Читать книгу "Небесная музыка. Луна"

Возможно, это было самонадеянно, но разве могут мечты быть иными? Мои мечты были огромными, как небо, и яркими, как солнце.

Однако следовать советам мисс Вудс не вышло. Я довольствовалась лишь ее уроками, выступлениями в местном юношеском оркестре и теплыми словами экзаменаторов, когда приезжала сдавать экзамены на тот или иной уровень. Я жила не в столице и не в мегаполисе, а в отдаленном районе у самого побережья, в небольшом городке с населением семьдесят тысяч человек. Учеба в Нью-Корвене была для меня недосягаемой высотой – моя семья была не слишком богата, чтобы отправить меня учиться в столицу или же вовсе переехать туда. Я прекрасно понимала это и считала, что частных уроков с мисс Вудс и собственного упорства мне хватит, чтобы воплотить свою мечту в реальность. В детстве и в подростковом возрасте я была слишком наивной и думала, что весь мир полон любви, добра и справедливости. То, что я легко сдавала экзамены, порою перепрыгивая уровни, вселяло в меня надежду на то, что я так же просто смогу поступить в Школу Фэрланд.

Я была такой глупой.

С бабушкой и дедушкой мы жили в небольшом двухэтажном домике, единственным плюсом которого был вид на море. Иногда с нами жила мать. Ей было плевать, что со мной происходит, – казалось, я для нее никто. Она редко появлялась дома, предпочитая проводить время с сомнительного вида дружками, которых я разделяла на две категории: одни любили выпить, вторые – покурить. Иногда мать пропадала на несколько месяцев, и от нее не было ни слуху, ни духу. А когда возвращалась – потрепанная, молчаливая, с сухими безразличными глазами, – то я старалась не попадаться ей на глаза, потому как мать отчего-то считала, что именно я виновата в неустроенности ее жизни. У нее не было постоянной работы, не было денег, не было особого желания их зарабатывать, зато имелась непреодолимая тяга к алкоголю и длительным депрессиям.

В моей жизни мать не принимала ровно никакого участия. Она родила меня, обвинила в том, что я сломала ее судьбу, и забыла. Я даже никогда не называла ее мамой – только по имени, Дорин. Что касается отца, то я и вовсе его не знала, и, кажется, мать сама не знала, кем бы он мог быть, – слишком много мужчин было в ее жизни. Моим воспитанием занимались бабушка и дедушка, сполна заменившие родителей, однако если они и понимали, что мне нужно дополнительное музыкальное образование, то ничего не могли поделать – довольно много денег уходило на лекарства болеющей бабушки и выплату долгов матери. Я была рада тому, что они, заметив мою тягу к музыке, отправили меня на частные уроки к мисс Вудс – для нас и это было недешево. Бабушка, дедушка и Мэг верили в меня, и это было огромным стимулом.

Уже став более взрослой, я начала размышлять, почему моя мать была такой – отстраненной, холодной, без того самого материнского инстинкта, о котором столько говорят. Почему любила алкоголь и сомнительные приключения, почему ни к чему не стремилась и жила одним днем. Судя по рассказам родственников, а также видео и фотографиям, оставшимся со времен ее юности, мать была совсем другой: красивой, веселой, яркой. И тоже занималась музыкой. Я видела несколько старых видео, на которых она играла на гитаре, находясь на сцене. Кроме того, мы были очень похожи внешне – цвет волос, скулы, форма носа и губ, даже веснушки – все досталось мне от нее. Только глаза у Дорин были светлыми, а у меня – темными.

В семнадцать лет она встретила человека, который разбил ей сердце, – так говорила бабушка в редкие минуты откровенности. А через полтора года она родила меня, но от того ли человека – неизвестно. После родов Дорин… скатилась, как бы печально это ни звучало.

Все детство я пыталась понравиться матери, однако каждый раз она отталкивала меня. Когда мне было лет восемь, она в очередной раз приехала домой после почти полугодового отсутствия и, увидев, как я играю в певицу, подпевая известной рок-группе, выступающей по телевизору, внезапно пришла в ярость. Дорин схватила утюг и попыталась отхлестать меня шнуром. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не вмешательство дедушки.

С тех пор все мои робкие детские порывы привлечь внимание Дорин и доказать, что я – хорошая, исчезли без следа. Меня не существовало для той, которая называлась моей матерью, но и матери для меня больше не было. Были любимая бабушка, Мэг и мисс Вудс.

В средней школе мои занятия музыкой с ней продолжились, и я старалась изо всех сил, однако при этом меня нельзя было назвать забитой девочкой, живущей в своем маленьком крохотном мирке. Напротив, я занималась в школьной команде по легкой атлетике, ходила в театральный кружок, ездила в музыкальные лагеря, имела множество друзей и вообще чувствовала себя счастливой, несмотря ни на что. Я была активным и подвижным подростком, который постоянно влипал в какие-то забавные и глупые ситуации. Я сбивала на скейте полицейского, воровала яблоки в саду миссис Бойд, сбегала по ночам из дома на поиски кладов и вечеринки, а однажды на спор прогулялась в полночь по старинному кладбищу, выиграв двадцать пять долларов. Я обожала розыгрыши и подставы, была без ума от рок-музыки и красила волосы в розовый и голубой. Энергии во мне было хоть отбавляй, да и позитива тоже. Единственное, я не стремилась завязывать отношения с мальчиками. Для них я была для них своим парнем, с которым можно было круто провести время, классно потусоваться на вечеринке, сходить на футбол или улизнуть в соседний город на опен-эйр. Меня это устраивало – отношения мне были не нужны, и в этом отчасти тоже была виновата мать с ее вечными непонятными дружками.

К тринадцати годам моей страстью стала акустическая гитара. Я нашла ее на чердаке во время летних каникул и вдруг как-то сразу поняла для себя, что гитара – это мое. Я довольно быстро освоила ее, научилась настраивать и стала подбирать на ней разные мелодии. К тому времени я слушала очень много современной музыки, основной упор делая на рок, и мечтала, что однажды начну исполнять что-то свое. Так я стала пробовать сочинять свои песни, поначалу подражая любимым группам и много импровизируя. А потом решила искать свой собственный стиль и звучание. Я пела и играла на гитаре все свободное от учебы время. Кажется, все наши соседи свыклись с тем, что им постоянно приходится слышать мой громкий голос. Мне удавалось совмещать и гитару, и фортепиано, кроме того, я все так же занималась вокалом.

Когда мне было четырнадцать, я собрала свою первую группу. Она называлась «Восточный первый» и состояла из трех человек. Я пела и играла на гитаре, Кэтти Мэллинг, моя подружка, пыталась освоить бас-гитару и быть похожа на мисс Ли из легендарного женского коллектива «Крейзи стрит», а Джон Льюис мучил барабаны. То, что мы исполняли, было настоящим позором, но это приносило нам несравненное удовольствие. Группа «Восточный первый» просуществовала целый год, и венцом нашего успеха стало выступление на выпускном средней школы, в которой мы и обучались.

Потом я играла еще в парочке местных гаражных коллективов с ребятами, которые, как и я, обожали рок. По большей части мы делали каверы на любимые песни или же исполняли то, что писала я. При этом мы больше веселились, нежели занимались музыкой, и меня это со временем начало порядком раздражать. Парни мечтали о том, что мы станем настоящими рок-звездами с сумасшедшими фанатами, концертами на лучших площадках мира и огромной кучей бабла. В какие-то моменты они даже вели себя как рок-звезды, забыв, что мы – кучка подростков из провинциального городишки. При этом они так насыщались своими мечтами, что потом ничего не делали для того, чтобы мечты стали реальностью. Им хватало фантазий.

В фантазиях не нужно работать целыми сутками как проклятые. Не нужно идти против мнения большинства – щелчок пальцев, и все препятствия позади, а ты – король мира.

В фантазиях не совершают ошибок.

Фантазии круче реальности. Ярче. Опаснее.

Тогда я и поняла, что фантазии – это как мираж в пустыне. Идти вслед за ними в поисках колодца опасно.

Я совершенно точно осознала это, когда последняя команда – «Синие шипы» – распалась, потому что басист, возомнив себя вторым Джоном Энтвистлом или Фли, перестал прислушиваться к мнению остальных, сделал все по-своему и провалил концерт в клубе – единственный шанс на то, что нас заметит босс из звукозаписывающей компании. После этого парни подрались, и дороги «Синих шипов», не успев толком соединиться, разошлись в разные стороны.

Слава, деньги, восхищение – все это, конечно, круто. Кто откажется от этого по доброй воле? Только сумасшедший! Но я хотела творить не ради чего-то материального, я хотела творить ради самой музыки, ради своей самореализации, потому что этого требовала часть меня. Музыка тоже была частью меня – моей кровью, моим дыханием, моим пульсом. Она была моим небом. Уже став взрослее, я поняла, что популярность и богатство куда охотнее приходят к тем, кто всецело отдается творчеству и готов пахать ради него, а не к тем, кто ставит перед собой цель заработать через искусство.

Никто из тех ребят, с кем я пыталась делать музыку в далеком подростковом возрасте, не стал заниматься ею дальше. Кто-то пошел работать, кто-то поступил в колледж, а кто-то рано женился, и все мысли о музыке были напрочь отбиты бытом.

Я пошла дальше. Я решительно хотела дойти до конца и как одержимая занималась, все больше и больше делая упор на собственные песни. Именно тогда музыка все чаще и чаще стала приходить ко мне в первые минуты после сна. Это было удивительно, но закономерно.

Школа музыки Фэрланд ждала меня – я знала это и усиленно готовилась к экзаменам, все еще считая, что упорство и талант дадут мне победу.

Мои занятия музыкой радовали бабушку и дедушку, которые хотели, чтобы я нашла свое место в жизни, и ужасно раздражали мать, которая к тому времени стала появляться в доме все реже и реже. И я была этому рада. Появление Дорин в нашем доме начинало меня все больше и больше раздражать, хоть я и пыталась игнорировать ее. Но со временем это получалось делать все хуже. Если я смирилась с тем, что матери плевать на меня, то с тем, что бабушка и дедушка обязаны оплачивать ее многочисленные долги, я смириться не могла. И молчать тоже не могла – больше не была ребенком, вечно ждущим появления мамы. Между нами начались конфликты, которые чаще всего приводили к скандалам.

– Что, хочешь стать знаменитой? – как-то поздним туманным вечером спросила она меня, сидя на крыльце с бутылкой пива в руках. Я возвращалась домой со дня рождения школьной подружки. Мы заказали пиццу, выпили домашнего вина, а потом я целый вечер играла на гитаре около костра прямо во дворе и пела. Это нравилось другим людям – я ловила на себе восхищенные взгляды, улыбалась, когда мне хлопали приятели, вдохновлялась теплыми словами… Потом, правда, приехала полиция – кто-то из соседей вызвал ее, увидев костер, и нам пришлось спасаться бегством. Но настроение все равно было отменным. Однако всего несколько слов матери, и оно стремительно поползло вниз.

– Хочу, – ответила я и, увидев, как иронично расплылись губы Дорин в ухмылке, сказала с вызовом: – А что, нельзя?

– А что, получится? – поинтересовалась мать, хрипло рассмеялась и небрежно выпустила густой дым изо рта. Она не была слишком пьяна, чтобы я просто прошла мимо, не обращая на нее внимания.

Во мне словно взорвалось что-то и опалило разум.

– Получится, – сказала я, стоя напротив нее с зачехленной гитарой за спиной. И добавила то, чего она не ждала: – Ведь я – не ты.

Всего четыре слова – и она взбесилась, как ведьма, потому что это были не слова, а ядовитые стрелы, попавшие в старую рану. Мать набросилась на меня и стала трясти, как грушу, попыталась ударить по лицу, прижав к стене дома.

– Не смей так говорить! – кричала она. – Ты не имеешь права так говорить, свинья! Вы испортили мне жизнь! Ты и твой сумасшедший ублюдок-папаша!

Я сумела отпихнуть ее в сторону – так, что она не устояла на ногах.

– У тебя ничего не получится, крошка, – сказала мне Дорин с бессильной ненавистью и расхохоталась. Не выдержав, я бросилась в дом. На следующий день она ушла вместе со своим очередным дружком, и я видела ее лишь на похоронах. Дважды – на бабушкиных и на дедушкиных.

Бабушка ушла неожиданно сразу после моих экзаменов в старшей школе, когда я собиралась ехать на прослушивание в Школу Фэрланд, уверенная, что меня возьмут. Через месяц не стало дедушки – он не смог пережить потерю. Ушел во сне.

И меня тоже не стало. Если бы мое сердце можно было разделить на три части, две из них растворились бы. Те, кто заменил мне родителей, ушли в вечность.

Два погасших солнца. Два выстрела в голову. Две незаживающие раны.

Так внезапно я осталась одна. Наедине с пустотой. Лицом к лицу с неизвестностью. За руку с болью.

Наверное, если бы не Мэг, я бы сошла с ума. Тетя перебралась вместе с сыном – моим братом Эшем – в наш дом, поняв, что я наотрез отказываюсь переезжать к ней. И была со мной все то время, когда мне было плохо. Ее поддержка помогла мне вылезти из глубокой ямы отчаяния и взять себя в руки.

А еще меня спасла музыка.

Бабушка с дедушкой хотели, чтобы у меня все получилось, твердила я сама себе, и я не должна подвести их. Я не стану такой, как мать, не опущу руки и не опущусь сама – пойду только вперед. Не отступлю. Я говорила все это себе часами, включая на полную громкость музыку в наушниках – то бессмертную классику, то рок с тяжелыми риффами, то завораживающий соул. И музыка – самая разная музыка – постепенно вернула меня к прежней жизни.

На прослушивание в Школе музыки Фэрланд я не попала из-за похорон. Кроме того, не успела и в Королевский колледж искусств. Оставался лишь третий вариант – Хердманская национальная музыкальная школа, находящаяся не в Нью-Корвене, а неподалеку от второго крупнейшего города страны – Хердмангтона. Она входила в состав известного Хердманского университета, из стен которого вышло множество нобелевских лауреатов и обладателей «Оскара», однако я не слишком сильно хотела учиться там. И дело было не в том, что эта школа находилась на другом конце страны, а в том, что в ней слишком большое внимание отдавалось изучению академической музыки, а современные тенденции фактически не учитывались. Хердманская школа была хороша для исполнителей, планирующих играть в оркестрах филармоний, а не на стадионе в составе рок-группы. А еще она была ужасно дорогой.

Мэг сказала, что я не должна сидеть дома, обязательно должна попробовать.

– Ты обязана что-то сделать, Санни, – говорила она мне. – Ты не можешь сидеть сложа руки. У тебя талант – не зарывай его в землю, учись!

Она не слишком сильно разбиралась во всех тонкостях обучения музыкальным искусствам и настроена была решительно. Кроме того, мисс Вудс поддержала эту идею. И я поехала.

И не поступила.

Тогда я даже не знала, радоваться этому или нет. К тому моменту мои чувства все еще были в некоторой заморозке. И все казалось нереальным.

Зато я поступила в Школу искусств Джея Хартли – это получилось совершенно случайно. Я возвращалась домой из Хердмангтона как раз во время прослушивания и зачем-то подала заявление. При этом мне неожиданно дали стипендию, покрывающую расходы на обучение. Я на такое даже и не рассчитывала – невероятная удача! И решила остаться. Если честно, при выборе вуза я даже не рассматривала это учебное заведение – мне оно казалось средним. По словам мисс Вудс, да и по мнению большинства аналитиков, Школа Хартли не входила в тройку лучших в стране в области музыки. Нет, она пользовалась определенным уважением, в ней обучались многие талантливые люди, ставшие впоследствии знаменитыми, в нее приезжало поступать большое количество студентов, особенно из Азии, однако музыкальное отделение Хартли не было так широко разрекламировано, как Школа Фэрланд. Зато драматическое, например, имело куда больший вес.

Я поступила в класс гитары, не забывая посещать и класс по вокалу, а затем, через год, выбрала специализацию на факультете музыкального мастерства. Я училась, подрабатывала в библиотеке и в кафе, много практиковалась, постоянно засиживалась в репетиционном зале, и время летело быстрее, чем ветер, излечивая мои раны. Первый год я жила в общежитии, но, как оказалось, дешевле было снимать жилье. И с третьего семестра я, Кирстен и Лилит переселились в квартиру, оплату которой делили на троих.

В это же время я познакомилась с классными ребятами из Хартли. Сначала мы вместе занимались учебным проектом, а потом решили вместе и играть. Нас было четверо – я, Чет, Оливер и Нейтан. Две гитары, бас и барабаны. Классика. Наша группа называлась «Связь с солнцем». Впервые я была в коллективе с теми, кто ценил музыку, а не гипотетические деньги и известность. Мы много экспериментировали со стилем и направлением, искали свое звучание и делаем это до сих пор. У нас есть общая мечта – записать и выпустить полноценный альбом, благо, что материала множество. Мы хотим найти своих слушателей и активно работаем в этом направлении: много репетируем, выступаем на студенческих концертах и в небольших клубах. У нас даже есть небольшое количество постоянных слушателей и скромный, но шумный фан-клуб Чета, покорителя женских сердец. Весной мы участвовали в музыкальном конкурсе «Твой рок», проводимым известным звукозаписывающим лейблом «Биг-Скай Рекордс», и без проблем прошли первый отборочный тур – он заключался в том, что нужно было прислать домашнюю запись своего выступления. Нас приглашали на второй тур – играть перед жюри, однако Оливер попал под машину и находился в больнице, а выступать без барабанщика мы, естественно, не могли. Делать замену не стали – во-первых, не успевали отрепетировать с новым человеком, во-вторых, решили, что это будет неправильно по отношению к нашему другу, и единогласно отказались от конкурса. Но веру в себя не потеряли! Я боюсь загадывать, но надеюсь, что после окончания Хартли, когда дипломы будут в наших руках, мы раскрутимся. И верю, что однажды мы станем настоящими звездами.

Небосклон музыки, жди нас!

С этими мыслями я спотыкаюсь и едва не лечу прямо в лужу, однако все же нахожу силы устоять на ногах.

Перед тем как забежать в вагон метро, я смотрю на часы – времени до экзамена еще навалом.

…музыку требует тишина.

Но мои руки завязаны, голос пуст.

Жизнь кем-то высшим предрешена,

Жизнь – это высшее из искусств.

Глава 2. Небо в твоей голове

– Сколько тысяч перьев должно быть в крыльях, чтобы я смогла взлететь?

– Ты должна поверить в небо. Тогда оно поднимет тебя без крыльев.

Кампус Школы искусств Хартли находится в сердце Вест-Чарлтона, одного из самых известных кварталов боро Кентон-таун. Все десять учебных зданий и парочка административных расположились на авеню Бернарда, рядом с оживленной 111-й улицей и Нью-Корвенским музеем современных искусств, по соседству с несколькими другими именитыми университетами.

Вест-Чарлтон никогда не засыпает. Днем здесь всегда множество вечно спешащих куда-то студентов. Они перебираются из одного корпуса Хартли в другой, или спешат в основное общежитие, расположенное неподалеку, или ищут места, чтобы перекусить между занятиями. Иногда устраивают небольшие концерты прямо на улице или в Грин-Лейк-парке. И все совершенно разные – с разным цветом кожи, разрезом глаз, прическами, одеждой, порою совершенно немыслимой. С разными музыкальными инструментами. Ночью просыпаются бары и пабы, стыдливо прячущиеся в светлое время суток, чтобы начать сиять неоновыми огнями рекламы, стоит тьме опуститься на город.

Я люблю это место – все эти узкие изящные улицы, заполненные людьми, невысокие исторические здания с романтичными фасадами, украшенные классическими мраморными портиками, колоннами и причудливым орнаментом, которые удивительным образом сочетаются с элементами ар-деко и модерна. Люблю особый дух творчества, витающий от окна к окну, хоть и не сразу поняла и приняла его. Мне так хотелось учиться в Кёрби-центре, что лишь спустя несколько месяцев я смогла почувствовать всю прелесть этого района, упирающегося в сочную зелень тихого Грин-Лейк-парка.

Вест-Чарлтон – небольшой островок кипящей жизни, окруженный каменными монстрами – холодными небоскребами деловых кварталов, которые выглядывают из-за домов и высокомерно посматривают на вас из-за крыш. Моей особой нелюбовью пользовался самый высокий из небоскребов на севере – штаб-квартира «Крейн Груп». Это уродливое серое сооружение, напоминающее спираль и мечтающее проткнуть декоративными шпилями облака, по какой-то нелепой причине называли архитектурным шедевром – использовался какой-то инновационный способ строительства.

Едва я выхожу из метро, как «шедевр» бросается мне в глаза. Кажется, здание живое и задумчиво разглядывает меня. Я для него – что муравей. Иногда я думаю, каково это – жить или работать на такой высоте? Так далеко от остальных? И кем нужно быть, чтобы попасть туда? Ответа я не нахожу. Знаю лишь то, что работа в «Крейн Груп» считается престижной, а в совет директоров входят богатейшие люди. Однажды, лет десять назад, будучи мелкой, я увидела документальный фильм про основателей «Крейн Груп» – Николаса Мунлайта и Клинта Уилшера. Даже тогда, когда я была не в силах познать все грани социального различия, меня поразило то, как они жили. Меня поразила не роскошь, а власть, которую они могли черпать горстями, будто воду. «Если у тебя есть власть, у тебя есть все», – сказал кто-то из них, и почему-то эти слова врезались в мою память. Я знала лишь одну власть – власть музыки. Власть денег была для меня неведома. И чужда.

Я пересекаю дорогу, широким шагом миную ряд галерей, мастерских, дизайнерских студий, прохожу несколько бутиков, ресторанов и роскошную пятизвездочную гостиницу, около которой тусуются чьи-то фанаты. И заворачиваю за огромный дом с чугунными декоративными элементами – местную достопримечательность, построенную в конце прошлого века известным архитектором; когда-то это был дом графа Ноэля Гэмфри, затем тут располагался публичный дом для состоятельных джентльменов, а потом – популярный универмаг, который работает до сих пор. За ним и высится главное административное здание Хартли, окруженное лужайками, на которых сидит множество студентов. Кто-то утопает в учебниках, кто-то репетирует. У фонтана танцует красивая пара, и кажется, что их ноги просто скользят по мягкой траве, но я знаю, что за каждым отточенным движением скрываются сотни часов тренировок, десятки падений и огромное множество разочарований.

Мы постоянно разочаровываемся.

Когда поступаешь, ты переполнен энтузиазма, и кажется, что учеба будет даваться просто, а ты станешь лучшим. Но одно дело быть лучшим в небольшом городке, а другое – в Хартли, где у каждого есть свой послужной список и награды. Тут талантливы все, и ты перестаешь чувствовать себя исключением. Преподаватели постоянно напоминают тебе, что ты должен трудиться до седьмого пота, чтобы добиться чего-то, и чужие победы тоже напоминают об этом. Ты не хочешь отставать и быть хуже, ты рвешься вперед, но постоянно понимаешь, что не был так хорош, как мог бы. Разочаровываешься – на постоянной основе.

Но разочарования бывают разные. Если мимолетные – это нормально. Просто нужно встать и идти дальше, и снова пытаться, искать, репетировать… А если длительные, перерастающие в депрессию, – тогда дела плохи. Возможно, тебе не место в Хартли.

Как говорит мой профессор, мистер Гринберг: «Талант ничего не решает, только труд и упрямство. Но если ко всему этому у тебя есть хоть капля таланта, считай, что тебе повезло. Можешь и гением стать». Я надеялась, что у меня есть и то и другое.

И, черт возьми, я сегодня сдам экзамен по гармонии пятого уровня! И это будет последний класс по гармонии в моей жизни.

Я иду дальше – экзамен в соседнем здании, старом, но недавно отреставрированном, в тридцатых и сороковых там был фешенебельный отель, а сейчас обучаются музыке. По пути я здороваюсь со знакомыми. Вид у большинства замотанный.

– Санни! – уже почти дойдя до нужного здания, слышу я свое имя и оборачиваюсь. Ко мне подбегает улыбающийся брюнет: его волосы коротко подстрижены, одна бровь рассечена старым шрамом, на руках – цветные тату-«рукава». Это Чет, наш басист. За его спиной тоже чехол с гитарой.

– Здорово, – улыбается он мне, и я возвращаю ему улыбку. Чет красивый и, как говорит Лилит, опасный. У него классические черты лица, обаятельная улыбка и смеющиеся темные глаза с хитринкой. А еще – беззаботная харизма, он – душа любой компании. Чет способен на сумасшедшие поступки и ничего не боится. А еще он высок и в меру накачан – широкий разворот плеч и кубики на загорелом торсе.

Чет – Классический Плохой Мальчик. Его обожают Классические Хорошие Девочки. Хотя и Стервы не обходят стороной. От женского внимания у Чета просто отбоя нет! Каждый месяц – новая подружка.

Конец семестра берет свое и над ним – под глазами темные круги, а вид – сонный. Нам всем хочется выспаться.

– На экзамен? Ты же последний сдаешь, верно? – спрашивает он. Наши кулаки привычно ударяются в знак приветствия. Чет клевый, если в него не влюбиться, разумеется.

Из-за конца семестра «Связь с солнцем» не собиралась вместе уже недели две – время у всех просто забито. Сессия – это святое.

– Верно, – киваю я и морщусь: – Гармония. Класс профессора Бланшета.

В темных глазах приятеля появляется сочувствие. О нраве профессора Бланшета ходят легенды. Вообще, если честно, преподы редко ругают или делают замечания, чаще хвалят – им не слишком охота связываться с бюрократическими проволочками, ведь любой студент может написать пару бумажек на преподавателя в учебном отделе. Но есть исключения, те профессора, которым позволено все, ввиду их всеобщего уважения, чаще всего, мирового. Профессор Бланшет – из таких. Он известный композитор. Идя к нему в класс, я думала, что наберусь знаний, а в итоге к знаниям комплектом идет жуткая нервотрепка. Профессор Бланшет в течение всего семестра задавал огромные домашки, а его проекты и лабы – просто жуть.

– Да ничего, чувак, сдашь, – ободряюще хлопает меня по плечу Чет.

– Конечно, сдам. А у тебя что? – спрашиваю я.

– Ансамбль, – точно так же морщится Чет. По его словам, он играет с какими-то придурками в ансамбле ритм-секции. – Мы не ездили домой, репетировали всю ночь.

Он зевает, прикрывая рот кулаком. Я его понимаю – пару дней назад мне тоже пришлось оставаться на ночь в одном из репетиционных помещений. В конце семестра, как правило, они битком забиты, и нужно записываться заранее. Сильно заранее. Половина школы просто ночует в учебных зданиях Хартли. А те, кто не смог вовремя попасть в ансамблевые комнаты и репетиционные кабины, занимаются прямо в коридорах. Поэтому в Хартли всегда очень шумно. Звуки инструментов и голоса сливаются воедино.

Чет весело рассказывает о том, как сдавал экзамен по специализации, я смеюсь – мы бы болтали еще пару часов, но обоим пора.

– Удачи тебе, – говорю я на прощание. – И выпей кофе, что ли. Когда я на тебя смотрю, тоже начинаю хотеть спать.

Чет ухмыляется и снова зевает.

– Я могу тусоваться двое суток и не хотеть спать. Но когда готовлюсь к экзам, с трудом провожу на ногах одну ночь.

– Сомнительное достижение, – хмыкаю я. – Ладно, Чет, мне нужно бежать. Удачи!

– Удачи, – повторяет он за мной и по привычке улыбается хорошенькой скрипачке, проходящей мимо. – На каникулах будем репетировать до упора.

Он ветреный бабник, но хороший музыкант. Музыка для него – это все. Бас-гитару он любит больше, чем всех своих бывших вместе взятых.

Мы прощаемся и идем в разные стороны.

Первый экзамен длится несколько часов и проходит гладко, несмотря на мои страхи, да и профессор Бланшет в хорошем настроении. Я получаю высокую оценку, но я усердно работала весь семестр: делала домашние задания, хорошо писала проверочные работы, сдала финальный проект… Оценка по классу гармонии складывается из всего этого, и у меня – высший балл. У одной из немногих. И мне кажется, что я свечусь от радости.

– Я вижу в вас потенциал, мисс Ховард, – скупо роняет профессор Бланшет. Он сидит за столом, сложив короткие ручки на выпирающем животе, и смотрит на меня из-под стекол узких очков. Выражение лица профессора почти всегда одинаковое – как будто бы он разглядывает протухшее мясо, по которому ползают мухи.

– Спасибо, профессор, – улыбаюсь ему я. Слышать подобное неожиданно, но приятно.

– Не то чтобы вы были гением, до этого вам далеко, – тут же слышу я в ответ, и темные пронзительные глаза смотрят на меня из-под очков внимательно, даже оценивающе. – Но, если вы усердно будете работать, получится толк. Кхм.

Куда еще усерднее!

Кирстен смеется, что я из панк-рок-девчонки стала заучкой.

– Мне было очень приятно работать с вами.

– Бросьте, – машет он пухлой рукой. – Кому в здравом уме будет приятно со мной работать? Впрочем, я искренне желаю вам, мисс Ховард, успехов на профессиональном поприще. Жаль, что вы выбрали гитару, а не, скажем, композицию в качестве специализации. Тогда бы мы с вами встретились на занятиях по гармонии шестого и седьмого уровней.

Кажется, мои глаза чуть расширяются от ужаса – такая перспектива мне не по нраву! Профессор замечает это и почему-то улыбается – чуть ли не впервые за все это время, что мы знакомы.

– Не понимаю я этот ваш рок – куда ему до джаза? – ворчливо говорит он. – Но раз вы выбрали этот путь – желаю успехов, моя дорогая.

Я искренне благодарю профессора и на мгновение даже начинаю сожалеть, что наши занятия прекратятся. Но только на мгновение!

Уже через минуту я вылетаю в коридор, довольная, как сытый аллигатор, и направляюсь на одну из лужаек, обставленную по периметру лавочками, – основное место сбора студентов. Его называют «Фонтан» из-за находящегося посредине лужайки белоснежного фонтана-статуи Эвтеперы – музы музыки. Она стоит на пьедестале, и у ее ног льется вода. Это не просто обычный фонтан, а настоящий памятник культуры, хоть и совсем небольшой. Почти тридцать лет назад его создал легендарный скульптор Серхио Марко – это был подарок на выпускной его дочери, которая заканчивала Хартли. Эвтепера стала его последней работой – вскоре Марко погиб. Зато его скульптура продолжает украшать территорию кампуса. Я же говорю – искусство вечно! По крайней мере, живет куда дольше своих создателей.

Я обосновываюсь на свободной лавочке и втыкаю наушники – мне нужно морально отдохнуть после стресса. А спустя полчаса со мной рядом садится Лилит. Этим солнечным теплым днем она похожа на сумрачную тень. Черное строгое платье до колен, черные туфли на низком каблуке, черные ногти, черные волосы, обрезанные до плеч, черные внимательные глаза. Только кожа – идеально-фарфоровая. И белый кружевной воротничок. А губы – ярко-красные, будто вымазаны в свежей крови. Она выглядит холодно и не особо дружелюбно – в принципе, не только сегодня, но и всегда. Это ее драматический образ. Лилит – Королева драмы.