили след в моей жизни. Рассказываю о людях, о которых, быть может, не вспомнит больше никто. Рассказываю, чтобы хотя бы несколько строк о них было вписано в гигантскую литературную память человечества.

Мне нравится вспоминать людей, окружавший меня быт, идеи и настроения, царившие в годы моей юности и годы моей зрелости. Вчерашняя атмосфера никогда не повторится, и это меня огорчает, если не сказать, что угнетает. Прекрасно понимаю, что нет никакой возможности передать свои чувства, испытанные когда-то, и это означает, что значительная часть жизни, вшитая богатым узором в эмоциональный слой каждого дня, умрёт вместе со мной. И мне грустно от этого.

Знаю, что память вовсе не является надёжным хранилищем информации и что она предательски изменчива. Память меняется даже быстрее, чем всё, что нас окружает. Память податлива настроению, податлива чужим речам, податлива всему вокруг. Память легко перекрашивается, и то, о чём вчера мы говорили в одних тонах, завтра будет вспоминаться совсем по-другому, хотя речь будет о том же. Если не вспомнить о чём-то сегодня, то однажды может настать момент, когда об этом вспомнить не получится вовсе, потому что память затворит двери и не пустит туда, где живёт наше прошлое. Память накажет нас за нашу беспечность к ушедшим временам. Всё, о чём не будет оставлено письменных свидетельств, исчезнет бесследно.

А я не хочу, чтобы время, в котором я жил, исчезло. Поэтому я пишу, когда у меня есть силы…