Читать книгу "Небесная музыка. Луна"

Забавно, в нашей квартире живут блондинка, брюнетка и рыжая.

– Сдала? – спрашивает Лилит и без спроса берет бутылку с водой, стоящую рядом со мной.

– Сдала, – отвечаю я. – А ты?

– И я. – Губы Лилит расплываются в улыбке. Сегодня у нее был экзамен по фехтованию, и она ушла до того, как я проснулась, а Кирстен вернулась домой. Лилит учится на драматическом отделении. Ее мечта – покорить Голливуд.

– Чертово фехтование, – говорит подруга после того, как возвращает бутылку. – Какого дьявола я вообще его выбрала?! Кому нужно тыкать друг в друга острыми палками? Идиотам? Облысеть можно от бесконечной тупости. Хуже только класс по жонглированию.

Она с фырканьем откидывает со лба прядь волос цвета воронова крыла.

– Ты посмотри. – Изящным жестом вскидывает она руку, тонкое запястье которой обхватывает узкий угольный ремень часов. – Я едва не вывернула ее! А у меня вообще-то завтра экзамен по современным танцам! Чем я там буду держаться за партнера? Ногой? Кстати, Бен опять приглашал меня на свидание, – теперь в ее голосе жалость к самой себе. Бен – ее партнер по танцам, и, если бы у Лилит была возможность выбирать, с кем танцевать, она бы не выбрала его даже под страхом исключения. Этот тощий парень с болезненным взглядом глубоко посаженных глаз был безнадежно в нее влюблен и всюду таскался, как привязанный. Ей же противны любые его прикосновения, и танец с ним – настоящее испытание. Лилит знает, что не получит высокую оценку, – она просто хочет закончить этот проклятый, по ее словам, класс по современным танцам.

Я люблю слушать ее ворчание.

Лилит крутая. Хоть она и выглядит как неприступная готическая кукла и любит драматизировать, но при этом интересная и забавно ругается. В ней текут латиноамериканские и немецкие корни, которые довольно причудливо смешиваются. С повышенной эмоциональностью и артистизмом в ней уживается природная склонность к бережливости. Лилит в курсе всех скидок и акций в радиусе трех миль от нашего дома, знает, как отыскать лучшие вещи в секонд-хенде, кроме того, у нее здорово получается торговаться и сбивать цену. Квартиру, в которой мы втроем живем, тоже нашла она – и по довольно неплохой цене. Лилит экономная, и я ее понимаю – стипендия покрывает лишь треть стоимости обучения подруги. Ей приходится много работать, в том числе в аниме-кафе, где всем официанткам нужно носить особую форму. После каждой смены Лилит возвращается жутко злой – не потому, что она устает, а потому что ее очень нервируют похотливые взгляды некоторых клиентов. Однако там неплохо платят.

Кирстен в отличие от Лилит постоянно совершает необдуманные покупки и тратит деньги на что попало. И из-за этого девчонки часто спорят – не понимают друг друга. Но Кирстен в этом плане легче – ее семья довольно состоятельная, у отца есть небольшая сеть закусочных. Она подрабатывает вместе со мной в библиотеке несколько часов в неделю, но особо не парится. Родители без проблем присылают ей деньги.

Лилит в подробностях рассказывает об экзамене по фехтованию, и ее возмущению нет предела – по ее мнению, оценка занижена. Потом она во всех подробностях расспрашивает меня о моем экзамене. За болтовней проходит почти час. Солнце светит прямо над нашими головами – волосы теплые, лучи небрежно ложатся на грудь и плечи, и я чувствую слабый запах хлопка, который появляется, когда нагревается одежда.

– Надо пообедать, – решаю я. Лилит соглашается. И мы направляемся в студенческую столовую. Десять долларов – и ты можешь брать все, что душе угодно и в каком угодно количестве.

Однако не успеваем мы дойти до столовой, как видим интересную картину. На территорию кампуса въезжает черная дорогая машина с затемненными окнами, лоснящимися боками и величественными фарами – кажется, это «Ауди». Она резко паркуется перед главным административным зданием. А следом бежит целая толпа народа: какие-то непонятные истеричные девицы с плакатами, женщины с микрофонами и мужчины с камерами и штативами. Все они издают громкие звуки: девицы визжат, журналисты что-то выкрикивают, то и дело раздаются звуки вспышек. К ним присоединяется охрана кампуса, которая пытается оттеснить всю эту толпу назад. Получается плохо – борьба неравная. Проходящие мимо студенты оглядываются на всю эту огромную компанию с удивлением. Кто-то даже перестает репетировать. У меня тоже изумленно приподнимается бровь. Явно кого-то из знаменитостей принесло в нашу скромную обитель искусства.

Интересно, кто это? За время учебы в Хартли я встречалась лицом к лицу с настоящими знаменитостями – легендами музыки, которые внесли в ее развитие огромный вклад. И я уже не впадаю в ступор от того, что вижу перед собой лицо из телевизора.

Из машины выскакивают двое накачанных мужчин в черных костюмах – явно чьи-то телохранители. Один из них открывает дверь «Ауди», и оттуда выходит высокий красивый брюнет с бесконечно пустым высокомерным лицом и по-модному впалыми щеками. Он смотрит на всю эту толпу, которая хочет прорваться к нему, не хуже, чем профессор Бланшет на самых глупых и безнадежных студентов, – с усталым презрением, словно говоря: «О, господи боже, опять». Я готова поклясться, что красавчик видит в них не людей, а рой надоедливых насекомых, которые донимают его.

– Это еще кто? – удивленно спрашиваю я.

Лилит закатывает глаза.

– О! Это наша звезда! – говорит она со смешком.

– Не такая уж и звезда, если я ее не узнала, – отвечаю я, наблюдая за тем, как «звезду» пытаются увести к административному зданию. Телохранители идут по обе стороны от него, не давая прорвавшейся к машине толпе коснуться звездного тела, а тыл прикрывают охранники кампуса. Вслед им доносится восторженный вой девчонок-фанаток и вопросы журналистов. Мы подходим ближе, и некоторые из них я все же слышу:

– Это правда, что вы расстались с Марго Белл?

– Что является причиной вашего разрыва?

– Вы встречаетесь со студенткой Хартли?

– Пожалуйста, ответьте на вопрос – мисс Белл бросила вас из-за измены?!

– Прокомментируйте ваше расставание!

Одна из девушек умудряется пролезть между охранниками и схватить красавчика за руку. Его реакция мгновенна – он резко отталкивает ее, и она падает на асфальт. Кажется, никто, кроме меня, этого не замечает. Процессия движется дальше. Черноволосый парень с впалыми щеками ни разу не оборачивается – он скрывается в дверях здания, на страже которых тотчас становится охрана, явно не желая больше никого пускать внутрь, и вся толпа медленно затихает, тухнет, как костер без дров.

– О, это Дастин Лестерс, – говорит Лилит, и в ее голосе нет места восхищению. – Второй семестр, драматическое отделение.

Это имя я, кажется, где-то слышала. Но где, никак не могу вспомнить. В мире музыки я ас, а вот мир кино от меня далек. У Лилит все ровно наоборот, и мы постоянно друг друга просвещаем.

– Он популярен? – уточняю я. То, как актер оттолкнул фанатку, мне неприятно. Знаменитости не должны себя вести так. Он в ответе за тех, кого приручил, так ведь говорилось в «Маленьком принце»?

– Неужели ты и про него не слышала? – спрашивает с непередаваемыми интонациями Лилит. Ей хотелось произвести на меня впечатление, а из-за моего незнания этого не получилось.

– Ты же в курсе, что я не секу в этой вашей актерской среде, – беспечно отмахиваюсь я.

– Ну уж его-то можно знать, Санни, – осуждающе качает головой Лилит. – О Лестерсе постоянно трубят все каналы по ТВ и новости в Интернете. Он снялся в фильме «Беглец по встречной» – адаптации книги Джона Коно.

Теперь в ее голосе сожаление – почему в ставшем воистину культовым кино снялся такой актер, как этот Лестерс?

Я читала книгу – это занятный полицейский триллер. И припоминаю фильм – несколько лет назад он шел во всех кинотеатрах страны как раз во время весенней сессии. Все сходили по нему с ума – просто истерия какая-то была. А я так и не успела его посмотреть из-за учебы – сначала были экзамены, потом я поехала на мастер-класс крутого гитариста Фреда Форси, а затем – домой, к тете.

– Джон сам выбрал Лестера из нескольких тысяч кандидатов, – продолжает Лилит, разглядывая черные ногти. – А еще он снимался в фильмах «Шоколад и аквамарин», «Белая тень» и «Господин воздуха и тьмы». Ну, это из известных работ.

Ни одно из названий мне ничего не говорит.

– Он всегда так шумно приезжает на занятия? – весело спрашиваю я.

– Он вообще приезжает на занятия? – переспрашивает Лилит и восклицает: – Нет! Наша звездочка редкий гость в Хартли! Если приезжает раз в месяц – это уже достижение.

– А как же тогда он учится? – удивляюсь я.

– Как? – ухмыляется подруга. – Просто. Знаешь ли, людям свойственно любить деньги. Понимаешь, о чем я?

Я понимаю – этот Лестерс просто покупает себе образование. Школа искусств Хартли позиционирует себя как свободное учебное учреждение, в котором могут сосуществовать самые разные стили, методы и подходы. И при любом удобном случае руководство подчеркивает, что все студенты равны, несмотря на национальность, религию и материальное положение. Здесь ратуют за дисциплину. За списывание могут выгнать – и это не шутка. За прогулы тоже. Но, как говорится, все равны, а кто-то равнее. Например, Лестерс.

– Неплохо устроился старина Джастин, – говорю я.

– Дастин, – поправляет меня подруга.

– Плевать.

Мы идем дальше. Впереди нас уныло плетутся девчонки-фанатки. В их опущенных руках таблички с сердечками. Мечта Чета и парней из группы. Где-то неподалеку притаились журналисты. У меня в голове мелькает мысль, что однажды так охотиться они будут за мной. Ведь однажды я тоже стану знаменитостью!

Я уверена в этом. И отчего-то мне смешно.

На обед уходит полчаса. Я беру гамбургер, овощи, куриные крылышки – в столовой не хуже, чем в «Макдоналдсе», а на подносе Лилит лежит все, до чего она смогла дотянуться. Ведь заплатила целых десять долларов! Подруга довольно облизывается и с катастрофической скоростью уплетает все за обе щеки. Она довольно худа и сколько бы ни ела, не поправляется.

Обратно на улицу мы выходим сытые и довольные. Лилит нужно готовиться к завтрашнему экзамену, но мысль о Бене приводит ее в недовольство, и она сбрасывает его звонки. Подруга говорит, что хочет побывать на моем экзамене, потому что ей нужно отвлечься, и я не возражаю. На экзамене будет много людей – в нашем классе он проходит весьма специфично, в парке.

Сейчас же я хочу репетировать – напоследок. Я готова по всем фронтам, гитара – мое все, но сидеть перед экзаменом без дела кажется мне кощунством. И я ищу место, где могла бы обосноваться с гитарой. Естественно, все репетиционные помещения забиты под завязку. В коридорах столпотворение. На улице тоже людно.

Все занято. Всюду. Громкие звуки мешают сосредоточиться.

Голоса, голоса, голоса… Хочется заткнуть всех разом.

Я начинаю раздражаться – такое у меня иногда бывает, когда информационный шум берет свое.

– Придумала! Пойдем за мной, – вдруг тянет меня за руку Лилит, и ее темные глаза заговорщицки блестят.

– Куда? – с недоумением спрашиваю я.

– Когда у нас все занято, мы репетируем в тайном месте, – сообщает подруга. – На крыше. Там никогда никого нет.

Она вытаскивает из сумочки ключи и машет ими перед моим носом.

– Откуда? – с любопытством спрашиваю я.

– Сара стащила у профессора Бойд и сделала слепок, – отвечает Лилит легкомысленно. Она и Сара занимаются в классе профессора Бойд по актерскому мастерству, и та довольно рассеянна.

Мне нравится эта идея, и мы идем в сторону здания, принадлежащего актерскому отделению. Я часто бывала тут – в прошлом семестре подрабатывала, аккомпанируя на фортепиано во время подготовки к пьесе. А в этом я играю на фортепиано во время уроков в классе танцев. Если честно, это механическая работа. Ты исполняешь отрывок, танцор – движения и пируэты, но буквально спустя пять секунд властный громкий голос преподавателя прерывает игру и танец и начинает наставлять и поправлять студента. А через минуту все повторяется. И повторяется. И повторяется. Одни и те же отрывки, одни и те же ноты.

В здании актерского отделения шума не меньше, звуков музыки почти нет, зато появляется ощущение какого-то сюрреализма. Студенты, готовясь к экзаменам, повторяют свои роли: кто-то – гневно, громогласно, бурно жестикулируя, кто-то – радостно, почти торжественно, а кто-то – едва шепча, с трагичной миной на лице. Настоящее царство эмоций.

Одна девчонка в углу надрывно рыдает, и я сначала, не разобравшись, порываюсь подбежать к ней, чтобы успокоить, но Лилит вовремя меня останавливает.

– Это Блер, – говорит она довольно-таки ироничным голосом. – Не мешай ей. У нее роль жены, потерявшей мужа-военного во Второй мировой.

Как по заказу девчонка резко успокаивается и придирчиво смотрит в зеркало, проверяя, много ли слез.

Я только качаю головой.

Мы поднимаемся на последний этаж, Лилит украдкой оглядывается по сторонам и, пока никто не обращает на нас внимания, подходит к незаметной двери около лестницы, открывает ее и ныряет в пыльную темноту. Я – следом за ней, освещая путь телефоном. Воздух тут пропитан горьковатым запахом сухих трав, как будто где-то по стенам развешены пучки полыни, всюду отбывший свой век реквизит и ненужные декорации. Что-то накрыто потемневшим брезентом, что-то стоит просто так, и я с любопытством оглядываю старую облупившуюся вешалку, на которой висят гротескно блестящие наряды, обхожу лежащий на боку прибор для сценического освещения, перешагиваю через штатив. И вдруг вижу в голубоватом свете телефона киносъемочную хлопушку, ту самую штуку, которую используют при съемке кино. Ассистент режиссера ловко щелкает и говорит скороговоркой: «Сцена первая, кадр третий, дубль второй!» Я тотчас наклоняюсь к ней, подбираю (с детства мечтала о такой штуке!) и хлопаю над ухом Лилит. Она взвизгивает от неожиданности и резко поворачивается ко мне.

– С ума сошла? – шипит она. – Положи ее на место!

– Она моя, – говорю я с улыбкой и глажу кончиками пальцев по гладкой деревянной поверхности – кажется, что я касаюсь грифельной доски.

– На ней трещина, – смотрит на меня как на сумасшедшую Лилит. – Брось ее!

– Ну и что, это не повод для расставания, – не теряюсь я. – У меня, может, вся душа в трещинах. Ты же меня не бросаешь.

Темные большие глаза Лилит одаривают меня незабываемым взглядом. По ним можно прочитать все, что думает обо мне подруга. Мне становится смешно.

– Хватит дурачиться, – говорит она, но прекрасно понимает, что я и хлопушка теперь вместе на веки вечные. Ну, или по крайней мере, на ближайшие часы. Поэтому просто молча идет вперед, а я и хлопушка – за ней. Затем мы поднимаемся по лестнице с высокими ступеньками, и Лилит отпирает вторую дверь, ведущую в шахту крыши.

– Странно, – говорит она озадаченно. – Я разве не закрыла ее в прошлый раз?

Я пожимаю плечами. Она беспечно зовет меня с собой.

Мы выходим из надстройки и оказываемся на залитой солнцем, плоской крыше.

Наши волосы начинает трепать теплый ветер, мы переглядываемся и смотрим вперед – перед нами открывается чудный вид на кампус, а вдалеке я вижу зелень Грин-Лейк-парка. Люди кажутся крохотными, а вот небо – все таким же далеким. По ушам ударяет густая тишина – только спустя некоторое время понимаешь, что эта тишина относительная, звуки с улицы все равно проникают сюда, хоть и кажутся приглушенными. Но теперь ничто не мешает репетировать. Я хочу сесть на край крыши, спиной к солнцу, но Лилит не разрешает, говорит, что могут увидеть с улицы и тогда у нас появятся проблемы. Они не нужны ни мне, ни ей, поэтому мы устраиваемся на перегородке неподалеку от шахты. Мне кажется, что слабо пахнет ментоловыми сигаретами, но я не обращаю на это внимания.

Я достаю из чехла гитару, беру ее в руки, провожу пальцами по струнам и испытываю необъяснимое спокойствие, которое едва заметной теплой волной поднимается с ног и разливается по всему телу. Так происходит всегда, когда я касаюсь инструмента. Я словно меняюсь, становлюсь увереннее и безмятежнее. Время меняет свой бег, пространство расширяется, света становится больше. Музыка проникает в душу – нота за нотой.

Лилит спрашивает меня, что я буду сейчас играть, и я говорю, что это будет музыка моего сочинения. На экзамене я буду исполнять ее и еще классическую сольную пьесу – интерпретацию чаконы77
  Чакона – изначально – старинный испанский танец и музыка к нему, со времен барокко – инструментальная музыкальная пьеса с полифоническими вариациями на тему, повторяющимися на басу.


[Закрыть] из партиты ре минор Баха.

– Это что-то роковое? – спрашивает Лилит с любопытством.

– Ты думаешь, великий Бах был рокером? – спрашиваю я иронично, удобнее устраивая гитару на коленях. Мне не терпится начать. В пальцах – зуд.

– О, эти твои несравненные шутки! Я про твое сочинение вообще-то, – отвечает Лилит и сладко тянется.

– Нет, – отвечаю я задумчиво. – Скорее, это лиричный этюд.

Лиричный, неспешный, эмоциональный – но при этом сдержанный. И очень личный. Я долго не решалась играть эту вещь при ком-то, пытаясь довести ее до совершенства, – не сразу понимаешь, что совершенства не существует. Идеальными бывают только мысли.

Отголоски этой музыки я слышала одним дождливым промозглым утром, после сна о дедушке и бабушке. Это были мои воспоминания о них, облаченные в ноты, и свет, бьющий нескончаемым потоком из самой души. Я схватила гитару, включила звукозапись на мобильнике и стала играть то, что слышала, боясь пропустить хоть что-то, и мои пальцы летали по струнам как сумасшедшие. А потом на небе, перед моим окном, расцвела яркая радуга.

– Я готова, – говорит Лилит и аплодирует мне.

Я начинаю играть. Мне не нужно контролировать руки – они знают, что делать, потому что они делали это тысячу раз. Я медленно растворяюсь в мелодии, погружаюсь в нее с головой, словно в бирюзовую морскую воду, опускаюсь все глубже и глубже, отчетливо видя перед собой тонны света. А может, я опускаюсь не в воду, а поднимаюсь в небо, рассекая эфирные облака. Поднимаюсь туда, к блестящему солнцу. С каждым лиричным перебором, с каждым невесомым свипом, с каждым воздушным легато88
  Перебор, свип, легато – техники игры на гитаре.


[Закрыть] – все выше.

Музыка – мое небо.

Музыка – в моей голове.

Небо в моей голове.

Я не играю, лечу через воспоминания к родным улыбкам. Я там и здесь. Я в музыке.

Лилит сидит рядом, скрестив ноги и направив немигающий взгляд поверх крыш зданий. Она внимательно слушает меня и, когда я заканчиваю, поворачивается ко мне и внимательно смотрит. Сначала на лицо, затем на пальцы, которые все еще касаются струн.

– Ты потрясающая, – говорит мне Лилит, я не слышу в ее голосе фальши. Ей нравится, как я играю. – Нет, правда, Санни, ты потрясающая.

Я смеюсь в ответ. Ее слова придают мне сил. И я уверена, что экзамен по специализации, который будет проходить в парке, я сдам на ура. Оценка будет высшей.

– Ты сама это сочинила, да? – продолжает расспрашивать Лилит. На ее щеках появился пудровый румянец, глаза блестят. Я хочу, чтобы мои глаза блестели так же, – блеск чужой души всегда завораживает.

– Услышала по небесному радио, – говорю я со смехом, а она лишь отмахивается от меня. Лилит не верит, что я слышу музыку.

– Всякие звуки и голоса слышат только психи, – не успокаивается она и осекается, а потом, лукаво улыбаясь, кладет мне на плечо ладонь. – Знаешь, как говорит профессор Ли? Гениальность и безумие – это два берега одной реки. Все с тобой понятно, – толкает она меня в бок со смехом.

– Правда, понравилось? – спрашиваю я.

– Это было о-фи-ги-тель-но, – говорит Лилит по слогам. Лицо ее становится задумчивым. – Знаешь, как-то в классе профессора Макинтайра мы делали одно упражнение. Каждый из нас получал трек, слушал его и затем вживался в образ музыки, как в роль. Становился ее персонификацией.

– Образ музыки? – переспрашиваю я. Упражнение кажется мне занятным. Вечно на драматическом факультете используют какие-то околопсихологические штучки.

– Да, – энергично кивает подруга. – Нужно было прочувствовать музыку и понять, о чем она. А потом перенести это на свое тело. Классная вещь! Но тогда мне это казалось глупостью, потому что мне попалась та певичка, как ее… – Она щелкает пальцами, пытаясь вспомнить имя. – М-м-м, у нее был хит со словами «Я тебя любила, только не простила, к небу отпустила, а потом забыла».

Поет она это так гнусаво, что на меня нападает смех.

– Шарлин Эстин, – вспоминаю я.

Я не сильна в кинематографии, но о музыке я знаю многое. Эстин – очередная поп-дива на три сезона, бесталанная, но амбициозная. Из-за таких, как она, поп у многих ассоциируется с некачественной однодневной музыкой. Чего только стоят одни слова! А мелодия хоть и заедающая, но кажется, что ты уже где-то слышал ее – и не раз. Однако у Шарлин Эстин крутой продакшн. А грамотный продакшн в наше время – восемьдесят процентов успеха. В Хартли с недавних пор есть целый факультет, на котором обучают ведению музыкального бизнеса. Кирстен все время подбивает меня найти там себе парня, чтобы он потом работал с группой.

– Да, точно! Я должна была представить себя этой песней, – фыркает Лилит. – Естественно, у меня ничего не получилось. Нет, сама подумай – как можно вжиться в песню с такими словами? А сегодня… Черт, я поняла, что смогла сделать это. С твоей музыкой. Я все почувствовала – веришь? Это было так странно.

– И что ты почувствовала? – спрашиваю я.

– Свет. Много света. Тонны. Он лился на меня с неба, как дождь, и мне хотелось ловить его в ладони и кружиться. Быть твоей музыкой – очень тепло. Но при этом было больно, – Лилит прижимает кулак к сердцу. – Внутри щемило что-то. Свет и боль переплелись воедино, и стало ужасно тоскливо. Ты смотришь на небо, грустишь, но при этом улыбаешься – через силу, но все же. Я верно почувствовала?

– Да. Я писала этот этюд, вспоминая бабушку и деда, – отвечаю я, усилием воли прогоняя прочь тоску. – Знаешь, я очень скучаю по ним. Но верю, что там, за пределами нашего мира, они могут слышать то, что я играю.

Взгляд Лилит становится понимающим – она знает мою историю. Ей не хочется заострять на этом внимание, и она переводит тему разговора, умело забалтывая меня. И я позволяю сделать ей это – не хочу грустных мыслей.

Мы увлеченно разговариваем о театре, когда внизу раздаются крики. Мы замолкаем. Я осторожно выглядываю и вижу уже знакомую толпу журналистов и поклонниц с плакатами. Судя по всему, они считают, что Лестерс все еще находится на территории кампуса, а поэтому надеются найти его. Первые из них хотят сенсаций, грязных подробностей расставания или хотя бы лицо новой подружки знаменитости, вторые – самого Лестерса. Отчасти я понимаю его поклонниц – сама в подростковом возрасте фанатела от многих групп, но у меня и в мыслях не было досаждать своим кумирам так сильно. Однажды, лет в шестнадцать, мне довелось взять автограф у Рика Робба, фронтмена стимпанк-группы «Капитан Рик», и я так волновалась, что и вспоминать тошно. А моя нынешняя любовь к крутым музыкантам проявляется в том, что я мечтаю взять у них не автограф, а мастер-класс. Правда Кирстен иначе смотрит на мир. Ее мечта – поцеловать Кезона из «Лордов». Почему поцеловать? Да потому что он иногда кого-нибудь целует. На прошлой неделе весь интернет облетело фото, на котором Кезон целует какую-то удачливую поклонницу, перегнувшись через ограждение. Взгляды у окружающих – не передать словами. Говорят, та девчонка потом свалилась в обморок.

– Как это бесит, – говорит Лилит сердито. – Из-за одного придурка столько шума.

– Джастин тебе не нравится? – спрашиваю я очевидное.

– Еще бы! Заносчивый идиот. Мы вместе посещаем класс по риторике. Вернее, – поправляется Лилит, – числимся в этом классе. Там я видела Лестерса лишь однажды. Знаешь, мы вроде бы все – студенты Хартли и должны быть равны. Но он явно считает себя выше нас. Сначала мы радовались, что с нами будет учиться знаменитость. А потом поняли, что он – просто высокомерный засранец. Девчонки попросили у него автограф, а он просто послал их, сказал, что ему не хочется раздавать автографы, потому что он устал. – Интонацией выделила последнее слово Лилит. – Том Джейсон пригласил его посидеть с нами в баре, а он заявил, что ему некогда и он не будет тратить время на такую фигню – у него, видите ли, забитый график! А еще в тот день, когда Лестерс соизволил поднять свой тощий зад и приехать на риторику, – продолжала возмущенно подруга, – нас распределяли по группам для сдачи финального проекта. Он попал в группу с Лексой Роджерс и Моникой Браун и в итоге ничем им не помог! Даже телефон свой не оставил, чтобы они смогли с ним связаться. Сказал, никому не дает номер. Девчонкам пришлось все делать самим! Зато за их счет он получил высокую оценку по классу риторики. Мерзкий тип, – подытожила Лилит. – Думает, раз сыграл пару хороших ролей, то лучше всех нас вместе взятых.

– Да уж, взгляд у него неприятный, – соглашаюсь я, хотя отчасти понимаю этого Дастина. У знаменитостей действительно плотный график, а стоит им появиться в общественном месте или дать номер телефона, так их начинают доставать. Но этот эпизод с девчонкой-фанаткой, которую он отпихнул от себя, не шел из головы. Мог бы помочь встать.

Я озвучиваю эту мысль, а Лилит продолжает:

– Сначала я не понимала, почему он выбрал именно Хартли, а не, скажем, Королевский колледж искусств. А потом поняла – там бы подобное не сошло с рук. Ему пришлось бы пахать столько, сколько и нам.

Лестерс раздражает ее не только своим заносчивым поведением. Как я говорила, подруга много работает, чтобы оплатить учебу в Хартли, и много учится. А он просто откупился деньгами, чтобы приезжать сюда раз в месяц.

– Если он такой популярный, зачем ему учиться? Чтобы через несколько лет в его биографии в Википедии было указано, что он закончил Хартли? Или он просто не очень хороший актер? – спрашиваю я.

– Ну, надо признать, он неплохо играет, – неохотно говорит Лилит. – У него куча премий. В этом году его даже номинировали на «Оскар». Правда, малыш Дастин его не получил, ха-ха-ха! – злорадно, как злодей из комиксов, смеется она. – В Хартли он сунулся для понтов. Он вообще любит пиар. К примеру, взять его отношения с Марго Белл.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Актриса. Второсортная, но хорошенькая. Смогла пробиться наверх. Ты ведь понимаешь, как это делают те, у кого мордашка ничего и силиконовая грудь? – с отвращением, не меньшим, чем у Лестерса на лице, спрашивает Лилит.

Я понимаю. Для многих путь наверх через чью-то постель – незазорный. Но я и Лилит придерживаемся другого мнения.

– И во-о-от такая задница. Настоящее седло!

Судя по тому, как широко развела в стороны руки подруга, пятая точка у этой дамы действительно впечатляющая. Сложно сдержать смех, если воображение развито слишком сильно. Мне в голову приходит картинка, как Лестерс сладко спит на этой самой заднице, подложив под щеку ладошки. Я делюсь этим с подругой, и мы смеемся. У обеих это нервное.

– Они встречались три года, с момента съемок в «Беглеце», а теперь папарацци узнали, что они расстались. И даже видели Лестерса с новой девушкой, – продолжает просвещать меня Лилит. – Кто-то решил, что она – студентка Хартли. Кто вообще станет встречаться с этим заносчивым козлом?!

Снизу вновь слышатся невразумительные вопли. «Дастин!!!» – разбираю я имя актера, пока укладываю гитару в чехол.

– А по-моему, многие станут, – справедливости ради замечаю я, укладывая гитару рядом с собой на плиту. – Он знаменитый и красивый.

– Вот ты бы хотела его поцеловать? – зачем-то спрашивает Лилит.

– Нет, – спокойно отвечаю я. – С какого перепуга он мне сдался?

– Он же знаменитый и красивый, – передразнивает меня подруга.

– И мерзкий. Слушай, мне надоело говорить об этом типе. – Я вновь смотрю на время – до экзамена еще три часа.

Лилит не успокаивается:

– Нет, ну представь, как знаменитый и красивый язык влажно и сладко облизывает твои губы и страстно проникает в рот, начиная…

– Эй, что за фигня? Молчи! – перебиваю я ее, а она лишь злорадно смеется, пытаясь описать наш поцелуй как можно более непристойно. На словосочетании «щекочет гланды» я закрываю ей рот рукой. Лилит пытается отбиться, но я сильнее.

– Слушай, Бэйкер, хватит нести чушь, – говорю я. – Не нервируй меня перед экзаменом.

– Ладно-ладно, не буду, отпусти, – вздыхает подруга. И опять начинает хихикать. – А я однажды читала фанфик про Лестерса и Гектора.

– Лорд Гектор? – поднимаются у меня брови. Я не фанат фанфикшна, единственное исключение – любимый «Гарри Поттер», в этом фэндоме есть годные работы. Но читать фанфики про реально существующих публичных людей мне еще не хочется.

У Лилит вкусы другие – она не прочь почитать романы, будоражущие воображение.

– Да-а-а, – с хитрой улыбочкой протягивает подруга. – Между прочим, эти фанфики все больше набирают популярность.

Мне становится жаль брутального мрачного Гектора, вокруг которого всегда толпы женщин, а в характере стопроцентно доминирует анимус, задвигая аниму далеко в темный угол. Лестерса не жалко – мне безразлично.

Подруга задорным голосом рассказывает историю пылких чувств с налетом садомазо альфы Гектора и гаммы Дастина, в отношения которых неожиданно и весьма коварно вмешивается бета Октавий – барабанщик «Красных Лордов».

Очень сложно. Очень.

– Между прочим, говорят, что Лестерс неадекватный– продолжает сплетничать Лилит.

– Погоди, он же встречался с… Забыла имя, в общем, с Силиконовой долиной, у которой вот такое седло, – пародирую я подругу, широко разводя руки в стороны.

– Ну, может, он и по тем, и по другим. Откуда мне знать?!

– Лилит, с тобой точно все хорошо? – говорю я с издевкой, наслушавшись о любовных хитросплетениях этих троих. – Зачем ты это читаешь? И зачем это должна знать я?!

– Это забавно, – пожимает она острыми плечами. – Я читаю разные вещи для общего развития…

– Или деградации, – вставляю я, но она делает вид, что не слышит.

– …а вот другие творят всякую фигню в реальности. Вот, между прочим, в тот раз, когда к нам приезжал Великий Актер, – все никак не может успокоиться Лилит, – Роуз и Вэнди стащили у него ручку и какой-то кулон, чтобы потом продать на сайте.

– На каком еще сайте? – мне хочется сделать фейспалм. Они идиотки?

– Сайт с вещами знаменитостей. Чаще всего, конечно, сворованных. Между прочим, они за это получили нехилые бабки. А вот если бы им удалось украсть его трусы, так вообще бы миллионерами стали. И потом.

– Хватит о нем болтать, достало, – говорю я. Мне действительно надоело.

Только Лилит открывает рот, чтобы сказать мне что-то еще, как вдруг позади нас раздается какой-то шум, мы синхронно оборачиваемся и видим перед собой самого Дастина Лестерса.

Вид у него не сказать что довольный, черные брови сведены, и между ними вертикальная морщинка, в глазах – ярость, по скулам ходят желваки.

Кажется, он все слышал.

И про трусы, и про Гектора, и про проникающий внутрь язык.