Текст книги "А еще я танцую"
![](/books_files/covers/thumbs_240/a-esche-ya-tancuyu-145705.jpg)
Автор книги: Анн-Лор Бонду
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
1 марта 2013
От кого: Аделина
Кому: Пьер-Мари
Дорогой Пьер-Мари!
По-моему, для старичка, клюющего носом в кино, вы еще ого-го! Очень рада, что заразила вас своей пылкостью, – это полезный микроб.
Я не врач (и не инструктор по вождению, и – ах какая жалость – не тренер по дзюдо), но, основываясь на ваших письмах, диагностирую скорое исцеление. Можете доверять моей интуиции. Если мне удастся хоть чуть-чуть поспособствовать тому, чтобы вы вернулись в седло (слушайте, что это нас так тянет на конские метафоры?), я буду польщена. Может, вы даже посвятите мне свою новую книгу? Что-нибудь вроде: «Толстухе из Сарты, свалившейся мне на голову с толстенным пакетом»? Ваши поклонники будут заинтригованы и преисполнятся зависти. Не откажите мне в этом маленьком удовольствии!
С каких пор ваши персонажи внушают вам скуку и отвращение? Как давно угас ваш творческий огонь? Может, вам нужна зажигалка? Я вот собираюсь бросить курить (одна из моих будущих новостей). Как только это случится, я соберу посылку, набью целый ящик коробками спичек, вложу туда старую «Зиппо», доставшуюся мне от отца, и отправлю вам.
Раз уж вы развлекли меня портретами своих бывших жен (какая галерея! но я к ней еще вернусь!), то теперь моя очередь поведать вам свою семейную сагу. Не далее как вчера вечером я отыскала в углу подвала старые фотографии и нос к носу столкнулась с призраком. Это был призрак моего отца. Кстати – да, я верю в призраков. Точнее говоря, верю в то, что у каждого из нас свои скелеты в шкафу. Возвращаясь к вашему сравнению с потайной комнатой Синей Бороды, признаюсь, что скелет отца действительно висел там в темноте, подвешенный на крюке…
Как и все девочки, я обожала отца. Вплоть до того апрельского вечера, когда он предал мою любовь, – мне было тогда тринадцать лет. В то время мы жили в парижском пригороде под названием Дёй-ла-Бар (в котором явственно слышатся корни таких слов, как «траур» и «преграда»; если вы считаете, что на мне лежит проклятие, окропите компьютер святой водой), и из школы домой я ездила на автобусе. Я сидела на переднем сиденье, уткнувшись носом в стекло, чтобы не принимать участия в общей болтовне, как вдруг, опустив глаза, увидела в машине, остановившейся рядом с автобусом на светофоре, знакомую фигуру.
В машине был отец, но это была не наша машина. Он занимал пассажирское сиденье небольшой синей «Рено-5». Рядом с ним, на водительском месте, сидел еще кто-то, но я не видела кто – заметила только кусок одетой в джинсы ноги, коленку. Образ этой коленки преследует меня еще и сегодня. Знаете, почему? Потому что мой отец оглаживал эту коленку. Он тискал ее и мял, как делают мужчины в состоянии крайнего возбуждения. Несмотря на то что в свои тринадцать лет я имела самое смутное представление о сексе, мне стало так плохо, что у меня пошла носом кровь.
Автобус тронулся с места, машина – тоже, унося моего отца вдаль. Кровь лила у меня из носа ручьем. Ребята в автобусе закричали и принялись наперебой протягивать мне пачки бумажных носовых платков. Я вышла на своей остановке никакая; ноги у меня подгибались.
Вечером я не могла заставить себя посмотреть отцу в глаза, сказала, что плохо себя чувствую, и не выходила из своей комнаты.
В следующие дни я пыталась изгнать из памяти ту коленку. Внушала себе, что мне показалось, – ровно до того дня, когда навестила отца на работе (он торговал садовыми принадлежностями) и узнала, чья это была коленка и кому принадлежала синяя малолитражка «рено».
Его любовницу звали Эстебаном. Молодой красивый испанец. Он ходил, крутя задницей, между горшками с геранью и петуньями. В его присутствии мой отец преображался. И слепой заметил бы, что он влюблен по уши. Что может тринадцатилетняя девочка против этой суровой правды?
Избавлю вас от описания моих душевных мук и испытанного мною чувства омерзения. О том, сколько лишних килограммов я набрала, заедая открывшуюся мне тайну, тоже умолчу.
Отцу понадобилось еще два года, прежде чем он решился уйти от матери. Только ушел он не к Эстебану, а к Пьеру. Или к Полю. Или к Жаку. Не помню точно. Больше мы с ним не виделись. Он умер от СПИДа когда мне исполнилось двадцать два года. Жизнь он вел настолько разгульную, что от него почти ничего не осталось. После его смерти мы с матерью и братом разбирали вещи у него в квартире, и я, сама не знаю почему, взяла себе на память зажигалку «Зиппо».
Как видите, я ловко вывернулась: вы просили меня рассказать, как я докатилась до сырой дыры, а я вместо этого изложила вам совсем другую историю. Но жизнь – это цепочка связанных между собой событий, вытекающих одно из другого, в точности как в лучших из ваших книг. В следующий раз расскажу. Простите, если нарушила заданный вами легкий тон, который так нравится мне в ваших письмах.
Поверьте, я всей душой стремлюсь к легкости (во всех смыслах!), но у меня не всегда получается.
Пытаюсь представить себе вас в огромном доме, посреди вечного бардака, с ходящими за вами хвостом шестерыми детьми и донимающими вас многочисленными женами. Как вам на фоне этих семейных разборок удавалось еще и писать?
Я ужасно хохотала, читая про вашу вторую жену. Действительно, со смеху помрешь – писатель вроде вас рядом с квохчущей курицей (или с энергетическим вампиром – что вам больше нравится). Вы правильно сделали, что от нее сбежали. Хотя мне нелегко найти оправдание мужчине, бросающему семью, и теперь вы знаете почему.
Норвежка вроде бы производит впечатление получше – жалко, что я ничего не знаю о Норвегии. Рискну предположить, что трое ваших детей – блондины, не склонные к выражению эмоций и обожающие бегать на лыжах.
Разумеется, больше всего меня интересует ваша четвертая жена. Я прямо-таки сгораю от любопытства, но не хочу показаться бестактной. Вы ведь, наверное, все еще живете с ней, а мы с вами недостаточно близко знакомы, чтобы я могла задавать нескромные вопросы. И все же…
Как выясняется, интернету верить нельзя. Четыре брака! Что еще они там насочиняли по вашему поводу? Я, например, читала, что вас выдвигали на Нобелевскую премию. Это правда или нет? (Может, ваша норвежка входит в жюри? Блат?)
Несмотря ни на что, хочу поблагодарить вас за комплименты, высказанные в начале предыдущего письма. Я польщена – вы нашли, что у меня, как говорится, «хорошее перо». Но я категорически возражаю против того, чтобы меня причисляли к творческим личностям. Ведь все, о чем я вам рассказываю, происходило на самом деле, а описывать реальные события не так уж трудно. Но вот к чему я совершенно не способна, так это к вымыслу: выдумать несуществующих персонажей, заставить их действовать в выдуманных обстоятельствах – тут я пас. Если я не слишком коряво строю фразы, то лишь потому, что очень много читаю. Кроме того, по роду деятельности мне приходилось бороться со злом при помощи слов. Ой, закругляюсь. Я сегодня иду в гости и должна «почистить перышки». Работы у меня, как понимаете, ого-го!
Если будете хорошо себя вести, расскажу, как все прошло.
Дружески (с вашего позволения),Аделина
2 марта 2013
От кого: Пьер-Мари
Кому: Аделина
Дорогая Аделина!
Начну с чисто технических деталей. Умолчания в ваших письмах (я имею в виду многоточия) выписывают поразительные зигзаги. Не могу сказать, чтобы это сильно меня смущало, но я не понимаю, что за ними кроется. К счастью, вы ими не злоупотребляете. Лично я их терпеть не могу. Хотите пари? Попробуйте отыскать в моих книгах хотя бы полтора десятка многоточий – уверен, у вас ничего не выйдет. Писатели, обильно уснащающие свои тексты многоточиями, напоминают мне истеричных типов, которые делают вид, что рвутся в драку: держите меня семеро, не то я сейчас всех тут порву! На самом деле они нисколько не расположены драться – так, только щеки надувают. Вот и с многоточиями в тексте то же самое. Эх, если бы я захотел, намекает любитель многоточий, вы бы рот разинули от красоты моих описаний, от живости моих диалогов и от блеска моего анализа. Мне ничего не стоит облечь все это в слова, но я себя сдерживаю. Пока! Меня так и подмывает шепнуть такому виртуозу пера на ушко: давай, старина, покажи, на что ты способен, сними намордник и дай своему таланту развернуться во всю мощь. Пусть он поразит нас как громом! Мир литературы замрет в ошеломлении, это я тебе гарантирую.
Ладно, что там за визит в гости? Хорошо провели время, несмотря на простуду? Кстати, она прошла? Не сомневаюсь, что да, – благодаря вашим целебным настоям. А вы не пробовали натирать грудь и спину экстрактом лаванды? Насчет лечебного эффекта не уверен, зато хорошо пахнет.
Ваша история меня растрогала. Отношения девочек со своими отцами… (Кажется, я поставил многоточие! Стыд мне и позор, но согласитесь, где еще можно поставить многоточие, если не после фразы: «Отношения девочек со своими отцами»? Да нигде! Надо дать всем писателям совет: никогда не используйте многоточие; единственное исключение из правила – это фраза: «Отношения девочек со своими отцами…»)
Первым делом я задумался: а чем, собственно говоря, этот человек предал вашу любовь? Тот факт, что он влюбился в Эстебана, нисколько не мешал ему любить свою дочь, то есть вас. Вы же сами признались: до тринадцати лет вы его обожали, и наверняка – он вас тоже. Разве он не имел права отдаться своей страсти? Неужели вы предпочли бы, чтобы он хранил верность нелюбимой, несчастной, угасшей женщине? Но затем вы написали: он ушел от нас, и больше мы с ним не виделись. Вот тут всякая аргументация теряет силу, и остается только боль. Плюс чипсы и печенье (которыми, если я правильно понял, вы начали обжираться задолго до этой драмы. Какой я все-таки негодяй! Вместо сочувствия – изучение хронологии событий. Простите). Ни в коем случае не выбрасывайте «Зиппо»! Не исключено, что настанет день, когда вы все простите своему недостойному отцу, и обладание этой «Зиппо» наполнит вас счастьем.
Вы верите в призраков? Я – нет. А должен бы, потому что один раз видел призрак. Сейчас поведаю, как это произошло. Тем более что вы рассказали мне о своем отце, а я видел призрак своего отца. Мой отец умер в 1987 году от инфаркта. Как говорится, легкая смерть. Раз – и все. Никаких больниц, никаких временных улучшений и последующих ухудшений, никаких белых халатов, никаких операций под общим наркозом, никаких пробуждений, когда вы сжимаете худую бледную руку: операция прошла успешно, папа, все будет хорошо. Ничего подобного. Мой отец тихо осел на тротуар, ткнувшись носом в витрину обувного магазина. Это было зимним днем 1987 года в Дьёлефи (департамент Дром). Он упал на колени. Очки слетели у него с носа. Мать – она была рядом – первым делом бросилась подбирать очки, чисто рефлекторно, за что потом корила себя всю оставшуюся жизнь: «Я нагнулась не к нему, а за очками! Господи, вот идиотка! Какая же я идиотка!» Ей сотню раз объяснили, что это была нормальная реакция. Что она наверняка мгновенно осознала, насколько все серьезно, и у нее в мозгу включился защитный механизм – так человек теряет сознание от сильной боли. Мозг говорил ей: ничего страшного, просто очки упали, – вот она и подняла очки. Мама, это нормальная реакция организма! Ну да, понятно, но все же какая идиотка! Отцу было 75 лет, мне – 35. Я тяжело переживал его смерть. Я любил его – не той слепой любовью, какую испытывал к матери, но все же сильно любил: он был хороший человек. Но заплакать так и не смог – ни когда мне сообщили о его кончине, ни когда съехались родственники, ни во время отпевания в церкви, ни на кладбище.
Прошли месяцы. Потом годы.
Однажды я оказался в Париже. Шел по улице Шерш-Миди. Накрапывал дождь, и на меня вдруг нахлынули воспоминания об отце. Особенно об одном зимнем дне, вернее вечере, когда он по снегу тащил меня на руках. Наверно, надо и об этом рассказать, иначе вы ничего не поймете.
Мне было лет семь или восемь, и я сильно обжег бедро – лопнула резиновая грелка, наполненная кипятком. Дело было зимой, валил густой снег. Отец взял меня на руки и отнес в свой грузовичок, чтобы отвезти к одной крестьянке-целительнице, которая жила в горах и вроде бы заговаривала ожоги. По пути он прихватил с собой приятеля, столяра, и вот мы тронулись в путь. Меня посадили посередке. Скрипели по ветровому стеклу дворники. Отец и приятель ругались сквозь зубы. Черт, мы никогда не доедем! Я громко плакал от боли – бедро и низ живота горели как в огне. Ферма была вся завалена снегом. Отец взял меня на руки. В доме было темно. Старуха велела нести меня на второй этаж. Я снял штаны, и она принялась бормоча читать молитвы. Одновременно она массировала пальцами мне кожу. Когда мы прощались, я больше не плакал. Мы проехали метров двести и остановились в деревушке, где еще работало кафе – за окнами виднелся свет. Подожди нас, сказал отец, мы выпьем по стаканчику и назад. И они ушли. Я послушно остался сидеть в грузовике. Но не прошло и минуты, как отец вернулся. Один. Идем, сказал он, и в третий раз взял меня на руки. В кафе сидело человек шесть или восемь мужчин, которые пили вино, но главное, на полке, почти под самым потолком, – там стоял телевизор. И по нему показывали «Дорогу К Звездам». Я не случайно пишу каждое из этих трех слов с заглавной буквы. Дома у нас телевизора не было, и в детстве «Дорога К Звездам» была для меня Тадж-Махалом, карнавалом в Рио и северным сиянием вместе взятыми. Так вот, значит, сижу я со своей обожженной ногой, смотрю «Дорогу К Звездам», попиваю апельсиновую газировку, рядом отец, а за окнами валит снег.
Я вспомнил тот вечер, шагая по улице Шерш-Миди. И из глаз у меня вдруг покатились слезы. Я просил у отца прощения, сам не знаю за что. За то, что раньше не оплакал его смерть? За то, что мало его любил? За то, что никогда не говорил ему, что люблю его? И тут вдруг отец появился и пошел рядом со мной. Он сказал мне: ничего страшного, все в порядке. И добавил, что я – хороший мальчик. Это невероятно, но он присутствовал рядом со мной физически: я видел, как блестят его очки, слышал его голос, ощущал его запах. Он спросил, как у меня дела. Нормально, ответил я. А у тебя? Ничего, ничего… Мне хотелось его обнять, но я побоялся, что прохожие примут меня за сумасшедшего – идет человек по улице и обнимает пустоту. Мы прошагали рядом до конца улицы Шерш-Миди, а она длинная. Постепенно его фигура истончалась, но до того, как она совсем растаяла в воздухе, я успел с ним попрощаться. Вернувшись к себе в отель, я почувствовал невероятный покой.
Ни в коем случае не выбрасывайте «Зиппо»!
Моя мать тоже уже умерла. Итог: я большой и крупный (я вам говорил, что во мне метр 92 сантиметра? c семнадцати лет) мальчик-сирота, который был женат четыре раза, имеет шестерых детей и по вечерам ходит в кино один. Где порой засыпает.
Вы задали мне еще кучу вопросов, на которые я пока не ответил. Пока.
Я охотно принимаю вашу дружбу, Аделина, и предлагаю вам свою.
Ваш великий (метр и 92 сантиметра!) писательПьер-Мари
2 марта 2013
От кого: Аделина
Кому: Пьер-Мари
Раз уж вы оказали мне такую честь, начну свое письмо с обращения «Дорогой Друг».
Дорогой Друг!
Вы ведете себя безответственно! Вы сами не понимаете, во что ввязываетесь! Сейчас я задам вам задачку, и попробуйте-ка с ней справиться. Итак: приведите мне десять причин считать, что жизнь прекрасна.
Хотя бы десять – на сегодня хватит. Ваша миссия будет заключаться в том, чтобы поднять мне настроение после вчерашней вечеринки, завершившейся позорным фиаско. Хотя нет, подождите, я несправедлива. Согласна на девять причин, потому что первую могу назвать сама: дружить с вами и наслаждаться вашими письмами.
Когда я обнаружила у себя в почтовом ящике ваше последнее послание, мой моральный дух резко подскочил вверх, но, поскольку вчера вечером, примерно в 22:00, он упал ниже уровня моря, этого оказалось недостаточно. Мне срочно нужен спасательный круг.
Взамен обещаю вам больше не употреблять многоточий – за исключением тех случаев, когда снова захочу рассказать вам о своем отце… Ваши воспоминания меня растрогали. Признаюсь, я даже пустила слезу. И простуда тут ни при чем – она практически прошла. Во всем виноваты (хотя разве это вина?) ваши слова: ожог, снег, руки отца, целительница, Дорога К Звездам. Я словно побывала там, где были вы. Чем не начало новой книги? Что скажете? А уж после того, что с вами приключилось на улице Шерш-Миди, можете больше не уверять меня, что не верите в призраков. Подозреваю, что вы в гораздо меньшей степени рационалист и картезианец, чем утверждаете. Я могла бы написать на эту тему тысячу слов, но что-то сегодня не чувствую в себе сил. Представьте себе, что я плыву посреди Атлантического океана на полусгнившем бревне, и вы поймете, в каком я нынче состоянии. Почти таком же плачевном, как состояние бревна.
Если не найдете девять реальных причин, выдумайте их. Соврите мне. Я вам поверю.
Закругляюсь. Вокруг появились голодные акулы.
Ваш терпящий бедствие другАделина Титаник
3 марта 2013
От кого: Пьер-Мари
Кому: Аделина
Дорогая жертва кораблекрушения!
Обещаю, что приду на помощь сегодня вечером, еще до полуночи. А пока держитесь покрепче за свое бревно. Акулам скажите, что вы из Шеффилда – они терпеть не могут английское мясо.
Не сдавайтесь!
Пьер-Мари (ушел за снегом)
3 марта 2013
От кого: Пьер-Мари
Кому: Аделина
Я сказал вам, что напишу, и вот пишу. Помимо моих многочисленных недостатков у меня есть одно и несомненное достоинство: на меня можно рассчитывать. Я надежен как ломовая лошадь. Как вы там, живы? Признаюсь, что думал о вас почти весь день, который провел в разъездах, и торопился вернуться домой, чтобы (попытаться) оказать вам обещанную помощь. Что же такого ужасного произошло с вами вчера вечером, около 22:00, во время вечеринки, ради которой вы так старательно прихорашивались? Кстати, меня всегда умиляло, с каким прилежанием женщины наводят красоту, вне зависимости от исходного состояния и конечного результата. Выглядит это донельзя трогательно, кто бы это ни был – маленькая девочка, взрослая женщина или бабуся. Как она причесывается, подкрашивается, наряжается – и взыскательным оком осматривает себя в зеркале. Вдвойне трогательна эта картина, если женщина некрасивая.
Так что там с вами случилось вчера вечером? Вас постигло любовное разочарование? Если это так, то позвольте сказать вам, что он – унылый придурок (или, возможно, унылая дура). Он (она?) вас не стоит. Или кто-то назвал вас толстухой? И все баррикады, сооружаемые годами, рухнули в единый миг, словно соломенный домик первого поросенка? А может, вы просто поддались приступу уныния, которое имеет обыкновение накатывать на нас без видимой причины? Я хорошо представляю себе, что это такое. Впервые я испытал его в детстве, когда у нас в деревне проходили престольные праздники (ох уж эти сельские соревнования, в которых невозможно победить!); затем подростком пережил во время вечеринок с танцами, неуклюжим столбом (я успел дорасти до метра 92!) возвышаясь над ровесниками; наконец, уже взрослым, снова ощутил на двух-трех свадьбах, куда имел дурость притащиться, получив приглашение. Когда-нибудь я объясню вам, почему похороны кажутся мне в сто раз предпочтительнее. Если забуду, напомните мне, хорошо?
Итак, я ломал себе голову над тем, что же могло вчера, около десяти вечера, до такой степени выбить вас из колеи, и, разумеется, все мои предположения не имели ничего общего с действительностью.
Кстати, вы замечали, что жизнь намного изобретательнее любых наших фантазий? Вот вы не желаете признавать за собой творческих способностей, утверждая, что пересказываете мне исключительно реальные факты, тогда как я, по вашему мнению, ими обладаю, поскольку умею выдумывать несуществующее. Но известно ли вам, что читателю глубоко наплевать, правду ему говорят или нет, для него главное – чтобы было интересно читать. Так вот, мне читать ваши письма интересно.
Девять причин, доказывающих, что жизнь прекрасна? Но разве одной недостаточно? Нет-нет, я не собираюсь прятаться в кусты. Мне ничего не стоит привести вам целый список таких причин, пронизанных поэзией и оптимизмом, – это моя работа. В него войдут природа, вкусная еда, литература, Моцарт, Шекспир, Сервантес и «Роллинг Стоунз». Но если я должен назвать одну-единственную причину, по которой вам следует попытаться выжить среди бешеных акул, то извольте: обещаю, что завалю вас шутками, хохмами и анекдотами с таким терапевтическим эффектом, что все на свете лексомилы и прозаки окажутся ненужными. Я заставлю вас хохотать так, что у вас живот от смеха заболит. Вы мне верите?
Мне пора. Соседи ждут на рюмку полынного ликера – это у нас такая традиция. Потом расскажу (или не расскажу; вообще у меня такое впечатление, что мы с вами задаем друг другу кучу вопросов, обещая позже дать на них ответы, и эта куча растет не до дням, а по часам; например, вы так и не сказали мне, что у вас за профессия, позволяющая побеждать зло при помощи слов. Может, вы адвокат? Или логопед? Или школьная учительница?). Желаю вам спокойной ночи. Как говорят англичане: sleep tight, don’t let the bedbugs bite[3]3
Сладких снов! (Дословно: спи крепко, и пусть тебя не беспокоят клопы; англ.)
[Закрыть]. Не давайтесь этим мерзким мелким насекомым! Давите их без всякой жалости!
Ваш писатель-высотникПьер-Мари
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?