Читать книгу "Кошмар на Полынной улице"

Пришлось встать с кровати и открыть дверь Вадику.

– Опять ревешь, – сухо констатировал он. – Ну давай заканчивай уже. Не очень сексуально вообще-то.

Я вытерла слезы кулаком:

– Вызови такси… А я сумку соберу.

– Такси подождет, – Вадик схватил меня за талию. – Первым делом, как говорится, самолеты.

Он прижался губами к моей шее, а потом впился в губы. Я почувствовала сладкий вкус виски и колы.

– Что ты делаешь? – я оттолкнула Вадика. – Не смешно. Помоги мне убраться из этого чертова места. Никогда тут больше не появлюсь…

– Конечно, не смешно! – внезапно разозлился Вадик. – Потому что я не смеюсь. – Он снова поцеловал меня, жадно и грубо. – Ты думала, для чего я сюда приехал? Прибежал к тебе по первому зову, как собачка, зачем? Такси вызвать? Я тебе в секретари нанимался?

Я шагнула назад. Вадик последовал за мной. В его пьяных глазах словно взрывались и гасли фейерверки.

– А для чего тогда?

– Привести тебя в чувство! Помочь тебе хочу, глупенькая. – Он обнял меня и принялся снимать ночную рубашку. – Знаешь, как в старину лечили бешенство матки? Занимались любовью, о как! И мы сейчас будем тебя лечить.

– Вадим, я не хочу, – твердо сказала я, натянув рубашку обратно.

Тот будто бы и не услышал: он продолжал покрывать мою шею и плечи липкими поцелуями, оставляя на коже запах виски с колой.

– Ты поэтому и нервная такая! Поэтому и дергаешься вечно по мелочам! У тебя просто это… давно не было. Ну вот, мы сейчас это исправим.

Вадик расстегнул брюки. Получилось далеко не сразу – руки дрожали и плохо слушались.

– Я не хочу сейчас, Вадим, – я старалась говорить спокойно и поймать блуждающий взгляд Вадика, чтобы установить зрительный контакт.

Резко обострились все чувства, которые я испытала за эту неделю. От предчувствия чего-то очень опасного и непредсказуемого обжигающий холод волной пробежался по позвоночнику. Во рту пересохло, зубы заныли.

Тело подавало первобытные сигналы: тут опасность. Беги!

Вадик посмотрел мне прямо в глаза, усмехнулся и толкнул в грудь. Не ожидав нападения, я не удержалась на ногах и упала, приложившись затылком о край кровати.

– Ну вот, может быть, теперь мои шутки станут тебе более доступными, – он улыбнулся.

На этот раз страх не парализовал мышцы, а наоборот, придал сил. Я вскочила на ноги и забралась на кровать. Вадик, снимая мешавшие брюки, заползал следом. Он повалил меня на спину и забрался сверху.

– Поверь мне, любимая, я это делаю для тебя, не для себя. Тебе станет лучше. Я обещаю. Один хороший трах, и никакой истерики целую неделю. Как доктор прописал, – он хохотнул.

Зрачки Вадима расширились: его глаза казались такими беспросветно-темными, будто впитывали ночные тени.

– Отпусти меня, мне больно, – я плакала.

– Скоро, – пообещал Вадик. – Совсем скоро отпущу. А пока – лечебная процедура. Расслабься и получай удовольствие, любимая.

Я зажмурилась и дважды пнула Вадима, постаравшись столкнуть его тушу с себя.

– Ах ты, тварь… – со злостью воскликнул он и ударил меня по лицу.

Удерживая мои руки, он стянул ночнушку через голову, дернулся и вдруг завопил на всю квартиру. Да что там квартиру – на всю улицу!

Это был совершенно незнакомый мне крик. Будь это в каком-то кино, я могла бы подумать, что Вадику отрезают ногу. Я набрала больше воздуха в легкие, чтобы рывком спихнуть его с себя, но этого не понадобилось. Вадик съезжал с кровати, скользя животом по простыне. Он отчаянно цеплялся за все, что попадало ему под руку: подушка, одеяло, мои колени, – но что-то будто бы тащило его вниз, затягивая в мрачный квадрат тени вокруг кровати. Квадрат расширялся, словно голодный рот, стремясь поглотить жертву целиком, не оставив ни косточки. Вадим кричал, невообразимо растягивая губы, кусал простыню, чтобы затормозить движение, царапал мне колени, ломал ногти о деревянные бока кровати. Но тот, кто тащил Вадима вниз, был сильнее.

Нечеловечески сильнее.

Крик резко оборвался. Тело Вадима упало на паркет. Черные глаза безжизненно смотрели в потолок. Я выглянула с кровати, чтобы увидеть, как Вадим медленно втягивается в подкроватный мрак и исчезает в нем. Пропала шея. Рот. Нос. И вот наконец исчезли глаза.

С минуту я сидела на кровати, поджав под себя поцарапанные в кровь ноги, а потом спустилась на пол, включила на телефоне фонарик и заглянула под кровать. Там было пусто. Я легла на теплый паркет и прислушалась. Мне показалось, что я слышу утробное рычание и звуки рвущейся плоти.

– Спасибо, – тихо сказала я…

…и выключила фонарик. Невежливо с моей стороны было так бесцеремонно мешать чьей-то трапезе.

Я взяла кошку на руки, забралась в постель и набрала номер Нины:

– Я вот что подумала. Даже если под этой кроватью живет монстр, мне нечего бояться. Ведь это мой монстр.

Дуська согласно замурчала.

Мария Соловьёва
Пани Горегляд

Стук маленьких копыт дробью отскакивал от по-утреннему сонных домов. Ему вторил важный скрип добротной голубой повозки, которую из стороны в сторону мотало по неровной брусчатке. Ослик равнодушно прядал ушами: ему было все равно, куда идти. А вот хозяйка – зажиточная селянка средних лет – казалась встревоженной. Она куталась в цветастую шаль и нервно оглядывалась, как человек, попавший в новое место не по доброй воле. В конце улицы Дальней повозка остановилась возле высокого мрачного дома, больше похожего на башню, устоявшую после войны или пожара. На острой закопченной крыше торчал покосившийся флюгер, который уже не указывал направление ветра, стены давно нуждались в новой штукатурке, но в окнах всех трех этажей виднелись белоснежные кружевные занавески. В отличие от соседских домов, у этого не было никакого забора, а на окнах – ни ставен, ни решеток, словно хозяева не боялись воров. Шипастые вьющиеся розы у входа росли как придется, цепляя колючками любого, кто шагал по лестнице. В то же время тяжелая резная дверь выглядела очень богато. Во всем городе не было жилища страннее, чем дом пани Горегляд.

Селянка привязала ослика и поднялась по влажным от росы щербатым ступеням. Она долго не решалась сделать последний шаг, а когда потянулась к шнуру звонка, дверь распахнулась, будто живая. На пороге стояла высокая ширококостная дама в глухом черном платье из тяжелого шелка, совсем не по моде.

– Зачем пришла? – дама глянула сверху вниз, а ее бледное лицо при этом осталось неподвижным, будто она старалась не шевелить головой с чудно́й прической, похожей на башню из седых волос.

– Беда у меня, пани Горегляд, – прошептала селянка.

– Цену знаешь?

– Вот, – дрожащая рука с яркими браслетами-оберегами протянула даме плотно набитый мешочек.

Пани Горегляд без слов отступила в темный зев дома.

Казалось, солнечный свет опасался переступать порог ее жилища, отчего вход в прихожую больше всего походил на мрачные врата, ведущие куда-то по ту сторону бытия. Селянка запнулась и остановилась, вцепившись в дверной косяк, будто он единственный удерживал ее от падения в бездну.

– Шагай смелее, тут ровно, – пани Горегляд, поскрипывая половицами, шла прочь, не заботясь о том, следует ли за ней гостья.

Дверь медленно закрывалась, словно ждала, пока селянка наконец уберет пальцы с косяка, но та все стояла, не в силах сделать и шага.

– Коли передумала, уходи! Мне тут зеваки ни к чему! – раздалось вдруг откуда-то сверху.

Селянка вздрогнула, подалась было назад, но потом все же поборола страх, перекрестилась и шагнула во тьму. Глаза ее привыкли удивительно быстро. Делая мелкие неуверенные шаги, она прошла через прихожую к винтовой лестнице, на ступенях которой виднелись крошечные, еле трепещущие огоньки свечей. Они не давали много света, только обозначали ступени и наполняли прихожую запахом топленого воска. Держась рукой за стену, селянка осторожно поднималась по лестнице, непроизвольно считая ступени. Их было тринадцать, причем каждая последующая – выше и у́же предыдущей. Чтобы шагнуть с двенадцатой на тринадцатую, пришлось даже задрать юбки.

Пани Горегляд молча наблюдала за этими действиями, сидя в кресле с высокой спинкой, стоящем прямо напротив лестницы. Рядом расположились коротконогий круглый столик с толстой белой свечой и еще одно кресло.

– Садись, – приказала пани Горегляд, когда селянка, тяжело дыша, остановилась в нерешительности.

Они сидели в тишине, которую иногда нарушало далекое и очень неуместное голубиное гуканье. Сидели долго. Черное платье пани Горегляд делало ее почти невидимой в темноте, еле озаряемой свечой. Выделялись только башня седых волос, бледное лицо, темно-красные, будто кровящие губы и черные глаза-колодцы, в которых не мелькало ни малейшего отблеска. Казалось, голова парит во мраке сама по себе.

– Беда у меня, пани Горегляд, – повторила селянка, когда просто сидеть и молчать стало невмоготу и уже недоставало смелости смотреть никуда, кроме огонька свечи, отчего перед глазами вскоре появились цветные пятна.

– Имя.

– Мое?

– Нет, твоего осла! Твое, конечно.

– Катержина.

– Чего ты хочешь, Катержина? – жестко и требовательно спросила пани Горегляд.

– Отведите беду мою, во имя Пресвятой Богородицы, силушки нет больше!

– Богородицу бы уговорила, если ее именем просишь…

– Простите… – растерялась Катержина, – я не знаю, как правильно говорить… я женщина темная, грамоте не обучена.

– Кто надоумил ко мне прийти?

– Одноглазая Агата из Нижнего Красноводья. Это деревня по соседству с нашей, – с готовностью затараторила Катержина. – Уж так вас нахваливала, так нахваливала, вот я и…

– Помню ее, – перебила пани Горегляд. – Ладно. Говори огню горе свое. Только молча.

– Как это?

Пани Горегляд глубоко вздохнула, и пламя свечи испуганно заметалось, а за ним затрепетали и тени.

– Это значит, – устало и снисходительно сказала она, – что ты смотришь на огонь и четко, как малому дитяти, объясняешь, в чем беда твоя, но в мыслях, не голосом.

– Да как же я малому дитяти про грязное лиходейство мужа расскажу?

– Ох… и правда недалекая ты, Катержина. Ну представь, что это чужое дитя, к тому же немое, никому ничего не расскажет, поэтому и смущаться его нет нужды.

– Простите мою глупость… – чуть не плакала Катержина.

– Давай уже, не тяни наше время…

Катержина напряглась лицом, будто ведро из колодца тянула, и уставилась на свечу, постаравшись не моргать и не дышать. Только губы едва шевелились. Как только они остановились и Катержина судорожно вздохнула, пани схватила ее за руку и полоснула по ладони неизвестно откуда взявшимся коротким кривым ножиком. Катержина взвизгнула и попыталась выдернуть руку, но не вышло: пальцы Горегляд были, казалось, цепче смерти, и пани, крепко сжав раненую ладонь, поднесла ее к свече. На лужицу воска с шипением закапала кровь. Катержина, вытаращив глаза, смотрела на это и, как заколдованная, не могла отвести взгляда.

Невнятный шипящий шепот пани Горегляд менее всего походил на человеческую речь. Происходящее, вкупе с запахом пережаренной кровяной колбасы, снова навело на мысли о преисподней, о которой так красочно говорилось в воскресных проповедях. Катержина со стоном прикрыла глаза в надежде провалиться в небытие, но и этого ей не удалось.

– Ну всё, всё, не стони. Ушла твоя беда, – внезапно смягчившимся голосом успокоила ее пани Горегляд и отпустила руку. – Почти ушла… немного осталось. На вот, скатай.

С этими словами пани Горегляд соскребла со стола застывающий воск, смешанный с кровью, и протянула его Катержине. Та, глянув на свою рану, опасливо взяла воск здоровой рукой.

– Нет, двумя ладонями. Через боль. Пока не перестанет кровить.

Катержина, морщась и стискивая зубы, катала воск в ладонях и как могла сдерживала слезы. К ее удивлению, кровь остановилась почти сразу, да и слезы высохли сами собой. Катержина вдохнула полной грудью, и запах уже не показался таким адским. Просто свеча, но дорогая, ароматная – в деревнях таких не жгли.

Пани Горегляд поднялась и отряхнула руки, как прачка после стирки.

– Плати и уходи, – голос пани снова стал прежним: стальным и бесстрастным.

Катержина поспешно положила на стол мешочек с золотом:

– Вот, можете пересчитать…

– Неужто должна? – пани Горегляд иронично скривила тонкие губы.

– Нет-нет, что вы… просто… я не знаю, как правильно говорить… – Катержина пятилась к лестнице, мечтая только об одном – скорее очутиться снаружи жуткого дома.

– Под ноги смотри! Лестница крутая, – посоветовала пани Горегляд на прощание, взяла мешочек, пальцами затушила свечу и растворилась во тьме.

Катержина, ни жива ни мертва, нащупывала путь к лестнице, держась за шершавую стену. Как можно было смотреть под ноги в темноте?

Но вскоре внизу замелькали крошечные огоньки свечей, что освещали ступени. Это обрадовало Катержину так сильно, как давно уже не радовало ничего в жизни. Улыбнувшись, она спустилась в прихожую, почти на ощупь нашла дверь и в следующий миг зажмурилась от яркого и животворящего солнечного света…

…Ослик задумчиво дожевывал третью колючую розу, когда его хозяйка покинула мрачное жилище. Глупое животное и не заметило перемен, все же осел не собака. А перемены были разительные: посветлевшая, румяная и будто помолодевшая Катержина бодро, по-девичьи сбежала со ступенек, легко забралась в повозку и цокнула языком, понукая ослика…

Катержина не сразу приметила на другой стороне улицы женщину с корзиной, полной свежей зелени.

– Доброго здоровьица! – подала голос владелица корзинки.

– И вам не хворать, – с готовностью ответила Катержина.

– Вижу, к пани Горегляд ходили.

– Ходила.

– Сильное горе-то было?

– Сильное. Но теперь все будет хорошо. Душа свободна, аж петь хочется. На рынке сластей наберу, давно не ела – в горло не лезло ничего! Зато теперь… – Катержина мечтательно прикрыла глаза.

– А может, вы меня до рынка довезете? – попросила горожанка. – Боюсь, зелень увянет, пока дойду, тогда дорого не дадут…

– С великой радостью!

Ослик застучал копытцами в сторону рыночной площади. Незнакомка села плечом к плечу с Катержиной, и после обмена любезностями разговор снова зашел о пани Горегляд.

– Она, конечно, помогает страждущим, но уж больно жуткая… как неживая, – поежилась Катержина, – и глаза… черные, словно зрачков нет вовсе! Никогда таких не встречала.

– Да что там зрачки – сердца у нее нет, вот что я вам скажу! – горячо подхватила торговка зеленью. – Все это знают. Уж коли можешь от людей горе отводить, добро вершить, так делай, не жди великой мзды! Ну или войди в положение, прими, что несут бедняки. А ей, вишь, золото только подавай!

– А вы сами-то бывали у пани Горегляд?

– Матерь Божья миловала, – торговка перекрестилась, – а вот сестрица моя ходила. С адским трудом денег набрала. Муж-то у нее пьющий был. Сын уехал на заработки и сгинул. Хоть самой камень на шею да в реку…

– Помогла?

– А то! И сын вернулся, и муж пить бросил.

– Ну так не зря, стало быть, денег собирала?

– Так-то да… но пани Горегляд могла бы по доброте душевной и скидки делать. Люди бы ее больше любили и, глядишь, помогали бы чем, раз дочка ее уехала. А то пани все одна да одна. Слуг постоянных нет, боятся.

– И дочь такая же?

– Что вы! – махнула полной рукой торговка. – Милая девушка, добрая, веселая, отзывчивая. Бедняжка, не повезло ей с матерью, не досталось ни радости, ни улыбки, ни слова доброго. Но есть божья справедливость на свете! Дочка у пани замуж вышла недавно. Очень удачно. То ли в Выжград, то ли в Гаравию, не упомню.

– А сам пан Горегляд где?

– Не ведает никто. Может, извела она его, – понизила голос торговка и оглянулась на дом пани Горегляд. – Иль сбежал, что немудрено. Пани приехала сюда на большом возу. Никто не знает, что она привезла с собой. И дочка с ней была, и еще служанка – видать, чтоб за малышкой смотрела, пока пани свои делишки творит. Городской голова только рад был дом ей продать. Поначалу она тихо-тихо жила, даже на рынок ни разу не заглядывала, все служанку посылала. И в церковь тоже не ходила. Посудачили люди да и забыли. Мало ли кто в город приезжает. А потом она как-то узнала, что у головы нашего горе приключилось: дочь единственную бродячие циркачи увели. Да не просто увели, а мысли крамольные в голову вложили. Она прокляла всю свою родню, сбережения отцовские украла и сбежала с ними в канун Пасхи.

– Ох, упаси Богоматерь! – Катержина схватилась за щеку, будто у нее больной зуб стрельнул. – И что, так навеки и сгинула?

– Ну что вы! Догнали их стражники, циркачей в острог закрыли, но денег при них не нашли. И это полбеды! Денег наш голова всегда раздобудет, не впервой. А вот умом девица тронулась! И это было отцу хуже смерти. Так что, – торговка поправила пучки зелени в корзинке, – обратился он к пани Горегляд и услугу ее оценил очень высоко. Тут и пошла молва, и золото рекой потекло. А пани все мало.

Ослик, старательно обойдя лужи, свернул в проулок. Лишь тогда пани Горегляд, все это время следившая за голубой повозкой, отошла от окна.

Это была совершенно другая, большая и светлая комната с высоким потолком и красивыми резными панелями на стенах. Катержина очень удивилась бы, попав сюда после мрачного зала, где пани Горегляд принимала просителей. В центре комнаты высились огромные, в два человеческих роста, песочные часы в кованом обрамлении. Только в них был не песок, а крупные сияющие шарики размером почти с куриное яйцо – в верхней части часов и неровные куски угля – в нижней. Пани Горегляд высыпала золотые монеты из кошеля селянки в глубокую каменную чашу с носиком, отложила несколько, а чашу поставила голыми руками прямо в пылающий камин и прошептала заклинание. Когда в ней образовалась сияющая жижа, пани Горегляд бросила туда же восковой катышек, что сделала Катержина, потом, сняв емкость с огня, забралась на кованую лесенку у часов и вылила расплавленное золото в небольшую дыру в крышке. Огненная струя попала на один из сверкающих шариков, тот с шипением растаял и протёк в нижнюю часть часов, затвердев там и превратившись в еще один уголек.

Пани Горегляд, не сверяясь с витиеватыми золотистыми буквами, выгравированными на стекле в нижней части часов, прошептала слова заклинания-бедогона. Слишком давно и слишком часто она их произносила.

Под часами что-то скрипнуло, и вдруг раздался очень громкий металлический удар. Потом еще один и еще. Вздохнув, пани Горегляд, как ребенок – вслух, тыча пальцем в стекло, – пересчитала оставшиеся шарики:

– Четыре… пять… семь… девять. Дольше тянуть нельзя.

Она натужно закашлялась и, вытерев рукавом кровавую слюну, села за стол у окна. Черное перо, которым она старательно выводила слова на кусочке пергамента, словно не от птицы взятое, совершенно не отражало света. Близоруко сощурившись, пани Горегляд перечитала написанное, встала и вышла, плотно прикрыв дверь.

Чердачная лестница истошно скрипела под грузными шагами, но пани Горегляд не обращала внимания на жалобы старого дерева. Наверху ее встретили, радостно гукая, иссиня-черные выжградские голуби – лучшие почтари по эту сторону Жатарских гор. Она взяла ближайшего, приладила к красной лапке послание и отпустила птицу к высоким облачным башням на горизонте.

В последующую неделю в ее резные двери стучались десятеро. Но пани подняла цену втрое. Разочарованные люди, втихомолку проклиная Горегляд, уходили искать недостающее золото. С каждым разом она все дольше думала, стоит ли отводить горе от человека, мнущегося на пороге. Двигалась она медленно и постоянно угрожающе кашляла, пугая и без того обомлевших посетителей.

А на восьмой день по улице Дальней загромыхала большая и богатая дорожная карета, запряженная парой упитанных породистых рысаков. Бойкий кучер, рыжий и скуластый, как все выжградцы, помог выбраться из кареты такой же рыжей служанке. Вдвоем они осторожно и очень почтительно подвели к двери дома молодую светловолосую женщину с огромным гордым животом, скрыть который не могли ни пышные юбки, ни дорогой плащ.

Пани Горегляд словно окаменела на пороге. Даже кашель, ее постоянный в последнее время спутник, притаился в недрах больной груди.

– Здравствуй, мама! – светло улыбнулась беременная, раскинув руки для объятий. – Я хотела сделать тебе сюрприз, но быстрее ехать было опасно.

– И тебе здравствовать во все времена, Яруна. Входи. Осторожнее на лестнице.

С этими словами пани Горегляд отвернулась и ушла в дом. Руки Яруны разочарованно поникли, а ее слуги осуждающе переглянулись.

Поговорить удалось только за ужином. Пани Горегляд отослала слуг и сама принялась ухаживать за дочерью.

Стол, которым в свое время неистово гордился королевский столяр-краснодеревщик, вовсе не ломился от яств. На ужин было немного свежих фруктов, жареные перепелки, ядреный выжградский сыр, который сама же Яруна и привезла в подарок, ржаные булки, засахаренные желтки с ванилью и кувшин легкого розового вина.

– Скоро рожать? – ровным голосом спросила пани Горегляд после того, как они с дочерью выпили по первому бокалу.

– Недели через две, может быть три. Муж дал денег побольше и сказал, чтобы взяли лучшую повивальную бабку и ни в чем себе не отказывали, – Яруна довольно прищурилась, взглянув на свечи. – Он у меня такой внимательный, такой… счастливее меня нет на всем свете! Но скажи наконец, зачем ты так срочно меня вызвала?

– Ты должна принять мой дар и мою жизнь.

– Что? – Яруна выпрямилась, как в детстве, когда ее резко шлепали по спине за плохую осанку.

– Я тянула как могла. Но времени не остается. После ужина я покажу тебе Часы.

– Да видела я твои жуткие Часы! Еще в детстве, которого у меня не было! – вспыхнула Яруна.

Удивление пани Горегляд, как обычно, выразила лишь легким движением бровей:

– Надо же. Я думала, что ты уважала мои просьбы и запреты.

Кружевная салфетка, отброшенная Яруной, чуть не попала в пламя свечи. Туда же полетел серебряный десертный нож. Яруна впервые в жизни закричала на мать:

– Я очень старалась уважать! Я мечтала, чтобы ты хоть раз мне улыбнулась, похвалила, обняла! Мне хотелось живую маму, а не колдунью с каменным сердцем, которой в глаза все кланяются, а за спиной проклинают! Я только в Выжграде и жить-то начала, а мне скоро двадцать!

Пани Горегляд молча встала:

– Пошли.

Оставив дочь в растерянности, она не оборачиваясь покинула комнату.

Когда Яруна вошла в комнату с Часами, пани Горегляд жестом приказала дочери сесть в огромное мягкое кресло, но сама осталась стоять.

– Ты видела Часы, но мало что знаешь. Они удерживают этот мир на краю пропасти. Здесь примерно пять тысяч отведенных бед. Ты и сосчитать до стольки не сможешь без запинки. Я заплатила высокую цену за помощь людям, которые, – пани Горегляд вздохнула, – обвиняют меня в жадности. А я беру себе только малую часть, остальное уходит на бедогон. С первой отведенной беды я перестала улыбаться, радоваться, дарить любовь и чувствовать боль. Ты была слишком мала, чтобы запомнить, как мы вместе смеялись.

– Но… – Яруна теребила бархатные подлокотники, тщетно пытаясь быть такой же спокойной, – почему именно ты? Бабушка заставила?

– Нет. Она просто рассказала мне, как можно служить миру и добру. И что далеко не всем это дано. Отводить беды – великий дар, великая честь и великое проклятье. Единожды приняв его, несешь до самой смерти. А еще каждый бедогон отбирает крупицу твоего здоровья.

– Зачем же ты согласилась? – искренне удивилась Яруна.

– Жалела всех горемычных. Даже, – пани Горегляд горько усмехнулась, – запаршивленных кошек.

– А меня не пожалела…

– Не гневи Богородицу, дочка! Ты ни в чем не знала отказа! И не смей равнять свою детскую скуку с сотнями и тысячами настоящих бед!

Яруна отвела взгляд. Она долго молчала, поглаживая живот.

– Поверь, это счастье… – тихо заговорила пани Горегляд, – когда можешь в чем-то помочь своему дитяте в миг его крайней нужды. А я познаю это каждый раз, когда отвожу чье-то горе. Да, ценой золота и своего здоровья, ценой людской нелюбви, но это честно. Равновесие добра и зла – вот на чем держится этот мир. За наш край, от Жатарских гор до левого берега Брагвы, отвечают Горегляды. И мы еще ни разу не оставляли Часы без присмотра. Три века они у нас.

– Иными словами, – сказала Яруна, – в семье Гореглядов уже три века нет счастливых детей, потому что их матери делают счастливыми других?

– Почему же. Можно не принять дар: уехать, спрятаться и жить обычной жизнью. Как моя старшая сестра.

– У меня есть тетка? – распахнула глаза Яруна.

– Да. Только я не знаю, где она. В мире много укромных мест.

– Так давай тоже уедем! Мамочка, пожалуйста! Нам хватит денег, чтобы поселиться в дальних краях, мой муж все поймет и поможет! Прошу! – Яруна старательно прятала слезы, но отблески огоньков предательски ярко плясали в больших мокрых глазах. – Я хочу обнимать и любить своего малыша, хочу с ним смеяться, хочу, чтобы он вырос счастливым! Я хочу, чтобы у него были братики и сестрички… Мама, пожалуйста!

Пани Горегляд молчала и смотрела мимо дочери на Часы с последним сверкающим шариком. Потом пани еле слышно сказала:

– Я слишком поздно приняла эту ношу от матери. Она, удрученная отказом сестры, тянула до последнего, тоже меня берегла. А зря. Умерла в муках. Дар удерживает тело по эту сторону смерти. Чем раньше он передается, тем легче с ним жить. Безрадостность – невеликая цена за долгую жизнь, полезную для мира. Если я отведу еще хоть одно горе, то умру. Если просто передам дар, смогу еще понянчить внука.

– Вот и не отводи! Давай просто оставим Часы здесь и уедем!

– Дар надо передать, иначе нельзя.

– Да почему же? – надрывно закричала Яруна и тут же прикрыла рот рукой. – Прости. Я слишком устала с дороги. Нужно отдохнуть.

– Да, конечно, – сдержанно кивнула пани Горегляд. – Отвести беду стоит двадцать золотых, пять из них можно оставить себе. Человек не должен ничего говорить вслух – только доверить мысли огню. Свеча для огня нужна особая, из белого жатарского воска с лавандовым маслом. Воск требуется смешать с кровью просителя, много не надо, достаточно десяти капель. Слова бедогона писаны на Часах. Ковш для плавки золотых нужно беречь – он из соляных шахт Туманных гор. Сейчас их затопило, поэтому другого такого не будет. Верхняя чаша Часов заполнится новыми кругляками, как только дар перейдет другому. Все, что нужно делать, написано на свитке, он спрятан в столе. Главное – нельзя отвести горе без оплаты или с малой оплатой, иначе Часы будут отбирать твое здоровье. Часы и Весы работают вместе. Я знала это, но случалось, что слишком жалела несчастных. Если бы удержала свое сердце, сейчас была бы здоровее…

– Зачем ты мне это говоришь? Я не собираюсь превращаться в тебя!

– Знаю. Просто вырвалось, – пани Горегляд попыталась улыбнуться, но получилось криво…

…Яруна крепко обняла мать, словно хотела отдать ей хоть немного тепла и жизненных сил, а потом ушла к себе в комнату.

Она долго плакала и никак не могла успокоиться, но в конце концов утерла слезы и достала перо и пергамент.

Писала она почти до рассвета, вымарывая целые строки и начиная заново.

Почтовый голубь улетел, как только полиняло небо на востоке. А Яруна долго ворочалась и уснула, когда сквозь тонкое кружево занавесок уже протиснулось солнце.

Перед завтраком, пока служанка одевала ее, Яруна шепотом спросила:

– Паулинка, ты меня любишь?

– Вот спросили так спросили, госпожа! – хихикала рыжая, споро, но бережно завязывая многочисленные тесемки на платье.

– Все для меня сделаешь?

– Хоть в прорубь головой! – серьезно ответила Паулинка, которая словно почувствовала, что для шуток не время.

– В прорубь не надо, но дело не легче…

– Пугаете, госпожа.

– Маму хочу увезти.

– Фух! Вот нашли тоже заботу! Карета-то наша вон какая громадная, хоть три мамы поместится, – повеселела Паулинка.

– Ты не поняла. Насильно увезти. Чтобы она тут не умерла.

– Как это – насильно? Пани Горегляд – насильно? – оторопела Паулинка и даже выпустила из рук очередную тесемку. – Это же смерти подобно! Проклянет иль превратит в мышь!

– Святая Богородица, ты что несешь?

– Ничего не несу, только повторяю, что люди говорят. Матушка ваша, конечно, помогает людям, но всех неугодных изводит, – уверенно прошептала Паулинка, обернувшись на двери. – Вчерась, пока вы с ней ужинали, мы с Мареком по городу пошли гулять и заглянули в таверну, что на соседней улице. Добротная такая, грушковицу наливают отменную! Вот и узнали там всю правду…

Яруна вздохнула. Про мышей она с детства слышала. Она даже знала, откуда шли такие слухи. Пани Горегляд помогала только тем, у кого стряслась настоящая беда, и отправляла восвояси всех, кто считал, что она обычная колдунья, которая за деньги может порчу навести.

– Паулинка, ты кому больше веришь? – Яруна пристально посмотрела в круглые серо-зеленые глаза служанки.

– Ну… так-то вам, госпожа…

– Вот и славно. Тогда скажи Мареку, чтобы готовился. Как только получу ответ из Выжграда, напою матушку сонными травами, и поедем домой.

– Ой, а как же… – Паулинка посмотрела на живот Яруны.

– Осторожно поедем, времени еще много. Я тут лишнего дня не останусь и рожать в этом доме не хочу. Малыш у меня спокойный и послушный, – Яруна улыбнулась и погладила живот, – дождется.

С ее приездом дом матери, казалось, ожил и посветлел. Выйдя к завтраку, Яруна принюхалась: на всех этажах царил густой и пряный аромат горячей выпечки, который вытеснял менее приятный запах жженого пергамента. Пани Горегляд была спокойна и даже весела. Более того, она собственноручно испекла для Яруны ее любимые имбирные плюшки с душистым перцем. Та с напряжением ждала, что мать спросит о принятом решении, но про Часы и про передачу дара речь так и не зашла. Вместо этого мать расспрашивала о жизни в Выжграде, о муже и его семье. На радостях Яруна съела слишком много плюшек и уснула прямо в кресле – все же ночные бдения были ей не на пользу.

Но спала она недолго: разбудили тупая тягучая боль и ощущение мокрых юбок. Ребенок не стал ждать своих двух недель.

Повивальная бабка, лучшая в городе, прибыла в дом пани Горегляд уже через полчаса и сразу же строго спросила, что ела Яруна. Узнав об имбирных плюшках с перцем, бабка с негодованием взмахнула руками:

– Да что же это деется, Пресвятая Матерь! Любая крестьянка знает, что нельзя на поздних сроках младенчика имбирем да перцем выманивать, не усидит.

– Я не крестьянка, я не знала, – защищалась пани Горегляд, отводя глаза.

Роды были долгими и мучительными. Пани Горегляд не отходила от дочери, крепко держала ее за руку и душила, как могла, приступы своего кашля. Повивальная бабка, которая пользовала самых богатых горожанок, сначала опасливо поглядывала на хозяйку мрачного дома, но потом словно забыла о ней – слишком трудно дитя выходило в новый мир. Паулинка, вмиг утратившая беспечность и жизнерадостность, белкой металась по всему дому, исполняя требования повитухи. Яруна первое время терпела, молча дышала и тужилась, когда приказывали, но потом начала кричать так, что звенели окна, а после и вовсе стала проваливаться в беспамятство, лишь изредка выныривая и шепча: «Как мой малыш?»