Текст книги "А еще я танцую"
![](/books_files/covers/thumbs_240/a-esche-ya-tancuyu-145705.jpg)
Автор книги: Анн-Лор Бонду
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
11 марта 2013
От кого: Аделина
Кому: Пьер-Мари
Пьер-Мари, я в смятении! Только что перерыла всю свою библиотеку – «Сумеречной мелодии» в ней нет! Ладно, надо успокоиться. Должно быть, я плохо искала. Но какая обида! После вашего письма мне так хотелось ее перечитать. Э-эх!..
12 марта 2013
От кого: Пьер-Мари
Кому: Аделина
Дорогая Аделина!
Вы не говорили мне, что ваш муж вел себя грубо; вы сказали только, что он был редкой сволочью. Итак, редкая сволочь вас поколачивала. Но вы высокая крупная женщина, неужели вы не могли дать ему сдачи? Обязательно надо было! Когда у кого-нибудь из моих детей возникали аналогичные проблемы в школе, я всегда давал ему один и тот же совет: не вступай с драчуном в разговоры, просто двинь ему в морду. Веру это бесило. Она считала, что нужно постараться понять того, кто распускает руки, и убедить его больше так не делать. Умом я с этим согласен, но в душе остается желание хорошенько врезать гаду, и оно пересиливает.
Для своих юных лет вы успели проделать весьма извилистый жизненный путь! Если я внимательно читал ваши письма, то, судя по самым значительным событиям – или тем, которыми вы сочли нужным со мной поделиться, – ваше существование до настоящего времени протекало следующим образом (поправьте меня, если я ошибусь).
Вы родились в 1979 году. С 1979-го по 1991-й росли вверх и (немного слишком) вширь; в 1992-м (вам тринадцать лет) вы открыли для себя, что ваш отец гомосексуалист и ведет двойную жизнь. Начиная с 1993 года вы стремительно толстели. В 1994-м ваш отец ушел из дома; в 1999-м (вам двадцать) вы вышли замуж за редкую сволочь, склонную махать кулаками; в 2001-м (вам двадцать два года) вы узнали о смерти отца и родили сына (Филимона), скончавшегося в возрасте 17 дней. С 2001-го по 2003-й вы пребывали в депрессии. В 2003-м (вам двадцать четыре) вы перебрались в Ле-Клуатр, к матери. С 2003-го по 2012-й вы приходите в себя. В 2012-м (вам тридцать три) умирает ваша мать. В 2013-м вы вступаете в переписку с писателем Пьером-Мари Сотто.
Вы на меня сердиты? Справедливо. С моей стороны чудовищно перечислять через запятую превратности вашей судьбы. Но вы сами виноваты, не давая мне почти никаких поводов порадоваться за вас. А теперь представьте на секунду, что удача, вместо того чтобы бежать от вас без оглядки, повернулась к вам лицом.
Итак, вы родились в 1979 году. С 1979-го по 1991-й счастливо росли в дружной и любящей семье; в 1992-м (вам тринадцать лет) вас приняли в юношескую сборную Франции по гимнастике; в 1993-м (вам четырнадцать) вы досрочно окончили среднюю школу, побив национальный рекорд; в 1999-м (в свой двадцатый день рождения!) вы познакомились с Франком – наследником цементной империи Лафаржей, влюбились в него без памяти, а в 2003-м (вам исполнилось двадцать четыре года) вышли за него замуж. Ваши родители благодаря вашей помощи переехали в имение под Ниццей площадью восемь гектаров; с 2003-го по 2008-й вы произвели на свет четырех детей (двух девочек и двух мальчиков – дважды королевский набор!), а в 2013-м писатель Пьер-Мари Сотто обратился к вам с просьбой написать вашу биографию, но вы ответили ему отказом.
Простите меня, Аделина, мне самому совестно, но с моей стороны это не более чем самооборона. Есть вещи, которых я не выношу; вещи, вынуждающие меня выписывать зигзаги, отшучиваться или, как говорят регбисты, выбивать в аут. Смерть ребенка – одна из таких вещей. Я говорил вам, что предпочитаю свадьбам похороны, и обещал рассказать почему. Теперь, когда мне известно, что вам пришлось пережить, я, пожалуй, откажусь от этого обещания.
Хоронить ребенка семнадцати дней от роду.
Я восхищаюсь вами – вы это вынесли. Честное слово, по сравнению с вами я чувствую себя лилипутом. Вы пишете о заочной учебе, полученном дипломе и работе. Откуда вы взяли на все это силы? Думаю, что на вашем месте я бы сломался и никогда не смог выбраться из бездны депрессии. Если только не попытался бы перенести всю эту невероятную боль в свои книги. Искусство сублимирует страдание, превращая горе в литературное сырье. Говорят, что для писателя нет ничего хуже счастливого детства. Но что насчет вас? Куда вы зарыли свое отчаяние? Как вам удалось его сплющить? С помощью химии, ясное дело, плюс психоанализ, но, как мне кажется, главным образом благодаря надежде, что однажды у вашего Филимона появится братишка или сестренка. Признаюсь вам, что эти ваши слова меня потрясли. И если когда-нибудь (в случае, если наша переписка продолжится) вы сообщите мне эту новость, думаю, что испытаю огромное счастье. Ну конечно, я трижды ездил в Италию в поисках Веры. Она покинула Парму за двадцать пять лет до этого, но я познакомился со многими людьми, которые хорошо помнили ее и по большей части отзывались о ней с теплом и нежностью, что меня не удивило. Я также познакомился кое с кем из ее родственников. Меня приглашали в дом, предлагали выпить. Сценарий всегда разворачивался одинаково: широкие улыбки, когда я представлялся мужем Веры, и горькое недоумение, стоило мне упомянуть о ее исчезновении. Как бы там ни было, никаких следов Веры в Италии я не обнаружил.
Во Франции я также провел все обычные в таких случаях розыски. Обращался даже – разумеется, тайно – к экстрасенсам. Один «увидел», что она в воде, другой – что она в Испании. Ее дети вели себя мужественно и солидарно. Только старшая дочь, Глория, которой к тому времени исполнилось 23 года, так и не простила мать. Но она вообще не умеет прощать. Я и сам порой впадаю в ярость. Я зол на нее за то, что она бросила нас, зная, какое горе нам причиняет. На протяжении нескольких месяцев я регулярно перерывал весь дом в надежде, что найду спрятанную записку. Еще и сегодня мне случается проснуться среди ночи, осененным внезапной идеей. Я вскакиваю с постели часа этак в три и бегу проверять задвинутую в угол гаража старую стиральную машину или снимаю с полки шкафа книгу, которую мы оба любили, – вдруг она сунула записку в нее? И я наконец узнаю почему… Поскольку кроме первого вопроса – где она? – остается второй, самый мучительный: почему?
Эротический роман? Да вы рехнулись! Я слишком хорошо воспитан, мадам! Помнится, на одном круглом столе я объяснял, что долго избегал описывать некоторые вещи, в частности постельные сцены, опасаясь, что их прочтет мой отец. Потом отец умер, и я стал бояться, что их прочтет моя мать. Когда умерла и мать, я переключился на детей: что они подумают о своем отце, если это прочитают! И тут участница беседы меня спросила: «А что подумают ваши читатели?» Она была права. Моя аргументация никуда не годится. Дело не в других, а во мне самом. Говорю же вам, я слишком хорошо воспитан!
Что касается книжек для детей, то это прекрасная идея, но я, пожалуй, ограничусь тем, что буду рассказывать им на ночь сказки, как говорится, один на один. Мне не терпится узнать, что же произошло с вашей матерью? Когда вы наконец приподнимете покров тайны?
Ваш любимый писательПьер-Мари Сотто
(Сегодня отправил вам по почте подписанный экземпляр «Сумеречной мелодии».)
12 марта 2013
От кого: Аделина
Кому: Пьер-Мари
Дорогой Пьер-Мари!
Вы неисправимы! И не смотрите на меня с виноватым видом нашкодившего мальчугана! Даже в разгар творческого кризиса вы продолжаете видеть мир, жизнь и людей через призму художественной прозы.
Это ваша карма, ваш крест, ваше бремя, но, умоляю вас, не мешайте все в одну кучу! Вы скажете, что я зря раскипятилась, но я не привыкла, чтобы меня разбирали по косточкам, как персонаж романа. Сначала вы выстраиваете хронологию моей жизни – ни дать ни взять сценарист, озабоченный достоверностью своего творения, – а затем предлагаете мне альтернативную жизнь. Обходной маршрут? План Б? Ну ладно. Какой вывод я должна сделать? Что моя жизнь слишком уныла, чтобы зритель или читатель в нее поверил? Что в качестве литературной героини я вас категорически не устраиваю? Выведи вы меня в книжке, издатель потребовал бы от вас внести изменения в рукопись? Так, что ли?
Да, Пьер-Мари, я на вас сердита и признаюсь в этом открыто, потому что учусь больше не душить в себе подобные чувства. Видели ли бы мое лицо сейчас, когда я вам пишу! Одного моего взгляда хватило бы, чтобы пригвоздить вас к стене! И этим дело не кончилось бы – вы же сами советовали мне не стесняться, давая обидчикам сдачи!
Неужели ваши многочисленные супруги не объяснили вам, что между вымышленными персонажами и живыми людьми существует огромная разница? Когда вы пишете, вы всевластны, не спорю. Но в реальной жизни у вас не больше могущества, чем у любого другого человека. Так что не надо подсовывать мне идеального мужа в виде наследника цементной империи Лафаржей, тем более что цемент – штука тяжелая, а я стремлюсь к легкости! Примите меня такой, какая я есть: толстой, возможно, излишне склонной к патетике, но ЖИВОЙ.
Ладно, кончаю метать в вашу голову громы и молнии и бегу на хор. Раз уж нельзя хорошенько вам наподдать, буду петь во всю глотку, думая о вас: глядишь, полегчает.
(Назавтра, успокоившись.)
Чуть не стерла все, что написала вчера, но, поразмыслив, оставила как есть.
Нельзя в одно и то же время стремиться быть ЖИВОЙ и отвергать жизнь, которая порой выходит из берегов. В глубине души я питаю тайную надежду очиститься от эмоций, которые всегда держала в себе, и стать стройной. Вы попали мне под горячую руку, Пьер-Мари, так что простите!
Если честно, я понятия не имею, как мне удалось «вернуться к жизни» после смерти моего сына. Я просто вернулась, и все. И начала как-то приспосабливаться. Психоанализ, бесспорно, сослужил мне добрую службу, кроме того, я нашла для себя духовную нишу. Я не исповедую ни одной из религий, но обнаружила внутри себя некое пространство для всего, что невидимо и священно. Оно меня умиротворяет. Я не хожу в церковь, зато немного медитирую, а еще – пою и танцую. Но это очень личная тема, и я пока воздержусь на нее распространяться.
Вчера я, в сущности, хотела сказать вам одно: я вовсе не героиня из романа Золя или Диккенса; я такая же, как миллионы других людей, живущих той жизнью, какой им выпало жить. Кстати, мне, что бы вы там ни думали, еще повезло! Я не оказалась на улице, у меня была крыша над головой и минимальный бытовой комфорт, я имела в своем распоряжении интеллектуальный инструментарий, меня окружали друзья, со мной осталось мое (крупное) здоровое тело. Про остальное умолчу.
А вы, Пьер-Мари? Что вы делаете, чтобы пережить отсутствие Веры? Чем заполняете эту пустоту, эту «дыру»? Какие хитрости вы для себя изобрели? Как вам удается побороть ту ярость, что будит вас среди ночи и гонит вновь и вновь обшаривать весь дом? Неужели вы впервые в своей бурной жизни испытали одиночество?
Вот вы говорите, что, потеряв ребенка, сломались бы. Но кто знает?
Кто знает, какие скрытые силы таятся в вас. Взгляните на свое генеалогическое древо: скольким из ваших бабушек, прадедушек, двоюродных теток и дядьев довелось потерять ребенка? И сколько из них устояли на ногах, вернулись к себе на фабрику или в поле и продолжили работать? Вот и я просто вернулась и продолжила обрабатывать свое поле.
Мой тон может показаться вам слишком сухим, понимаю, но с этими вещами нельзя ходить вокруг да около, лучше рубануть сразу. Я не случайно заговорила про генеалогию. Судя по моим первым изысканиям в архиве, за словами Одетты действительно что-то стоит. Если факты подтвердятся, я буду в состоянии доказать вам, что призраки существуют и преследуют нас поколение за поколением.
А пока с вашего разрешения крепко целую вас в обе ваши щеки (слишком) хорошо воспитанного мужчины.
Аделина
P. S. Я немного разочарована тем, что не убедила вас писать для детей, а еще больше – вашим отвращением к эротическому роману. Лично я обожаю эротические романы – при условии, что они хорошо написаны. Насколько я могу судить.
P. P. S. Огромное спасибо за подписанный экземпляр «Сумеречной мелодии»!
15 марта 2013
От кого: Пьер-Мари
Кому: Макс Валлардье
Дорогой Макс!
Как поживаешь? Что новенького с прошлого лета? Как твой радикулит? Как там Жози?
С ума сойти – вроде договаривались, что скоро опять увидимся, а оглянуться не успели, как уже восемь месяцев прошло. Вообще-то я собирался тебе позвонить, но, поскольку у меня будет к тебе просьба, решил, что лучше напишу в почту – ты сейчас поймешь почему. С этой просьбой я обращаюсь к тебе и ни к кому другому по двум причинам: во-первых, потому, что ты мой друг, а во-вторых, потому, что тебе выпало счастье жить в прекрасном городе Ле-Мане.
Хотя моя последняя книга вышла четыре года назад, читатели, представь себе, продолжают присылать мне письма. Какая верность и какое терпение! Иногда они также шлют мне рукописи, чтобы я их прочел, оценил и дал ряд советов. Как ты догадываешься, делать это у меня нет ни малейшего желания. Короче говоря, недели три назад я получил от одной читательницы толстенный пакет с рукописью.
Со всей вежливостью, на какую способен, я ответил ей, что ничего читать не стану, и предложил вернуть рукопись по почте. Но она проявила настойчивость, отказалась сообщать мне свой почтовый адрес, а главное – прислала фотографию, которая, по ее мнению, должна была убедить меня, что она – не просто обыкновенная читательница.
Я написал, что это фото ни о чем мне не говорит (хотя на самом деле, дорогой Макс, оно говорит мне об очень многом!) и что я не намерен вступать с ней в переписку – и объяснил почему. В ответ она прислала мне следующее письмо, на которое я ответил письмом, на которое она, в свою очередь, тоже ответила письмом, на которое я… – ну и так далее. Ты уже понял, мы включились в игру. Между нами установилось некое сообщничество – так бывает, когда ты знакомишься с человеком и уже через пару минут сознаешь, что это – твой человек.
Я делюсь с ней вещами, о которых не говорил никогда и ни с кем, за исключением пары-тройки самых близких людей, и она поступает точно так же. Мы обмениваемся письмами практически ежедневно. Раз это доставляет нам обоим удовольствие, почему бы и нет?
Кроме того – важная деталь – у нее прекрасное перо. Она категорически отрицает наличие у себя какого бы то ни было литературного дарования, но я знаю массу коллег по писательскому цеху, которые в подметки ей не годятся. Она пишет просто, не стараясь произвести впечатление, и это мне очень нравится – как нравятся красивые женщины, не сознающие своей красоты. Понимаешь, о чем я? Разумеется, иногда ее заносит, и тогда она заявляет, что «писатели добывают сырье для своих книг из тех самых дыр в душе, откуда бьют родники наших страданий», или еще что-нибудь такое же неуклюжее и корявое, но этот пример – скорее исключение. Зато она может написать: «У меня за окном – только дождевые струи, нещадно колотящие по моим первым проклюнувшимся нарциссам. Глупые, они решили, что пришла весна, и вот им наказание». По-моему, здорово. Одним словом, она кажется мне естественной и незамаранной. Скорее уж я, набычив голову, проламываюсь сквозь частокол тяжеловесных фраз, от которых за милю несет литературщиной. К счастью, я всегда перечитываю написанное и умею себя править.
Ну хорошо, скажешь ты мне, ты переписываешься с женщиной, которая поверяет тебе свои тайны и отличается непосредственностью, ну и что?
А то, дорогой Макс, что что-то тут не клеится.
И у меня возникают сомнения. А касаются эти сомнения ее личности.
Аделина Пармелан (так ее зовут) излагает мне свою жизнь, свои трагедии (а ей и правда пришлось хлебнуть горя) и свои надежды. Рассказывает о себе и своей семье. Место действия – области, которых я или совсем не знаю (парижский пригород), или знаю плохо (департамент Сарта, где я бывал только в Ле-Мане, у вас в гостях). Звучит все это вполне правдоподобно и вроде бы заслуживает доверия. И я ей верю.
Но вот в одном из писем я вдруг натыкаюсь на такую фразу: «…я принялась наводить красоту. Это для меня серьезное испытание, почему я считаю себя уродиной, хотя кое-кто из мужчин и даже женщин старательно уверяет меня в обратном». Это итальянизм. Только итальянцы допускают такую ошибку: употребляют слово «почему» вместо выражения «потому что». Вера, как ты помнишь, несмотря на легкий акцент, говорила по-французски безупречно, но иногда делала именно эту ошибку, особенно если была рассержена или взволнована. Например, если ей не хватало аргументов в споре, она могла воскликнуть: «Черт побери! Это так, почему это так!» Мы с детьми подсмеивались над ней, но она никогда себя не поправляла, как будто желала во что бы то ни стало сохранить у себя во рту этот осколочек Италии, этот след своей жизни до переезда во Францию. А теперь вообрази, как у меня заколотилось сердце, когда в письме своей корреспондентки я вдруг встретил такой знакомый, а главное – такой характерный для Веры оборот.
Ты скажешь, что это случайность, и наверняка будешь прав, но прошлой ночью я, как это со мной часто случается, вдруг проснулся, осененный ясной до пронзительности мыслью. Парме-лан… Я ведь уже говорил тебе, что Вера родилась в Парме?
Макс, поверь, я не схожу с ума. И я обращаюсь к тебе за помощью. Понимаешь, мне нужна уверенность. Прошу тебя, найди свободную минуту, сядь в машину и съезди в деревню под названием Ле-Клуатр – это в 27 километрах от Ле-Мана, я проверил по карте, и разыщи там тупик Марка Блока, дом номер один. Можешь сделать это для меня? Если хочешь, отнесись к моему поручению как к игре. Представь себе, что ты – частный сыщик на задании. Поезжай туда, а потом пришли мне отчет. Напиши, кто живет в этом доме, какая фамилия значится на двери или на почтовом ящике, какая машина припаркована во дворе и какие у нее номера. Расскажи, как выглядит обитательница дома (в том случае, если она существует и тебе удастся на нее посмотреть).
Если все окажется в порядке – я имею в виду, если увиденное тобой совпадет с тем, что говорит она сама, я отброшу свои подозрения и больше никогда не буду морочить тебе ими голову.
Со всегдашней дружбой и полным доверием. Целуй Жози.
Пьер-Мари
P. S. Когда наконец соберетесь в Дром? Ты же знаешь, я всегда вам рад.
16 марта 2013
От кого: Аделина
Кому: Пьер-Мари
Дорогой Пьер-Мари!
Вот и я получила от вас посылочку! Почтальон только что опустил ко мне в ящик бандероль с книгой, и я тут же на нее набросилась! Спасибо, спасибо, спасибо!
Но все же должна сказать, что посвящение ввергло меня в недоумение. Зачем вы написали его по-итальянски? Мне кажется, я уже говорила, что не владею ни одним иностранным языком. Пришлось воспользоваться гугл-переводчиком. Результат – довольно забавная, но совершенно бессмысленная абракадабра. Не сочтите за нахальство, но нельзя ли попросить вас пролить немного света на эту загадку? Не исключаю, что вы привели какую-то цитату, но тут я, как говорится, пас.
Тем не менее я страшно рада. В ближайшее время перечитаю роман и поделюсь с вами впечатлением (если оно вас интересует), с учетом наших с вами доверительных разговоров.
Простите за короткое письмо, но, представьте себе, сегодня мне, вопреки всяким ожиданиям, предстоит очередное испытание перед зеркалом. Помните, я как-то писала вам, что женщины изменчивы? Так вот, можете считать, что я выступаю в качестве живого тому подтверждения. Управляющий отделением банка снова возник на горизонте – очень ненавязчиво и мило. Как следствие, сегодня я обедаю с ним. Это не более чем обед, но как знать? На всякий случай я должна обеспечить свои «тылы». Какое белье вы, Пьер-Мари, выбрали бы на моем месте? Черный шелк? Или что-нибудь поскромнее? Пристойный целомудренный хлопок? Ох, ну я и дура!
Короче, обнимаю вас и спешу на свидание с кремом для эпиляции!
Ваша Аделина
17 марта 2013
От кого: Макс
Кому: Пьер-Мари
Дорогой Пьер-Мари!
Что за дурацкий мейл ты мне прислал? Не стану ходить вокруг да около: у меня впечатление, что ты малость рехнулся. Серьезно, старик. Когда мы виделись в последний раз, я и правда решил, что у тебя все идет на лад, и успокоился. В отличие от Жози. На обратном пути она сказала мне: «Выглядит он неплохо, но ты не обольщайся. Такой покой бывает в оке циклона. Если Пьер-Мари и дальше будет жить один в этом доме, наедине со своим горем, он свихнется». Признаюсь, что, читая твое письмо, я вспомнил ее слова.
Слушай, я понятия не имею, как отнестись к этой женщине, с которой ты переписываешься. В любом случае практической помощи я оказать тебе не могу: неделю назад мне прооперировали бедро, и я только что выписался из больницы. Если б ты только знал, до чего мне надоело болеть. Единственный лучик света в моем унылом существовании – это медсестра, которая каждое утро приходит делать мне укол. У нее такие сиськи! Можешь мне верить, с глазами у меня пока все в порядке. Но это слишком слабая компенсация. Так что настроение у меня хуже некуда.
В больнице мне клялись, что боли скоро исчезнут, но пока что прогноз не сбывается. Я в жизни не глотал столько таблеток! Самое отвратительное, что через месяц мне предстоит операция на другом бедре. Вот что бывает с бывшими спортивными тренерами! Одним словом, я при всем желании не смог бы поиграть по твоей просьбе в шпиона.
Жан-Мари, забудь ты про эти глупые совпадения! Забудь Веру.
Уезжай из этого дома, пока у тебя самого крышу не снесло. Тебе надо на воздух. Будь мои две ноги при мне, я бы так и сделал: собрал вещички, и – прости-прощай! Антильские острова, Калифорния! (Только, пожалуйста, не езди в Италию.)
Я знаю, как ты любил Веру. Но ведь столько времени прошло! И от нее – ни слуху ни духу. Признай, наконец, что ее больше нет в твоей жизни. Жози прочитала твое письмо. Она жутко тебя ругает и крепко целует. Жози есть Жози.
Я тоже тебя целую. Везунчик! Всю жизнь просидел на заднице, а здоровье – дай бог каждому. Не зря Черчилль говорил: «No sport!» К сожалению, по английскому у меня всегда была двойка.
Твой лежачий другМакс
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?